Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Январские ночи

ModernLib.Net / Классическая проза / Овалов Лев / Январские ночи - Чтение (стр. 6)
Автор: Овалов Лев
Жанры: Классическая проза,
Историческая проза

 

 


Литвинов, непревзойденный мастер конспирации, подробно разъяснил, как перебраться через границу.

Да, все было как в детективном романе: ночь, граница, контрабандисты…

— Только я вас очень прошу, товарищи, не портите мне границы, — предупредил их Литвинов. — Не переплачивайте лишних денег, через границу приходится переправлять десятки людей.

Крамольников обиделся, а Романов так даже рассердился:

— Мы же профессиональные революционеры, неужели не знаем цену партийным деньгам?

В ответ Литвинов рассмеялся:

— Не сердитесь на скромного «техника», я тоже забочусь о партийной кассе. Больше восьми рублей с человека мы не можем платить контрабандистам, иначе они совсем разорят ЦК.

Границу перешли ночью, очутились в Германии. Не так страшно, как казалось, но все-таки страшновато.

На границе получили новую явку — в Берлин.

Пароль для Берлина был ироничен:

— От русского папы Льва Тринадцатого.

Позже папу Льва Тринадцатого упомянул Ленин в своей работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Этот папа, умерший в 1903 году, пытался использовать влияние католической церкви против социализма, и в целях борьбы с рабочим революционным движением поощрял создание католических профсоюзов.

И только из Берлина делегаты получали уже направление в Лондон.

Сама Землячка ехала в Лондон, минуя транзитные пункты: она входила в число тех работников партии, которым с самого начала было известно место проведения съезда.

Лондон был для нее обжитым уже городом, во второй раз она ехала туда так же уверенно, как ездила в Саратов или Баку, знала, где остановиться, где пообедать и как с наибольшим смыслом использовать выпавшее на ее долю свободное время. Она не нуждалась в гиде и за несколько свободных дней до открытия съезда успела побывать и в Британском музее, и в Национальной галерее.

Но едва съезд начался, как он поглотил все ее внимание.

Третий съезд открылся в Лондоне 12 апреля 1905 года. В нем участвовало тридцать восемь делегатов от двадцати одного комитета крупных промышленных центров России.

Это был съезд большинства, меньшевики отказались от участия в нем, поэтому на съезде не велось лишних споров и ненужных дискуссий.

И, пожалуй, съезд этот больше всего был дорог Землячке тем, что провозгласил курс на вооруженное восстание.

Ленин, живший долгое время вдали от России, ощущал нарастание революции с еще большей остротой, чем приехавшие из России товарищи. Он высмеивал боявшихся революции меньшевиков.

Землячка наслаждалась, слушая острые высказывания Ленина. У нее самой был острый ум, характеру ее была свойственна беспощадность, а выступления Ленина не оставляли места для компромиссов.

В эти дни отчетливо проявилась одна из характерных особенностей Землячки: она не стремилась на первые роли, с достоинством выполняя обязанности практика и организатора партийной работы.

За Лениным шел весь съезд.

Съезд рассмотрел коренные вопросы развития революции, определил насущные задачи пролетариата и принял революционные решения.

Две недели напряженной творческой работы!

На Третий съезд Землячку делегировал Петербургский комитет, и ей было с чем вернуться в Питер — голосуя за предложение Ленина, она выполняла волю пославшего ее питерского пролетариата.

Съезд принял ленинское определение движущих сил революции и определил стратегию и тактику партии.

«Долгая и упорная борьба за съезд в РСДРП наконец закончилась. Третий съезд состоялся… — писал Ленин в „Пролетарии“. — Россия приближается к развязке вековой борьбы всех прогрессивных народных сил против самодержавия. Никто уже не сомневается теперь в том, что самое энергичное участие в этой борьбе примет пролетариат и что именно его участие в борьбе решит исход революции в России».

