Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Народные сказки и легенды

ModernLib.Net / Сказки / Музеус Иоганн / Народные сказки и легенды - Чтение (стр. 31)
Автор: Музеус Иоганн
Жанр: Сказки

 

 


      Султан Осман тут же произвёл шейха в беи и пожаловал ему почётный кафтан. Пронырливый придворный поступил так же, как поступил бы на его месте любой царедворец во всех частях света: не задумываясь, он присвоил себе все заслуги и всё вознаграждение за работу, выполненную его работником, ни словом не упомянув о нём монарху. Приятель Киамель простодушно полагал, что и так сверх меры наградил садовника, увеличив ему на несколько асперов подённую плату.
      В день, когда солнце появилось над тропиком Козерога, что в северных странах означает начало зимы, а в Египте, с его мягким климатом, прекраснейшее время года, принцесса Цветок Мира вошла в приготовленный для неё сад и обнаружила, что он вполне отвечает её иноземному вкусу. Но, конечно же, его украшением была она сама. Куда бы не ступила её нога, – будь то каменистая аравийская пустыня или ледяные гренландские поля, – всё в глазах ценителей женской красоты превращалось в райские поля. Многообразие цветов, их произвольно смешавшаяся в необозримых рядах россыпь давали пищу одновременно и глазам и мыслям принцессы. Разглядывая различные сочетания цветов и придавая этим сочетаниям определённый смысл, она и в таком, казалось бы, хаосе видела порядок и смысл.
      По мусульманскому обычаю, когда дочь султана посещала сад, дежурные евнухи удаляли оттуда всех мужчин – рабочих, садовников и водоносов. Поэтому прелестная богиня – этот загадочный Цветок Мира – ради которой трудился художник, оставалась скрытой для его глаз.
      С каждым днём сад всё больше и больше нравился принцессе. Она посещала его по нескольку раз на день, однако общество евнухов, торжественно выступавших впереди неё, будто сам султан направлялся в мечеть на праздник Байрам, вскоре показалось ей обременительным, а так как принцесса иногда пренебрегала некоторыми обычаями своей страны, то стала приходить сюда одна, иногда под руку с подругой. Но лицо её всегда было спрятано под тонким покрывалом, а в руке она держала плетёную тростниковую корзиночку. Принцесса бродила по дорожкам сада и срывала цветы, из которых по привычке составляла аллегорические букеты – немые переводчики её мыслей – и раздавала их девушкам.
      Однажды утром, прежде чем воздух раскалился от огненных лучей солнца, когда роса ещё играла на траве всеми цветами радуги, она направилась в своё святилище насладиться живительным весенним воздухом. В это время садовник был занят тем, что вырывал из клумб увядшие цветы, заменяя их новыми, заботливо выращенными в цветочных горшках и только недавно расцветшими. Он так искусно закапывал их в землю, что казалось, будто эти цветы, как по волшебству, за одну ночь выросли прямо на клумбах. Этот ловкий обман понравился девушке и, раз уж она открыла тайну, как увядшие цветы ежедневно заменяются новыми, и убедилась, что в последних никогда не бывает недостатка, то ей захотелось использовать это открытие и дать садовнику указание, где надо заменить тот или иной цветок.
      Подняв глаза, Эрнст увидел перед собой девушку, показавшуюся ему ангелом, и догадался, что перед ним хозяйка сада. Будто окружённая небесным сиянием, она была несказанно прекрасна. От неожиданности горшок с цветком выпал из его рук и жизнь нежного растения трагически оборвалась, как в своё время жизнь господина Пилатра де Розье , хотя оба упали в лоно матери-земли. Граф стоял неподвижно и молча, как статуя, не проявляя признаков жизни, и если бы ему кто-нибудь вздумал отбить нос, как это обычно делают турки у каменных изваяний в храмах и парках, то он даже и не пошевелился бы. Но, когда девушка заговорила, открыв свои пурпуровые губки, её нежный голос привёл его в чувство.
