Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Январские ночи

ModernLib.Net / Классическая проза / Овалов Лев / Январские ночи - Чтение (стр. 7)
Автор: Овалов Лев
Жанры: Классическая проза,
Историческая проза

 

 


Надзиратель загромыхал замком, приоткрыл дверь.

— Это вам доктора?

— Мне.

— Можно, — сказал надзиратель. — Они у нас тут же при части во дворе квартируют. Иногда к нам очень даже приличных господ привозят…

Он бросил пытливый взгляд на Землячку, покачал головой и опять загромыхал замком.

Врач не заставил себя ждать. Это был сухонький старичок, привыкший за время своей службы при полиции ко всяким оказиям.

— Чем могу служить?

— Боюсь, обострился туберкулезный процесс, — пожаловалась Землячка. — Нельзя ли пригласить ко мне моего врача, я оплачу визит…

В те времена дамы были стеснительны сверх меры, многие из них стеснялись раздеваться перед врачами-мужчинами, врачи нередко осматривали своих пациенток в присутствии мужей и выслушивали через рубашку, так что просьба Землячки прозвучала вполне естественно.

Перед доктором находилась очень приличная дама, она не просила его ни о чем предосудительном.

— Какого же врача вы желаете?

— Марию Николаевну Успенскую.

Землячка назвала не того врача, какой ей был нужен, она действовала осмотрительно. Мария Николаевна Успенская достаточно известный врач и добрый человек. Она не связана с большевиками, и репутация ее безупречна. Должна быть безупречна с точки зрения полиции. Раз или два Землячка встречалась с ней и могла рассчитывать, что та выполнит просьбу.

Успенская появилась под вечер в сопровождении полицейского врача, и тот, не желая стеснять даму при осмотре, деликатно остался в коридоре.

Успенская помнила Землячку в лицо — ее запоминали все, кто с нею встречался, — хотя вряд ли помнила фамилию, под которой Землячка была ей представлена.

Она напрягла память.

— Мы с вами встречались…

— Совершенно верно, у Лидии Михайловны.

— Я могу быть вам чем-нибудь полезна?

— Иначе я не стала бы вас беспокоить.

— Вы больны? Или у вас… еще что-нибудь?

— Вы не ошиблись, я хочу попросить вас сегодня же отыскать Лидию Михайловну и передать, чтобы она завтра повидалась со мной.

Лидия Михайловна Катенина тоже врач, но кроме того она личный друг Землячки, член партии.

Успенская больше не расспрашивала, она догадывалась, что Катенина связана с революционным движением.

Выслушала больную, выстукала, выписала рецепты, отдала их полицейскому врачу, ушла…

Весь вечер Генкина рассказывала Землячке о своей Оле, интересовалась Ярославским — не слышала ли чего Землячка о нем, где он сейчас, что с ним.

Землячка призналась, что была арестована вместе с Ярославским.

Генкина взволновалась.

— Так он, вероятно, тоже здесь?

— Вероятно.

— А вы умеете перестукиваться?

Землячка научилась перестукиваться еще в Киевской тюрьме, но, увы, одна стена молчала, а с другой стороны ответили бессмысленным непонятным стуком. Приходилось придумывать что-то другое.

Поздно вечером Землячку вызвали на допрос. Допрашивал все тот же жандармский ротмистр, который арестовал ее.

— Советую не отягощать своего положения бессмысленным запирательством, — начал он допрос стереотипной фразой. — Нам все известно. Известно, что вы являетесь одним из руководителей военной большевистской организации, известно, что в квартире Калантаровой была назначена конференция…

Да, он знал многое, без провокатора тут дело не обошлось, но Землячка решила ни в чем не сознаваться, не выдавать ни себя, ни товарищей.

— Госпожа Берлин, ведь нам все известно!

— Но я не Берлин, а Осмоловская.

— Смешно!

Ротмистр извлек из стола фотографию.

— Вот снимок, поступивший к нам из Киевского охранного отделения.

Да, это ее снимок, трудно отрицать очевидное, но она отрицает, чувство юмора не покидало ее никогда.

— Случайное сходство.

— До такой степени?

— Вы видели снимки Собинова?

— Артиста?

— Так вот, к примеру, вы и Собинов — совершеннейшие двойники.

Ротмистр польщен, он не так красив, как Собинов, но оспаривать это утверждение не хочет.

— Вы можете упорствовать, госпожа Берлин, но скамьи подсудимых по делу военной организации вам не избежать.