СРЕДА, 23 ЯНВАРЯ 1924 г.

Землячка за всю ночь не прилегла. В райкоме работали так, словно это не ночь, а день. Звонили по предприятиям, определяли порядок шествия.

Под утро привезли пакет. В нем лежали два пропуска на имя Землячки — «На право свободного прохода и проезда 23 января на Павелецкий вокзал» и «В поезд специального назначения» и еще несколько пропусков, подписанных Дзержинским; право вписать в них фамилии предоставлялось Землячке по своему усмотрению.

Поезд должен отправиться ровно в шесть…

До рассвета еще далеко, ночь еще стелется над Москвой. Тихо и в залах, и на перроне, вокзал полон людей, но разговаривают все вполголоса. На перроне выстроились курсанты, их ночью отобрали на Лефортовских военных курсах. Самых лучших.

Держится мороз, воздух бел от холода, курсанты стоят в парадном обмундировании, не шелохнутся.

Землячка прошла к поезду.

Громадный паровоз, окрашенный алой краской, стоит под парами, ждет назначенного часа.

Года еще не прошло, как железнодорожники своими силами отремонтировали этот паровоз. Выпущенный с Путиловского завода в 1910 году, он водил скорые поезда, и, как это часто случается, его заездили до последней степени, списали и загнали в тупик. А тут исполнялось шестилетие партийной организации дороги, и беспартийные рабочие решили в нерабочее время отремонтировать и подарить партии паровоз. Они так на нем и написали: «От беспартийных — коммунистам». Года еще не прошло, как на собрании в клубе «Красное знамя» рабочие сделали этот подарок коммунистам и тогда же избрали Ленина почетным машинистом.

Землячка поздоровалась с машинистом, медленно пошла вдоль поезда, вошла в вагон.

Тихо и сумрачно. В фонарях над дверями горят свечи. Все здесь ей хорошо знакомы. Товарищи по подполью, по фронту. Члены ЦК, наркомы…

Никто не разговаривает. Молчат, уставившись в пол окаменелыми взглядами.

Кто-то потеснился, освобождая ей место.

Вагон вздрогнул. Лязгнули буфера. Поезд тронулся. Мимо окон проплыли станционные фонари.

И снова ночь, темень, чернота. Молчание. Невыносимое молчание. Все думают об одном.

Вот и пришел час, когда приходится с ним проститься…

Замерзший полустанок среди бескрайней снежной равнины. Совсем еще темно, но в небе уже бегут белесые сполохи. Близок рассвет, и мороз перед рассветом становится все неистовее.

Поезд медленно подползает к дощатому перрону.

Платформа Герасимовская.

Приехавшие выходят из вагонов и медленно бредут через холодный станционный зал. Еще совсем темно. Ночь.

На площади перед станцией видимо-невидимо розвальней, в которые впряжены низкорослые лохматые лошаденки. Со всех окрестных деревень съехались крестьяне отвезти приезжих в Горки.

Кто забирается в сани, а кто пешком понуро бредет вслед за розвальнями.

Их много — тут и партийные работники, и делегаты съезда Советов, и ответственные сотрудники наркоматов.

Поскрипывают по снегу сани, стелется над дорогой поземка.

Землячка пытается идти широким размашистым солдатским шагом, но вскоре устает, сбивается с ритма и начинает по-женски быстро и часто переступать. Она не бывала в Горках и не знает, долго ли еще идти, а подсесть к кому-нибудь в сани не хочется, не хочет обнаружить перед людьми свою слабость.

Черная громада леса. Предрассветная тьма. Белесые сугробы по сторонам. Вот блеснул и пропал огонек ленинского дома. Сверкнуло и скрылось за поворотом. Опять сверкнуло…

Усадьба на лесистом холме. Обоз подползает к воротам. Окруженный забором парк, сторожевая будка, деревья.

Бесшумно, словно боясь кого-то разбудить, все заходят во двор.