      – Не бойся, христианин, – сказала она, – ты не виноват, что находишься здесь одновременно со мной. Продолжай своё дело и рассаживай цветы, как я тебе прикажу.
      – Роскошный Цветок Мира, – воскликнул садовник, – от сияния твоей красоты блекнут все краски этих цветов. Ты царишь здесь, как королева звёзд на празднике неба. Твой взгляд вдохновляет счастливейшего раба, готового целовать свои оковы за то, что ты удостоила его своим приказанием.
      Принцесса не ожидала такой смелости от раба, дерзнувшего открыть рот в её присутствии, и ещё менее – услышать от него что-нибудь любезное. Говоря с садовником, она смотрела больше на цветы, чем на него. Теперь же девушка удостоила его взглядом и удивилась, увидев перед собой красивого мужчину, подобно которому она не только никогда не видела, но и не представляла даже в мечтах.
      Граф Эрнст Глейхен славился мужественной красотой во всей Германии. Ещё на турнире в Вюрцбурге он был кумиром дам. Стоило ему поднять забрало, чтобы глотнуть свежего воздуха, как обладательницы прекрасных женских глаз теряли интерес к поединку отважных рыцарей. Все они смотрели только на него. Когда же он закрывал шлем, готовый продолжить бой, вздымались девичьи груди и бились тревожно сердца участием к прекрасному рыцарю. Пристрастная рука влюблённой в него племянницы герцога баварского увенчала его рыцарской наградой, которую молодой рыцарь принял с краской смущения. Правда, семилетнее заключение за решёткой темницы стёрло краски с его цветущих щёк и ослабило упругие мускулы, а в утомлённых глазах угас огонь, но пребывание на свежем воздухе, а также спутники здоровья – движение и труд – полностью возместили ему потерю. Он расцвёл, как лавровое дерево, что долгую зиму тоскует в оранжерее, но, с наступлением весны, распускает молодую листву, украшая себя прекрасной кроной. Принцесса, питавшая пристрастие ко всему иноземному, не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться прекрасным чужестранцем, не подозревая, что созерцание Эндимиона производит обычно на девушек совсем иное впечатление, чем произведение модистки, выставленное для обозрения на ярмарке в витрине лавки. Прелестными губками она отдавала приказания красивому садовнику, показывая, где и как рассаживать цветы, прислушивалась к его мнению и советам и беседовала с ним о садоводстве, пока не иссякла эта тема. Наконец, девушка покинула приятеля садовника, очень понравившегося ей, но отойдя шагов пять, вернулась, чтобы дать ему новое поручение, а потом, погуляв по извилистым дорожкам, вновь подозвала его к себе, задала несколько вопросов и указала, где сделать кое-какие улучшения.
      Под вечер, когда стало прохладнее, принцесса опять почувствовала потребность пойти в сад подышать свежим воздухом, а утром, едва солнце отразилось в зеркальной поверхности священного Нила, её снова потянуло туда посмотреть, как распускаются проснувшиеся цветы. При этом, она ни разу не упустила случая прежде всего посетить то место, где работал её друг садовник, чтобы дать ему новые приказания, и он всегда точно и с величайшим усердием их выполнял.
      Но однажды её глаза напрасно искали бостанги , расположение к которому росло у неё с каждым днём. Мелексала бродила по извилистым дорожкам сада, не замечая цветов, приветливо переливающихся многоцветием красок, будто бы желая обратить на себя её внимание. Она обошла каждый куст, осмотрела каждую ветку, подождала в гроте, но он туда не пришёл; обошла все беседки в саду, надеясь найти его там за работой или задремавшим, и заранее радовалась, воображая, как он смутится, когда она разбудит его. Но садовник словно провалился сквозь землю. Случайно ей попался на пути неуклюжий Вайт. Рейтар графа был настолько туп, что ни на какое иное дело, кроме разноски воды, не годился. Завидев принцессу, он со своими вёдрами тотчас же свернул в сторону, не желая попадаться ей на глаза, но она подозвала его и спросила, где бостанги.