Это первый, предварительный, поверхностный допрос, настоящие допросы начнутся после перевода в тюрьму.

Ночью Землячка раздумывала о том, что им, арестованным большевикам, предпринять. Бежать! Связаться с другими арестованными и бежать!

За себя она не боялась, она слова ни о чем не проронит, ее больше тревожит судьба товарищей. После разгрома Декабрьского восстания каждый человек на счету, и еще больше ее тревожит судьба военной организации. Начнутся допросы, примутся копаться во всех подробностях, доберутся до солдат, с таким трудом вовлеченных в движение, до офицеров…

Под утро она попыталась заснуть, чувство самодисциплины развивалось у нее год от году, оно присуще профессиональным революционерам: надо есть, спать, избегать болезней, чтобы сохранить силы, всегда быть готовым к борьбе.

Ее разбудила Генкина.

— Розочка, у вас есть рубль?

Только что принесли чаю и хлеба, и надзиратель распахнул дверь, чтобы проветрить камеру.

Фамилия его Овчинников, по словам Генкиной, он один из самых добродушных надзирателей.

Рубль сослужил свою службу. Да, шестерых мужчин привезли в часть вскоре после появления Землячки, они помещены вместе в угловой камере, им можно отнести записку и передать от них ответ. Землячка набросала несколько строк и уже через четверть часа получила ответ Ярославского.

Минут через двадцать надзиратель пришел за Землячкой.

— Что ж вы не сказали, барышня, что там ваш жених? Выходите. Выпущу его на минуту в коридор, будто веду в туалет.

Умению за две-три минуты сказать самое существенное, не тратить времени на пустые слова, ее тоже научил тюремный опыт. Она не знала, кто назвался ее женихом, но им оказался Ярославский. Бежать? Да, бежать. Обязательно до того, как их переведут в тюрьму. Надо обеспечить себе помощь с воли. Достать денег…

Надзиратель подошел к ним.

— Пора. Вот-вот появится начальство. — Он деликатно отвернулся. — Да поцелуйтесь, я не буду смотреть…

Но они так и не поцеловались.

Побег

Теперь следовало ждать появления Катениной — в том, что Успенская ее разыщет, Землячка не сомневалась, а уж Катенина наверняка что-нибудь да предпримет.

Около полудня Генкину и Землячку повели на прогулку.

Двор, просторный и скучный, тянулся куда-то в глубину — там стояли флигели, где квартировали служащие полицейского участка.

У входа в караульное помещение сидел городовой. Надзиратель вывел своих подопечных и тоже подсел к городовому. По двору сновали служащие.

— Разговаривать запрещается, — сказал надзиратель. — Вы гуляйте, гуляйте.

Землячка медленно прохаживалась вдоль стены по двору, вымощенному каменными плитами. Так она ходила минут десять, когда из караулки окликнули городового, тот подошел к двери, кто-то что-то ему сказал — и вдруг из-за двери показалась Катенина.

— К вам с передачей, — позвал городовой Землячку.

Милая Лидия Михайловна!

— Я тут принесла тебе котлет, печенья, — быстро произнесла Катенина, обращаясь к Землячке на «ты», хотя в обычной жизни они обращались друг к другу на «вы». — Может быть, тебе нужно что-нибудь из белья? — Она оглянулась на городового. — Ты знаешь, у меня такие неприятности с мужем… — Это уже специально для городового. — Он меня так ревнует…

Она понизила голос, повлекла Землячку в сторону — случайные слушатели должны думать, что далее последует рассказ о каких-то интимных делах.

Они стояли в стороне, и Катенина возбужденно и непрерывно что-то говорила и говорила, сама не слушая себя, а Землячка шепотом, как бы утешая Катенину, давала ей свои указания:

— Мы должны бежать. В самые ближайшие дни. Пока нас не перевели в тюрьму. Нужны деньги, пилки, план окружающей местности. Надо подготовить надежные квартиры. Для меня принесите платье. Понаряднее. Шляпу, вуаль, перчатки. Полагаюсь на вас, Лидия Михайловна. Вы сумеете это организовать.

— Да, да, да, я ему все скажу, — отвечала Катенина, время от времени повышая голос, чтобы ее слышали во дворе. — Он не посмеет… Эти безумные подозрения…

Все шло как нельзя лучше, приятельницы расстались, вполне довольные друг другом, как, впрочем, довольны были и городовой, и надзиратель, получившие свои чаевые.

Землячка знала — на Лидию Михайловну можно положиться, она верный член партии.