Небо лиловеет, и точно сказочный дворец стоит среди серебряного леса высокий белый дом с колоннами.

Последняя обитель Ленина.

Легко отворяется застекленная дверь, и Землячка вместе с другими входит в дом. Веет домашним теплом, и не верится, не верится…

Просторный зал. Разрисованные морозом стекла. Еще не разобранная елка. В бусах, в свечах…

Еще совсем недавно он собрал из деревни ребятишек на елку и все просил взрослых не мешать им веселиться.

Круглая лестница наверх.

Никто не решается первым шагнуть на эти ступени… Все стоят в нерешительности. И не садится никто.

Стулья. Диваны… На них сидел Владимир Ильич. Столы. Столики… За ними работал. Кресло на колесах, в котором его возили. На стенах охотничьи ружья. Из которых стрелял…

Ковры стерегут тишину.

Как трудно подниматься по этой лестнице!

Шаг. Шаг. Еще шаг. Еще…

Полутемная проходная. На диване неподвижная Надежда Константиновна. Как резки запавшие черты ее лица!

Крупская молчит. И Землячка молчит. Здесь невозможны слова. Она молча пожимает Надежде Константиновне руку, и та отвечает ей слабым движением.

К Крупской подходит какой-то рабочий. Землячка знает его, но не может вспомнить фамилии. Один из тех, с кем не раз беседовал Ленин, один из тех, кто составляет костяк партии. Говорит Надежде Константиновне соболезнующие слова. И она отвечает. Просто, вежливо, внятно, короткими словами.

В углу дивана кто-то кутается в пальто. Глаза покраснели, опухли от слез…

Никто не решается сразу пройти дальше. Туда, где…

Вот он. В суконной темно-зеленой тужурке. Совсем не изменился. Лицо спокойно. Верхняя губа со щетинкой усов чуть приподнята. Вот-вот улыбнется. Это непередаваемое выражение его лица, понятное лишь тем, кто сам видел его детски лукавую усмешку! Кажется, он сейчас встанет.

Молча стоят соратники Ленина.

И снова собрались все внизу. Уместились на диванчиках, в креслах. Кутаются в шинели, пальто. Всё люди в возрасте. Стискивают пальцы рук и, перебивая друг друга, вспоминают то одну, то другую подробность, относящуюся к их встречам с Лениным. Это все очень важные люди в Правительстве, руководители больших государственных учреждений. Но сейчас они рассказывают друг другу о каких-то трепетно живых пустяках. О ленинских шутках. О его жизнерадостности. О переписке с ним. О его шахматном самолюбии…

То входит, то выходит Мария Ильинична. Надежда Константиновна — та все сидит наверху, неподалеку от Ленина. А Мария Ильинична все ходит, ходит. Ходит прямой, твердой походкой по этажам и комнатам осиротевшего дома.

Рассвело. Давно уже рассвело. Зимний морозный день. Солнце искрится сквозь заиндевелые окна. Снаружи доносится слабый гул человеческих голосов.

— Пора!

Ленин отправляется в свой последний путь.

Светло и тихо.

Красный гроб плывет по лестнице.

1924 год. 23 января. 10 часов утра.

Гроб с телом Ленина выносят из дома.

Выносят, опускают на землю.

Весь двор запружен народом. Запружен двор, запружена дорога, сотни людей стоят у обочин вдоль леса, черной лентой растянулись люди по всему пути от усадьбы до полустанка.

Нет никого, кто не ощущает беспредельности потери. Все окрестные деревни пришли сюда. Мужики, бабы, дети, старики, старухи…

Гроб стоит на земле.

Минута невыразимой тоски.

Падают с неба пушистые снежинки. Падают на открытый лоб Ильича, на тужурку. Голова Ленина покоится на небольшой красной подушке.

Надо закрывать гроб.

Еще минута…

Гроб накрывают стеклянной крышкой.