      – А где же ему быть, – грубо ответил тот, – как ни в когтях иудейского знахаря, который вместе с лихорадкой скоро вытряхнет из него и душу.
      Услыхав это известие, прелестная дочь султана очень испугалась. От страха и горя у неё сжалось сердце. Она совсем не ожидала, что её любимец-садовник мог заболеть. Когда принцесса вернулась во дворец, придворные девушки заметили, что ясное чело их повелительницы омрачилось, словно зеркально-чистый горизонт, затуманенный влажным дыханием южного ветра, сгустившего в облака испарения земли.
      По дороге в сераль Мелексала нарвала много цветов, но всё печальных тонов, и связала их вместе с ромашками и ветками кипариса, явно выразив таким сочетанием своё настроение. То же самое повторялось каждый день, и это очень огорчало придворных девушек, горячо споривших между собой о возможных причинах тайной грусти их госпожи. Но, как всегда бывает на женских совещаниях, они не пришли ни к какому заключению, ибо хор их голосов производил диссонанс, в котором нельзя было различить ни одного гармоничного аккорда. Что касается графа, то чрезмерное усердие, с каким он предупреждал каждое желание принцессы, готовность исполнить всё, о чём она только случайно, полунамёком ни попросит, изнурили его непривычное к труду тело, и он свалился в лихорадке. Но искусство иудея – питомца Галена , – а, главное, здоровый организм графа преодолели болезнь, и уже через несколько дней он снова принялся за работу.
      Едва Мелексала увидела его, как радостное чувство наполнило её сердце, и дамский сенат, для которого грустное настроение госпожи так и осталось неразрешённой загадкой, единогласно решил, что, как видно, прижилось новое растение, которое до этого дня считалось погибшим, и в аллегорическом смысле они были не далеки от истины.
      Сердцем Мелексала была ещё так невинна, будто только что вышла из рук матери-природы. Она не имела никакого представления о кознях лукавого Амура, которые он обычно проделывает над неопытными красавицами. Вообще, с давних времён, простым девушкам, так же как и принцессам, чтобы разговаривать на языке любви, всегда не хватало знания скрытых жестов и знаков, содержащих в себе нужные для каждого подходящего случая намёки. Вне всякого сомнения, эти знания принесли бы гораздо больше пользы, чем то, чему учат своих питомцев-принцев князья и воспитатели, считающие проявлением дурного тона, если кто-либо кашлянет, свистнет или подаст знак рукой. Поэтому так недогадливы бывают иногда юноши. Девушки же понимают любые знаки и обращают на них внимание, потому что их чувства тоньше и скрытый намёк им всегда понятен.
      Мелексала была новичком в любви и знала о ней так же мало, как монастырская послушница о таинствах ордена. Она отдавалась своему чувству со всей непосредственностью, не спрашивая совета тайного Дивана трёх доверенных её сердца – Рассудка, Разума и Размышления. Иначе пылкое участие, с каким она отнеслась к состоянию больного бостанги, открыло бы ей, что в её сердце заронилось зерно незнакомой страсти, властно пустившей в нём свои ростки, а Разум и Рассудок шепнули бы вкрадчиво, что это и есть любовь.
      Было ли что-либо подобное в сердце графа, никакими доказательствами не подтверждается. Чрезмерная готовность, с какой он выполнял любые приказания повелительницы, могли бы навести на это предположение, и тогда ему, наверное, подошёл бы аллегорический букет из цветов любистока, перевязанный стеблем увядшей мужской верности. Но это могла быть и всего лишь поддерживаемая чувством долга рыцарская галантность, в наши дни, правда, ставшая большой редкостью, но для рыцарей того времени имевшая силу нерушимого закона, налагаемого на них волею дам, и любовь здесь могла вовсе не принимать никакого участия.