Землячка трудно сходилась с людьми, не заводила с ними личных отношений — дело, дело, она признавала лишь деловые связи — Катенина одна из немногих, для кого открыто сердце Землячки, и Катенина знала, какое это сердце, и не было, кажется, жертвы, какой бы она не принесла, чтобы облегчить положение своего строгого друга.

Землячка понимала и ценила это.

«Спасибо, родная, за всю вашу ласку, — писала она в начале этого трудного года Лидии Михайловне, — за все хорошее, что вы всегда даете мне».

В тот же день Катенина пошла по дворам, расположенным по соседству с Сущевской частью. В одном из дворов нарвалась даже на неприятность.

Она стояла и посматривала на забор — высокий ли, легко ли через него перелезть, и тут какая-то женщина вынырнула из-под развешанного на веревках белья.

— Вам кого, барышня?

Катенина растерялась.

— Лучинкины здесь живут? — выпалили она первую пришедшую на ум фамилию.

Женщина подозрительно ее оглядела.

— Нету у нас таких… Шляются тут, прости, господи, всякие, а потом, смотришь, и пропало белье.

Пришлось Катениной уйти, так и не рассмотрев хорошенько забора.

Нет, не женское это дело — бродить по дворам!

Она пошла к Терехову — для того, чтобы снять план какой-либо местности, он подходил более всего: он не только член РСДРП, большевик, активный участник подполья и вооруженного восстания, но и студент Межевого института.

— Павел Григорьевич, нужно снять план местности, примыкающей к Сущевской части, — попросила она его. — Есть такое поручение. Сказать от кого?

— Не надо, — ответил Терехов. — Я вам вполне доверяю, Лидия Михайловна.

Он тут же ушел из дому и меньше чем за сутки обследовал всю Селезневку, а на другой день Ярославский уже нашел этот план в коробке с мармеладом.

Побег наметили на пасху, это самые удобные дни — много пьяных, много бесцельно шатающихся прохожих, да и в самом участке полицейские тоже не обделят себя водкой.

Арестованных должны перевести в тюрьму, но пока шло оформление перевода, прокуратура решила не тянуть — очень уж соблазнительно было для служителей Фемиды поскорее посадить на скамью подсудимых руководителей военной большевистской организации, дело должно было окончиться каторжными приговорами.

Поэтому следствие по делу военной организации большевиков началось, когда арестованные еще сидели в Сущевской полицейской части.

Подследственных то и дело вызывали на допросы — Ярославского, Клопова, Землячку…

Ротмистр Миронов допрашивал ее по нескольку часов кряду; он бывал и вежлив, и резок, и перемены в его обращении не производили впечатления на подследственную Берлин, она оставалась верна себе и, вопреки очевидным фактам, упрямо утверждала, что она — Осмоловская.

В интересах арестованных было затягивать следствие — чем больше проволочек, тем больше времени для подготовки побега.

Однако следовало поторопиться: из Сущевской полицейской части вырваться трудно, а из тюрьмы и совсем невозможно.

Записки, а иногда встречи с товарищами позволяли Землячке быть в курсе того, что происходило в мужской камере, а там деятельно готовились к побегу.

Были подготовлены квартиры, найдены деньги, изготовлены паспорта. Терехов еще раз обследовал прилегающую к полицейскому участку местность. Катенина собиралась печь куличи.

В предпраздничные дни в полицейскую часть поступало много передач для арестованных, это не только не возбранялось, но и поощрялось. Арестанты побогаче щедро делились полученными яствами с надзирателями и городовыми, а победнее не осмеливались протестовать, когда тюремные служащие отбирали что-нибудь из их передач для себя. Поэтому на пасху разрешалось передавать даже спиртные напитки.

— Лидия Михайловна, голубчик, побольше вина, — наказывала Землячка Катениной. — Сердобольные купцы навезут для арестантов и еды, и выпивки, но добавить никогда не мешает. Перед пасхой тюрьма при части завалена передачами, осматривают и проверяют не слишком строго, особенно если делятся.

Пасхальную ночь праздновали в тюрьме не менее шумно, чем на воле. Хватало и водки, и вина. Еще с вечера надзиратели собирались небольшими компаниями, готовились разговляться прямо на посту, в тюрьме.

Ночью в камеру к Землячке заглянул надзиратель Овчинников.

— Барышня! — позвал он ее. — С вами женишок ваш желает похристосоваться.

Он был навеселе и потому особенно добродушен.