Из глубины двора доносится одинокое женское рыдание. И как-то легче становится от мысли, что можно заплакать.

И вдруг Землячка замечает, что у нее самой катятся по лицу слезы. Она судорожно перебирает пальцами в кармане, находит крохотный кружевной платочек, подносит к глазам.

Нельзя плакать. Нельзя плакать. Спокойствие. Но слезы катятся сами собой. Спокойствие, спокойствие.

Гроб поднимают на руки, несут.

Последний путь…

Путь в вечность.

Нестройной группой движется когорта большевиков по лесной аллее. Толпа крестьян теснит ее по бокам.

Идти трудно, тесно. Толпа теснит. Всем хочется заглянуть в лицо Ленину, проститься. Кто-то вскрикивает.

Только Надежда Константиновна не плачет, окаменела в своем горе.

Вот она, последняя дорога Ленина… Вот она, широкая проселочная дорога, тянущаяся через бесконечное снежное поле. Поле, поле, бескрайнее снежное поле, бескрайняя снежная скатерть…

Впереди старик в рыжем армяке едет в розвальнях, устилает дорогу еловыми ветками.

Повсюду толпы крестьян. Опираются на палки старики. Стоят, провожают Ленина взглядами. Женщины плачут. Впрочем, плачут не одни женщины. Повсюду снуют ребятишки, забегают вперед, кулаками вытирают глаза. И никто не крестится. Знают, не верил Ленин в бога, и пусть уж все будет по-ленински. Это тоже дань уважения — во всем быть с ним согласными.

Россия провожает вождя международной и русской революции! До чего же чувствуется над этой снежной пустыней ее тысячеверстный размах, ее суровая стихия…

Иногда от толпы отделяются несколько человек, приближаются к гробу, в руках у них венки из сосновых ветвей. Первые венки на гроб Ленина. Потом их будет много, бесконечное множество. Из багровых роз, из пальмовых ветвей, из белых лилий и лавра, но эти лесные венки навсегда останутся в памяти тех, кто провожал Ленина по заснеженной подмосковной дороге.

Медленно шагают большевики, несут свое горе…

Желтеет вдали домик станции.

Вот и конец пути. Сейчас гроб с Лениным поставят в вагон, поезд двинется…

Остановки в Расторгуеве и Бирюлеве. Траурные митинги.

Поезд прибывает на Павелецкий вокзал в час дня. Под звуки траурного марша из вагона выносят гроб. Траурный кортеж направляется на вокзальную площадь.

Соратники Ленина на руках несут гроб, проходят мимо приготовленного лафета и направляются к Зацепскому валу.

Впереди гроба — знамена, оркестр, позади — Надежда Константиновна и Мария Ильинична, почетный караул, члены ЦК, воинские части, делегации заводов и фабрик, колонны районных организаций.

Пятницкая. Чугунный мост. «Балчуг».

Процессия подходит к Москворецкому мосту. Раздается шум пропеллеров, низко пролетает эскадрилья самолетов, над головами парят сброшенные с самолетов листовки.

Те же листовки глядят со всех стен.

Обращение ЦК. К партии. Ко всем трудящимся.

1905-1908 гг.

Восстание

В ноябре 1905 года Владимир Ильич Ленин приехал из-за границы в Петербург.

В революционных кругах быстро распространилась весть: Ленин в России!

В одних эта весть вселяла надежду, веру, бодрость, других смущала, пугала…

К этому времени Ленин стал признанным вождем революционных марксистов, руководителем партии русского революционного пролетариата.

Россия находилась в состоянии революционного брожения, и как только обстоятельства потребовали присутствия Ленина на родине, он поторопился домой.

В Москве революционная ситуация назревала с каждым днем. Землячка находилась в самой гуще событий. В этот тревожный незабываемый год она была секретарем Московского комитета партии.

Само присутствие Ленина в России стало уже огромной поддержкой; сознание, что он рядом, вселяло в большевиков уверенность в своих силах.