      Не проходило ни одного дня, чтобы принцесса дружески не беседовала со своим бостанги. Нежный звук её голоса восхищал его, а в каждом произнесённом ею слове, казалось, всегда было что-нибудь приятное для него. Другой, более предприимчивый рыцарь любви, на месте графа, не преминул бы воспользоваться такой благоприятной ситуацией, чтобы добиться большего успеха. Но граф Эрнст держался в границах скромности. Девушка же, совершенно неопытная в кокетстве, не умела поощрить робкого пастушка.
      Долго бы ещё крутилась их невинная игра вокруг оси взаимной благосклонности, не получая дальнейшего развития, если бы не случай, который, зачастую, становится главной движущей силой, способной круто повернуть плавное течение событий в иное русло и изменить их характер.
      Под вечер одного погожего ясного дня принцесса вышла в сад. На душе у неё было так светло, как светел был горизонт. Она очень мило болтала с бостанги о всяких пустяках, лишь бы только говорить с ним, и когда он наполнил её корзиночку свежими цветами, села на скамейку, связала из них букет и подарила ему. Граф принял подарок от прекрасной повелительницы с выражением искреннего восторга и, в знак благодарности, прикрепил цветы к петлице рабочей куртки, не подозревая, что в них может быть заключён какой-нибудь тайный смысл, ибо эти иероглифы были для него так же непонятны, как для умнейшей публики скрытый приводной механизм знаменитого деревянного шахматиста .
      Девушка не раскрыла ему смысл букета, и его тайна так и увяла вместе с цветами, оставшись неизвестной потомкам. Она была уверена, что язык цветов понятен всем людям, так же как их родной язык, и не сомневалась, что её любимец всё правильно поймёт. Принимая подарок, он так почтительно смотрел на неё, что она приписала этот взгляд скромной благодарности за похвалу его усердия, выраженную в этом букете. Ей захотелось испытать его чуткость и посмотреть, выразит ли и он так же иносказательно свою благодарность, переведёт ли на язык цветов чувство, завладевшее его сердцем и отразившееся сейчас на его лице, и она пожелала, чтобы он собрал для неё букет по своему вкусу. Эрнста тронула такая снисходительная доброжелательность госпожи, и он тотчас же побежал в конец сада к отдалённой теплице. Там размещался его цветочный склад, откуда он брал распустившиеся в горшках цветы для своих клумб. В одном из таких горшочков как раз только что распустился ароматный цветок, называемый арабами «мушируми», какого в саду до сих пор ещё не было. Этой новинкой граф хотел доставить невинное удовольствие ожидавшей его подруге цветов.


      В коленопреклонённой позе, но в то же время исполненный достоинства, преподнёс он цветок, аккуратно уложенный на фиговом листе, как на подносе, и приготовился услышать хотя бы небольшую похвалу из уст повелительницы.
      И вдруг, с необычайным удивлением Эрнст заметил, что принцесса отвернулась. Её глаза, насколько их позволяло увидеть тонкое покрывало, стыдливо опустились; молча, она смотрела перед собой и словно раздумывала, взять ли цветок, который она, не удостоив даже взглядом, положила рядом с собой на деревянную скамью, или нет. Её весёлое настроение улетучилось. Несколько мгновений спустя, приняв величественную позу, означавшую, что она рассержена, принцесса покинула беседку, не взглянув на своего любимца, но не забыв всё же взять мушируми, спрятав его под покрывалом.
      Граф был поражён этим загадочным происшествием и, не зная чем объяснить странное поведение принцессы, после её ухода ещё долго стоял на коленях в позе кающегося грешника. Его до глубины души огорчило, что Грация, которую за её доброту он почитал как святую Неба, оскорбилась и дала ему почувствовать своё недовольство. Придя в себя от потрясения, Эрнст встал и, печальный и подавленный, будто только что совершил тяжкий проступок, побрёл к себе. Ловкий Курт уже приготовил ужин, но его господин не хотел есть. Он долго водил вилкой по дну миски, так ничего и не попробовав.