Землячка вышла в коридор, там уже стоял Ярославский.

— Отойдите в уголок, только ненадолго, — сказал Овчинников. — А я посторожу.

Тускло светила лампочка, от стен пахло масляной краской, из-за окон наплывал благовест.

— Розалия Самойловна, побег намечен на первый день пасхи, — быстро сказал Ярославский. — Самый разгул, в тюрьме все перепьются, и в городе пьяных видимо-невидимо, как-нибудь уж постараемся устроить, чтоб вас выпустили из камеры.

— Нет, я не побегу с вами, — решительно отказалась Землячка. — Присутствие женщины привлечет к вам внимание, да и стеснять буду я вас при побеге.

— Но мы не можем вас оставить, — запротестовал Ярославский. — Тем более что суд состоится, даже если вы одна окажетесь на скамье подсудимых.

— Я уйду, у меня тоже все подготовлено, — уверенно сказала Землячка. — Но вместе с вами уходить мне не следует.

Ярославский пожал плечами. Землячка всегда категорична, ее невозможно переубедить, если она приняла решение. Он только еще раз предупредил:

— Но помните, уйти вам необходимо, этого требуют интересы всей организации.

— Я все знаю, — согласилась Землячка. — Однако поймите, я не вписываюсь в ваш ансамбль.

Тут их сторож позвякал ключами — в коридоре пусто, никто не появлялся, но самому Овчинникову хотелось поскорее присоединиться к собутыльникам.

— Прощайте же…

Ярославский наклонился к Землячке — надо же сделать вид, что христосуются, и они разошлись.

Землячка вернулась в камеру.

— Ну как? — поинтересовалась Генкина. — Что-нибудь получается?

— Узнаем завтра, — уклончиво сказала Землячка. — Может быть, и получится…

Она не стала больше ничего объяснять, и Генкина не расспрашивала. За несколько дней совместного пребывания в камере она уже изучила этот характер. Землячка никогда не говорит больше того, что хотела сказать.

Ночью, спустя сутки, женщины услышали в коридоре шум — метались и кричали надзиратели, началась суматоха.

В тюрьме обнаружили побег.

Все тот же Овчинников рассказал Землячке, как это произошло, а о подробностях она узнала позже от непосредственных участников побега.

Помимо политических, в камере сидело много разной публики, какие-то личности без определенных занятий, уголовные преступники, дожидавшиеся перевода в тюрьму, и просто забранные на улице бродяги.

Еды в камеру нанесли под пасху в изобилии, передачи получили чуть ли не все заключенные. Тут были и пасхи, и куличи, и крашеные яйца, жареное мясо, колбасы, всякие прочие закуски, да вдобавок попало несколько бутылок вина.

Получили передачи и Ярославский с товарищами; те, кто их передавал, позаботились о том, чтобы послать побольше крепких напитков, а Ярославский и его товарищи не проявляли большого беспокойства, когда бутылки эти до них не доходили.

В воскресенье рано утром штабс-капитан Клопов вместе с Ярославским и Костиным склонился над присланным ему из дому куличом, осторожно разрезал и извлек из него десяток пилок. Затем участники военной организации перебрались к окнам и принялись пилить оконные решетки.

Увы! Пилки оказались слишком тонки, не брали тюремное железо, побег приходилось отложить.

Но тут Ярославскому пришла спасительная мысль. Он обратился за помощью к уголовникам: надо быстро и аккуратно продолбить стену, выходящую во двор соседнего дома.

— Платим полсотни!

Пятьдесят рублей по тем временам считались большими деньгами, и уголовники соблазнились, тем более что обратившиеся к ним заключенные — простые симпатичные парни.

Повыломали у коек ножки и принялись за работу. Кто пел песни, чтоб заглушить шум, кто просто кричал. Тюрьма по случаю праздника была полна посетителей. В городе гремели колокола. К вечеру в стене замерцал пролом.

У надзирателей попойка, им не до арестантов, уголовники тоже пьяны, да и кому придет в голову, что кто-то станет долбить стену.

В темноте Ярославский, Дрейер, Клопов и Костин, а вместе с ними восемь уголовников выбрались наружу и покинули тюрьму под пасхальный звон колоколов.

Ночь, незнакомый двор, откуда-то доносятся песни…

— Теперь нам в разные стороны, — сказал кто-то из уголовников.

Они сразу исчезли в темноте.

У Клопова в кармане план местности, но какой тут план, когда тьма, хоть глаз выколи!