Через несколько дней после приезда Ленина в Петербург, оттуда вернулся в Москву Мартын Николаевич Лядов, один из руководителей Московского комитета.

Встретились Землячка с Лядовым на одной из конспиративных квартир, у знакомого врача. За стеной шумели дети, кто-то бренчал на пианино, врач принимал очередного пациента, а двое посетителей — господин в пенсне, с бородкой, чем-то похожий на Чехова, и весьма строгого вида дама — обсуждали в гостиной возможности вооруженного восстания.

— Ну как?

— Виделся. Разговаривал. Просил передать вам привет.

— Когда? Где? Что говорит?

Законные были вопросы — Московский комитет нуждался в ленинских указаниях, а Землячка была секретарем комитета.

— Владимир Ильич сразу, в день приезда, встретился со мной, Красиным и двумя товарищами. На одной из тех квартир, откуда начинался путь в Лондон для делегатов Третьего съезда!

— А «Мадонна» по-прежнему украшает столовую?

Собеседники улыбнулись: в течение нескольких лет литография со знаменитой картины Мурильо «Мадонна с младенцем» служила для перевозки «Искры» в Россию; между картиной и картоном отлично умещалось несколько экземпляров напечатанной на тонкой бумаге «Искры».

— Привез небольшой презент…

Лядов подал Землячке пачку газет.

— "Новая жизнь". Две части его статьи «О реорганизации партии». От десятого и от пятнадцатого ноября. Будет еще третья.

Землячка тут же принялась читать — ведь это были первые ленинские статьи, написанные им по приезде.

— Ну, что?

— Все правильно, — тоном победительницы отозвалась Землячка. — Наша партия застоялась в подполье… Хотя… — Она вернулась к началу статьи. — Хотя… конспиративный аппарат партии должен быть сохранен!

То, о чем писал Ленин, было до очевидности ясно, опять он с обычными лаконизмом и выразительностью определял тактику партии.

Землячка начала читать вторую часть статьи.

Неожиданно она засмеялась.

Лядов удивленно спросил:

— Чему это вы?

— А как же! — Землячка прочла: — «…пора позаботиться также о том, чтобы создавать местные хозяйственные, так сказать, опорные пункты рабочих социал-демократических организаций в виде содержимых членами партии столовых, чайных, пивных, библиотек, читален, тиров…»

— Что же тут смешного? — заинтересовался Лядов.

— А вы обратили внимание на примечание к этому слову?

— Обратил. Но…

— Ленин, изволите ли видеть, не знает тождественного слова в русском языке и делает следующую сноску… — Она опять прочла: «Я не знаю соответственного русского слова и называю „тиром“ помещение для стрельбы в цель, где есть запас всякого оружия, и всякий желающий за маленькую плату приходит и стреляет в цель из револьверов и ружей. В России объявлена свобода собраний и союзов. Граждане вправе собраться и для ученья стрельбе, опасности от этого никому быть не может. В любом европейском большом городе вы встретите открытые для всех тиры — в подвальных квартирах, иногда за городом и т.п. А рабочим учиться стрелять, учиться обращаться с оружием весьма-весьма не лишне. Разумеется, серьезно и широко взяться за это дело мы сможем лишь тогда, когда будет обеспечена свобода союзов и можно будет тягать к суду полицейских негодяев, которые посмели бы закрывать такие учреждения».

— И все-таки не понимаю, почему это вызывает у вас смех?

— Но ведь это инструкция, инструкция! — возбужденно воскликнула Землячка. — В легальной газете! И радуюсь я тому, что мы этой инструкции уже следуем. В подвалах Высшего технического училища который день студенты и рабочие обучаются стрельбе. Устроены настоящие тиры. Висят зайцы, утки, прочие мишени.

Теперь улыбнулся и Лядов.

— В таком случае — поздравляю.