      Заметив дурное настроение графа, верный дапифер мигом выскользнул за дверь, раскупорил бутылку прозрачного вина, и живительный греческий напиток оказал нужное действие. Граф стал разговорчивее и рассказал верному слуге о приключении в саду.
      До поздней ночи они терялись в бесплодных попытках узнать, что же могло вызвать недовольство принцессы. Но так как все их усилия ни к чему не привели, оба, – и господин и слуга, – отправились на покой, причём последний обрёл его без труда, первый же напрасно пытался уснуть и прободрствовал всю ночь напролёт, пока утренняя заря снова не призвала его на работу.
      В час, когда обычно Мелексала посещала сад, двери сераля, сколько ни поглядывал на них граф, так и не открылись. Он прождал второй день, потом третий, но сераль будто наглухо был закрыт изнутри. Не будь граф Эрнст совершенным профаном в языке цветов, он без труда нашёл бы ключ к загадочному поведению принцессы. Преподнеся прекрасной повелительнице цветок, значение которого он не знал, Эрнст сделал ей признание в любви, и при том, совсем не платонической. Если влюблённый араб тайком, через доверенное лицо, передаёт своей возлюбленной цветок мушируми, то тем самым он предоставляет её остроумию найти названию этого цветка единственную имеющуюся на арабском языке рифму – «Идскеруми» – «Дань любви».
      Нужно заметить, что для краткого объяснения в любви, ни одно изобретение не заслуживает такого подражания, как этот восточный обычай. Он вполне мог бы заменить все эти пошленькие любовные записки, которые стоят их авторам столько труда и усилий, а, кроме того, и неприятностей, если вдруг письмо попадёт в чужие руки и будет неправильно истолковано или высмеяно ничтожными зубоскалами.
      Но мушируми, или мускатный гиацинт, редко цветёт в наших садах, а если и цветёт, то непродолжительное время, поэтому у нас его можно было бы заменить в любое время года парижскими или отечественными искусственными цветами. От фабричного производства этого товара местные торговцы имели бы большую пользу, чем от сомнительных торговых спекуляций в Северной Америке. Во всяком случае, в Европе рыцарь любви может не опасаться, что подарив даме такой красивый цветок, он попадёт в разряд преступников и поплатится жизнью, как это легко может случиться на Востоке.
      Если бы дочь султана не была такого доброго и кроткого нрава и всемогущая любовь не завладела её душой, поплатился бы граф Эрнст головой за свою галантность и не видать бы ему пощады, даже в случае полной его невиновности. Хотя, если говорить откровенно, принцесса не так уж была недовольна выраженным ей с помощью цветка чувством. Более того, предполагаемое объяснение в любви коснулось нежной струны её сердца, давно трепетавшей в ожидании гармоничного созвучия. Но девическая скромность Мелексалы подверглась жестокому испытанию, ибо её любимец осмелился просить у неё, – так она истолковала его поступок, – о любовном наслаждении. Вот почему она отвернула лицо, когда ей была принесена эта жертва любви. Краска, которую граф не мог заметить сквозь покрывало, залила её щёки, заволновалась нежная, как лилия, грудь, а сердце забилось неистово и тревожно. Стыд и нежность жестоко боролись в её душе. Смятение девушки было так велико, что она не могла произнести ни слова. Мелексала долго колебалась, не зная что ей делать с коварным мушируми: пренебречь им, – значило бы лишить всякой надежды любящего человека, а принять, – значит обнаружить свои чувство и желание. Стрелка весов в нерешительности колебалась то в одну, то в другую сторону, пока наконец не перевесила любовь. Мелексала взяла цветок с собой и тем самым, по крайней мере, застраховала пока голову графа. Оставшись одна в своих покоях, она предалась размышлению о последствиях, какие могло повлечь за собой её решение. Положение девушки было тем более затруднительным, что она не имела ещё никакого опыта в сердечных делах и сама не знала, что делать, а посоветоваться с кем-либо не решалась.