Они опять заговорили о вооруженном восстании и предстоящей конференции московских большевиков, созываемой в училище Фидлера.

С этой встречи началась деятельная подготовка и к конференции, и к восстанию — присутствие Ленина в России вдохновляло большевиков.

Конференция не обманула их надежд.

«Объявить в Москве со среды 7 декабря, с 12 часов дня, всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание…» — решили московские большевики.

В «пятерку» по руководству восстанием вошли Землячка и Лядов, требовалось оправдать доверие и рабочих и Ленина, от слов пора было переходить к делу.

Восстание захватывало всю пролетарскую Москву. То тут, то там вспыхивали митинги.

В одной из аудиторий Высшего технического училища рабочие и студенты собрались обсудить вопрос о вооруженной борьбе.

В целях конспирации собрание велось при одной стеариновой свече.

Выступала Землячка:

— Рабочим учиться стрелять, учиться обращаться с оружием весьма-весьма нелишне…

Внезапно в аудитории появились казачий офицер и солдаты.

— Разрешите вас пригласить…

Свеча тут же погасла!

Расходились в темноте.

С митингов рабочие шли на баррикады.

Пресня. Шаболовка. Рогожская застава.

Землячке некогда было вздохнуть. Она писала листовки, следила за их печатанием, снабжала рабочих оружием, появлялась на баррикадах, участвовала в уличных боях.

На улицах Москвы были воздвигнуты тысячи баррикад.

Самоотверженно сражались московские рабочие, но опыта вооруженной борьбы не было, оружия не хватало, связь с войсками была недостаточна…

А капитулянтская позиция меньшевиков и эсеров способствовала поражению.

18 декабря Московский комитет призвал рабочих прекратить вооруженную борьбу.

«Геройский пролетариат Москвы показал возможность активной борьбы и втянул в нее массу таких слоев городского населения, которые до сих пор считались политически равнодушными, если не реакционными. А московские события были лишь одним из самых рельефных выражений „течения“, прорвавшегося во всех концах России. Новая форма выступления стояла перед такими гигантскими задачами, которые, разумеется, не могли быть решены сразу. Но эти задачи поставлены теперь перед всем народом ясно и отчетливо, движение поднято выше, уплотнено, закалено. Этого приобретения ничто не в силах отнять у революции».

Арест

Она торопится к дантисту, и ей в самом деле начинает казаться, что у нее болит зуб…

Вот она входит в знакомый Кисловский переулок. Никто не идет за ней? Останавливается. Оглядывается. Никого. Да, собственно говоря, чем она может привлечь к себе внимание? Она же идет к дантисту.

Знакомое парадное. Открывает дверь, входит и тут же отступает в сторону. Ждет. Нет, никого. Медленно поднимается на третий этаж. «Зубной врач Калантарова». Нажимает кнопку звонка. Дверь распахивается. Горничная ее узнает — она бывала тут не один раз.

— Пожалуйте.

Навстречу ей из приемной выходит одна из пациенток Калантаровой.

Очень хорошенькая эта пациентка — черные вьющиеся волосы, задорное личико.

— Ждем только вас, Розалия Самойловна, — говорит она. — Все собрались.

— А вы куда, Ольга Сергеевна? — осведомляется пришедшая.

На самом деле Ольгу Сергеевну зовут Елизаветой Абрамовной Леви. Землячка знает ее настоящее имя. Но хозяйка квартиры Калантарова знает ее как Ольгу Сергеевну, да и не все участники военной организации знают настоящее имя Лизочки Леви.

— За документами, — объясняет Ольга Сергеевна. — Не рискнула сразу захватить. Мало ли что. Списки сочувствующих офицеров, расположение воинских частей…

Лизочка Леви — секретарь военной организации. Осторожна и предусмотрительна. Уже несколько раз удавалось ей избежать неминуемых, казалось бы, провалов.

Землячка входит в приемную.

Стулья, обитые зеленым плюшем, круглый стол под зеленой плюшевой скатертью, на столе журналы, чтоб пациентам не было скучно.

И вот они, пациенты Калантаровой! Емельян Михайлович Ярославский. Сергей Сергеевич Дрейер. Впрочем, здесь его зовут Семеном Семеновичем. Костин, рабочий Курских железнодорожных мастерских. Штабс-капитан Клопов… Руководители военной организации большевиков.

Сразу же после Декабрьского восстания Московский комитет создал военную организацию. Опыт первой русской революции показал, к чему может привести недооценка армии. Для ведения революционной работы среди солдат и офицеров выделяют самых надежных пропагандистов, и в их числе Землячку и Ярославского.

— А мы уж беспокоились, что вас долго нет, — обращается Ярославский к Землячке. — Вот Клопов рассказывает, уходят солдаты из-под влияния эсеров…

Землячка согласно кивает в ответ, в этом тоже ее заслуга — она часто встречается с солдатами из различных частей Московского гарнизона. Опытный пропагандист, она изо дня в день втолковывает солдатам, что террором революции не сделаешь, армия, не опирающаяся на народ, — слабая сила, истреблением отдельных представителей царского правительства ничего не добьешься, нужно изменить социальный строй.

— Все в сборе, — продолжает Ярославский. — Конференцию военной организации считаю открытой. Обменяемся пока мнениями о том, как углубить нашу работу среди солдат, а тем временем Ольга Сергеевна принесет списки участников…

Но тут в передней новый звонок.

— Кто бы это? — удивляется Ярославский. — Не могла Ольга Сергеевна так быстро обернуться!

Торопливо пробежала через гостиную горничная.

Костин прислушался.

В передней кто-то переговаривался.

— Кого еще там принесла нелегкая? Неужто в самом деле какой-то страждущий?

Клопов и Ярославский схватили со стола журналы, Костин прижал руку к щеке, Дрейер со скучающим лицом подошел к окну.

Конференция сразу превратилась в сборище незнакомых друг с другом пациентов.

— Как долго, — недовольно заметил Дрейер, имея в виду горничную.

Вероятно, ей не удавалось выпроводить непрошеного посетителя.

Но оказался он, увы, совсем не тем лицом, которое можно выпроводить.

Дверь отворилась, и перед участниками конференции предстал… жандармский ротмистр.

— Господа, вынужден прервать вашу беседу, — не без иронии объявил он. — Прошу всех оставаться на своих местах.

Из кабинета выглянула Калантарова, выразила на своем лице удивление.

— Господин офицер… Что это значит?

— Ничего такого, сударыня, — не без галантности ответил ротмистр, — что могло бы вас удивить. — Он театрально развел руками. — Господин Ярославский вот уже несколько дней пользуется нашим неотступным вниманием… — Не поворачивая головы, он крикнул: — Заходите!

Жандармы появились тотчас же. По всей видимости, они ожидали сопротивления, поэтому их было более чем достаточно.

— Сударыня… — Ротмистр щелкнул шпорами перед Землячкой. — Если не ошибаюсь, госпожа Берлин?

— Ошибаетесь, — холодно возразила Землячка. — Я лечусь здесь, и фамилия моя вовсе не Берлин.

— Простите, тогда, может быть, вы назовете себя?

— Я не обязана называться, но если вы интересуетесь — Осмоловская.

— Отлично, госпожа Осмоловская, — весело сказал ротмистр. — Мы разберемся в этом, но пока что попрошу следовать с нами, в тюрьме, я надеюсь, вы вспомните свою настоящую фамилию.

Опять не глядя на своих помощников, приказал:

— Проводите эту даму.

Ротмистр улыбнулся, он был в отличном настроении.

— А этих господ придется обыскать, — сказал он, кивая на мужчин.