      Смертному легче увидеть купающуюся богиню, чем восточную принцессу в спальне сераля. Поэтому трудно сказать, что сделала Мелексала с подаренным ей цветком мушируми, – повесила ли его на зеркало, предоставив ему там увянуть, или поставила в свежую воду, чтобы как можно дольше любоваться им. Равным образом, трудно решить, витала ли она в радужных мечтах, или томилась в тревожном ожидании, и спала ли этой ночью, или провела её без сна. Последнее, пожалуй, вернее, потому что на другой день, ранним утром, когда принцесса с побледневшим лицом и утомлённым взором вышла из спальни, плач и жалобные вопли огласили стены замка. Это служанки вообразили, что их госпожу поразила тяжёлая болезнь.
      Позвали придворного врача, – того самого бородатого еврея, который лечил графа потогонными средствами от лихорадки, – проверить пульс сиятельной больной. По восточному обычаю, она лежала на софе, перед которой стояла большая ширма с маленьким отверстием в стенке, куда принцесса просунула прелестную ручку, окутанную двойным слоем тонкого муслина, чтобы нечестивый мужской глаз не смел любоваться ею.
      – Сохрани меня Бог, – прошептал врач на ухо старшей прислужнице, – её высочеству очень плохо. Пульс трепещет как мышиный хвост.
      Глубокомысленно покачав головой, как это делают обычно хитрые врачи, и пожав плечами, он признал у больной изнурительную лихорадку и прописал ей большую дозу колафа и другие укрепляющие сердечную деятельность лекарства.
      На самом деле все эти симптомы, признанные заботливым врачом предвестниками злосчастной лихорадки, были не более чем следствие бессонной ночи. Больная, отдохнув в час сиесты, под вечер, к великому удивлению израэлита, была уже вне опасности и не нуждалась больше ни в каких лекарствах. Правда, по настоянию эскулапа, ей пришлось ещё несколько дней провести в постели.
      Это время Мелексала употребила на то, чтобы как следует поразмыслить над своими любовными делами и придумать план, как осуществить право принятого мушируми. Она занималась тем, что выдумывала, проверяла, выбирала и отвергала. То её фантазия ровняла с землёй непреодолимые горы, то, в следующий миг, натыкалась на ущелья и пропасти, через которые самое смелое воображение не могло перебросить мостик, и в страхе отступала перед ними. Но, не взирая на все эти камни преткновения, она приняла твёрдое решение покориться чувству своего сердца, чего бы это не стоило: героизм свойственен дочерям матери Евы, и за него им часто приходится платить довольством и счастьем.
      Наконец, однажды открылись запертые двери сераля. Прекрасная Мелексала, как яркое солнце утренней зари, появилась в них и, как и прежде, прошла в сад.
      Как только граф Эрнст увидел её сквозь листву плюща, сердце его застучало, будто мельничный жернов. Оно неистово билось, словно он только что бегал с горы на гору. Была ли то радость, или робость, или боязливое ожидание, – простит ли его принцесса, или выкажет свою немилость… Кто знает, что приводит в движение его легко возбудимую мышцу. Достаточно сказать, что граф Эрнст почувствовал сердцебиение, как только издали увидел фею сада, и не мог объяснить себе, отчего это и почему.
      Вскоре принцесса отпустила свиту и ясно дала понять, что на сей раз не собирается заниматься поэтическим собиранием цветов. Она обошла все беседки и, так как граф не собирался играть с ней в прятки, застала его возле одной из них. Когда Мелексала приблизилась на расстояние нескольких шагов, он пал перед ней на колени и, не проронив ни слова, стоял, грустный и покорный, не смея поднять глаз, будто преступник, ожидающий приговора судьи. Но девушка приветливо посмотрела на него и сказала нежным голосом:
      – Встань, бостанги и следуй за мной в эту беседку.