Землячка пошла к выходу. Не спеша надела в передней пальто, посмотрелась в зеркало, спустилась в сопровождении двух жандармов по лестнице. У парадного их ждала полицейская карета, впрочем, перед домом стояла не одна, а целых три кареты. Землячка посмотрела вдоль переулка — по противоположной стороне неторопливо шла Лизочка Леви.

«Как удачно, что она задержалась, — подумала Землячка — Появись жандармы получасом позже, какие ценные документы попали бы к ним в руки!»

— Пожалуйте, — поторопил ее один из жандармов.

Землячка стала на подножку кареты, жандарм вежливо ее подсадил, дверца захлопнулась, солдат на козлах крикнул, лошади понеслись, и карета промчалась мимо Лизочки, старавшейся не спешить, чтоб не привлечь к себе внимания.

Полиция

Сущевская полицейская часть.

— Выходите!

Она выходит из кареты и останавливается перед тяжелой дверью.

Ее вводят через караульное помещение во двор.

В глубине — тюремный корпус с зарешеченными окнами. Узкий темный коридор, обитая железом дверь с глазком для наблюдения.

Дежурный надзиратель отпирает замок.

— Прошу.

В камере какая-то женщина…

Обычная тюремная камера. Голые стены, сводчатый потолок, окно с решеткой, пол из каменных плит, две железные койки.

Землячка входит, и дверь захлопывается.

Кого послала ей судьба делить одиночество? Боже мой, да ведь она ее знает! Это Генкина, мать Ольги Генкиной, зверски убитой в прошлом году черносотенцами в Иваново-Вознесенске.

Землячка встречалась и с Ольгой и с ее матерью. Ольга была невестой Ярославского, они собирались пожениться — и вдруг такая страшная, такая безжалостная смерть…

Мать Ольги не была ни членом партии, ни революционеркой, не очень-то разбиралась в революционных делах, просто была матерью своей дочери. Но после гибели Ольги сказала, что будет помогать революционерам. В память дочери. Не позволила горю сломить себя. «Я ничего не понимаю в ваших теориях, — говорила она, — но я буду помогать товарищам моей дочери всем, чем смогу». И она действительно оказывала революционерам множество услуг: налаживала явки, носила передачи, доставала деньги.

Землячка подошла к ней.

— Розочка!

— Т-с-с… — Землячка отрицательно помотала головой. — Не называйте меня.

— Когда? — спросила Генкина.

— Только что.

— Что-нибудь серьезное?

— Да.

Генкина прижала к себе Землячку.

— А вас за что? — спросила она Генкину.

— Да ни за что, — ответила та. — Взяли у меня на квартире одного человека, я сказала, что даже не знаю его. Выпустят через несколько дней.

Они заговорили о тюрьме. Пожилая добрая женщина, не искушенная в революционных делах, и профессиональная революционерка, не имеющая права говорить о своей работе.

Землячка расспрашивала свою соседку по камере о порядках, установленных в Сущевской части, о надзирателях, о передачах.

— А какой здесь врач? — поинтересовалась Землячка.

— Приличный человек, — сказала Генкина. — До ареста я передавала сюда через него письма.

К помощи врачей Землячка прибегала в затруднительных случаях не один раз; большей частью это оказывались порядочные люди, по характеру своей профессии они видят немало человеческого горя и неплохо разбираются, кто прав и кто не прав в этом мире, — поэтому-то для нее так важен был ответ Генкиной.

Она и вправду чувствовала, что ее лихорадит. Быть может, тому виной ее нервное состояние, а быть может, снова давал себя знать туберкулез, который она нажила еще в Киевской тюрьме.

Она подошла к двери, постучала, глазок тут же приоткрылся.

— Вам чего?

— Доктора, — попросила Землячка. — Голова болит, кашляю, простудилась.

В Сущевской части содержались только подследственные, поэтому режим в ней был мягче и к просьбам заключенных относились снисходительнее, чем в обычных тюрьмах.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16