      Бостанги молча повиновался, а она, сев на скамейку, продолжала:
      – Да свершится воля Аллаха! Три дня и три ночи, когда смешались все мои помыслы и намерения, я призывала его дать мне какой-нибудь знак. Он молчал и своим молчанием одобрил желание горлинки освободить жаворонка от рабских цепей, в которых он влачит своё жалкое существование, и свить с ним гнездо. Дочь султана не пренебрегла цветком мушируми, преподнесённым твоей рабской рукой. Мой жребий брошен. Немедля ступай к имаму. Пусть он поведёт тебя в мечеть и отметит печатью правоверных. Тогда отец, вняв моей просьбе, возвысит тебя, как Нил возвышает свои воды, когда, выйдя из тесных берегов, заливает ими долину. Как только ты станешь беем провинции, то смело сможешь поднять глаза на трон. Султан не отвергнет зятя, которому Всевышний предназначил его дочь.
      Глядя в немом изумлении на принцессу, граф, словно зачарованный, слушал эту речь, второй раз уподобившись мраморной статуе. Щёки его побледнели, а язык будто прилип к гортани. Хотя смысл обращённых к нему слов и дошёл до его сознания, для него всё же оставалось загадкой, как он мог удостоиться чести стать зятем султана Египта. Со стороны, Эрнст выглядел не очень импозантно для осчастливленного влюблённого, однако пробуждающаяся любовь, как восходящее солнце, золотит всё вокруг. Его необычайное смущение и удивление Мелексала объяснила глубоким чувством восхищения и так неожиданно обрушившегося на него любовного счастья. Но тут же в её сердце вдруг шевельнулось неизбежное для девушки сомнение: не поторопилась ли она со своим предложением, и не превзошла ли ожидания любимого. Поэтому она сказала:
      – Ты молчишь, бостанги? Не удивляйся, что благоухание твоего мушируми навеяло на тебя аромат моих мыслей. Покров притворства никогда не окутывал моего сердца. Должна ли я ещё отягощать крутой путь твоих колеблющихся надежд, который тебе предстоит преодолеть, прежде чем перед тобой откроются брачные покои?
      Пока принцесса говорила, граф немного пришёл в себя и воспрянул духом, как воин в лагере во время сигнала тревоги.
      – Ослепительный Цветок Востока, – сказал он, – дерзнёт ли кустик, растущий среди колючек, цвести под твоей сенью? Разве заботливая рука садовника не выдернет его, как ненужную сорную траву, и не выбросит, чтобы его растоптали на дороге или высушил солнечный луч? Если лёгкий ветерок нанесёт пыль на твою царскую диадему, разве не протянутся тотчас же сотни рук, чтобы стереть её? Может ли раб мечтать о банане, зреющем в саду султана, чтобы услаждать его нёбо? Выполняя твой приказ, я искал красивый цветок для тебя и нашёл мушируми. Название цветка не было мне известно, как неизвестно и таинственное значение его. Поверь, этим подарком я хотел услужить тебе и только.
      Этот ответ заметно спутал прекрасный план девушки. Для неё было неожиданностью, что европеец может не вкладывать смысла в цветок мушируми, понятный каждой служанке в двух остальных частях Старого Света. Она поняла, что произошло недоразумение. Но любовь, что успела пустить глубокие корни в её сердце, повернула всё так ловко, как вертит кусок ткани искусная швея, исправляя недостатки раскроя и добиваясь, чтобы у неё всё удачно сошлось.
      Играя прелестной ручкой кончиком покрывала, принцесса постаралась скрыть своё смущение и, немного помолчав, продолжала нежным голосом:
      – Твоя скромность подобна ночной фиалке, которая не тянется к солнечному свету, чтобы ярче заиграли краски на её лепестках, а между тем её любят за прекрасный аромат. Счастливый случай стал переводчиком твоего сердца и выманил признание моего. Оно открыто для тебя. Последуй учению пророка, и ты будешь на пути к достижению своего желания.
      Граф наконец начал понимать, что произошло. Мрак постепенно рассеивался в его душе, как ночные тени с пробуждением утренней зари. Так вот когда явился искуситель, которого он, томясь в тюремной башне, ожидал увидеть в образе рогатого сатира или чёрного гнома. Соблазнитель явился в образе крылатого Амура и пускает в ход всё своё искусство обольщения, побуждая его отречься от веры, изменить нежной супруге и забыть невинных малюток.
      «В твоей власти, – размышлял про себя граф, – сменить тяжёлые рабские цепи на нежные оковы любви. Первая красавица целой части света улыбается тебе, обещая наслаждение земным блаженством. Пламя, чистое, как огонь Весты , пылает в девичьей груди, угрожая испепелить её, если безумие и упрямство затуманят твой разум и заставят пренебречь этой любовью. Скрой на время под тюрбаном свою веру. У папы Григория хватит воды, чтобы начисто отмыть тебя от греха. Кто знает, может, тебе даже удастся отвоевать чистую душу девушки для Неба, которому она предназначена».
      Он ещё долго прислушивался бы к этим лукавым речам, если бы добрый ангел-хранитель не ущипнул его за ухо и не предостерёг, тем самым, от искушения поддаться соблазну. Всем своим существом Эрнст почувствовал, что не должен заключать сделку с совестью, и постарался взять себя в руки. Слова замирали у него на устах, но всё же, набравшись мужества, он заговорил:
      – Когда странник, заблудившийся в Ливийской пустыне, мечтает освежить пересохший язык водой из Нила, он, не имея возможности удовлетворить своё желание, только увеличивает муки жажды. И ты, прекраснейшая из всех красавиц, не буди желание в моей груди. Как голодный червь, оно будет точить моё сердце, но я не могу его питать надеждой. Знай, у себя на родине я уже связан нерушимыми узами брака с добродетельной женщиной. Трое моих детей называют меня сладостным именем «Папа». Как может сердце, истерзанное горем и тоской, домогаться жемчужины красоты и предлагать ей любовь, поделённую с другой.
      Граф был уверен, что, идя на такую откровенность, он поступает по-рыцарски благородно и, вместе с тем, сразу лишает продолжения эту любовную историю, но он глубоко ошибался, полагая, что принцесса, как только убедится в своей ошибке, сама откажется от задуманного плана.
      Мелексала не могла даже представить себе, чтобы такой цветущий мужчина не оценил её красоты. Она была достойна любви, и зная об этом, не придала никакого значения чистосердечным признаниям садовника. По обычаю своей страны, она рассматривала любовь мужа, как делимый дар, и не собиралась присваивать себе исключительное право на его взаимность. Во время весёлых игр в серале Мелексала часто слышала от состязавшихся в остроумии девушек, что мужская любовь подобна шёлковой нити, которую можно разъединить на несколько, более тонких, ниточек, не нарушая целостности ни одной из них. Действительно, интересное сравнение, до сих пор ещё не пришедшее в голову нашим дамам в западных странах. Гарем отца, где фаворитки султана жили рядом в мирном согласии друг с другом, с детства предоставлял ей многочисленные примеры разделённой любви.
      – Ты называешь меня Цветком Мира, – возразила девушка, – но посмотри, в этом саду рядом со мной цветёт ещё много цветов, радующих глаз и сердце разнообразием красоты и изящества, однако я не препятствую тебе наслаждаться и их прелестью. Могу ли я требовать от тебя, чтобы в твоём саду выращивался один единственный цветок, от постоянного созерцания которого утомился бы твой взор? Пусть твоя жена будет счастлива вместе со мной. Ты введёшь её в свой гарем, и я с радостью приму её. Ради тебя, я назову её любимой подругой, и ради тебя, она будет любить меня. Твои дети будут и моими детьми. Я дам им тень, и они весело зацветут и пустят корни в этой чужой для них стране.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38