Попытались осмотреться. Забор. Поленница дров. Больше ощупью перебрались по поленнице в следующий двор. Какие-то сараюшки. За углом галдят. Перелезли в чей-то сад. Кусты, деревья. Опять уперлись в забор. Еще какой-то сад…

Так и лазили через заборы, пока не запутались.

И вдруг окрик:

— Вы что это по чужим садам шныряете?

Но Ярославский не растерялся:

— Христос воскресе из мертвых…

Запел, притворился пьяным, принялся обнимать товарищей. Те тоже догадались, что лучше всего притвориться пьяными — мало ли куда можно забрести с пьяных глаз!

— Отец! — заплетающимся языком позвал Костин незнакомца, плохо различая его в темноте.

— Пошли вы!…

Во мраке ночи послышались сердитые рассуждения о пропойцах. Но в конце концов ночной незнакомец указал им калитку.

Беглецы очутились на улице и сразу разошлись по указанным адресам.

Ярославский отправился к знакомой фельдшерице Машинской, у нее не раз уже скрывались большевики, жившие по фальшивым паспортам.

Дошел до Бутырок, постучал в дверь.

— Фаина Васильевна!

— Кто там?

— Христос воскресе!

— Не может быть…

— Уверяю вас!

Дверь распахнулась.

— Емельян Михайлович!

— Как видите.

Пролом в стене стражи порядка заметили лишь на рассвете. Поднялась суматоха, однако продолжалась она недолго — нетрезвые надзиратели побоялись испортить начальству праздничное настроение, отложили доклад о побеге на «после праздника», и к утру все в тюрьме постепенно угомонилось.

А Землячке еще предстояло осуществить свою первоапрельскую шутку.

Она даже заснула под утро, нашла силы взять себя в руки.

Часов в восемь поднялась, умылась, надела принесенное Катениной платье, принарядилась по случаю пасхи.

Генкина вопросительно взглянула на соседку.

— Да, — односложно ответила та.

По сравнению с Землячкой Генкина нервничала гораздо больше, хотя бежать предстояло не ей.

И вот в коридоре загромыхали…

Разносят чай!

Отворилась дверь, вошел надзиратель с медным чайником в руках, на этот раз не Овчинников, а Потапов, человек малоразговорчивый, сумрачный.

— Кипяточек, — произносит он приветливо ради праздника.

Ни хлеба, ни сахара не принес, во всех камерах полно всякой снеди.

Обитательницы камеры наполняют кружки.

Потапов идет к двери разносить кипяток дальше.

— Я вас прошу, пока вы в коридоре, оставьте дверь открытой, — обращается к нему Землячка равнодушным голосом. — Такая духота, пусть проветрится.

Потапов не отвечает, выходит в коридор, но дверь не закрывает. Слышно, как заходит в соседнюю камеру.

Землячка с лихорадочной быстротой надевает шляпку, опускает на лицо вуаль, натягивает перчатки, подходит к двери…

Вот Потапов зашел еще в одну камеру.

Теперь действовать со всей возможной быстротой!

— С богом, — шепчет позади нее Генкина.

Землячка не слышит ее, быстро пробегает на цыпочках по коридору и скрывается за углом. Потапов не услышал! Она приближается к дежурной комнате. Оттуда несутся мужские голоса. Тут же, направо, против дежурки, дверь во двор. Мимо, мимо! Она подходит к двери… Не заперта. Удача! Выходит во двор, не спеша прикрывает дверь. Идет по двору… Только не торопиться! Навстречу городовой. Он не обращает на нее внимания. Медленно. Не торопись… Теперь самое страшное. Она входит в караульное помещение, дверь из которого ведет на улицу. Неторопливо приближается к выходной двери… Самообладание! Еще раз самообладание!

— Откуда это такая барышня? — слышит она за своей спиной.

— Да должно, от нашего доктора.

Она выходит на крыльцо.

У дверей дежурит городовой.

— Позовите, пожалуйста, извозчика, — обращается она к городовому.

— Извозчик! — кричит городовой.

На ее счастье извозчик неподалеку. Он подъезжает к крыльцу, и Землячка садится в пролетку.

— Благодарю, — небрежно бросает она городовому и затем громко приказывает: — На Тверскую, в гостиницу «Луч»!

Она называет правильный адрес. Прежде всего — именно туда! Там живет хорошая знакомая Катениной актриса Ратнева. В этой гостинице обитают лица свободных профессий. Журналисты, актеры, художники, а то так и коммивояжеры, и даже шулера. К ним ходит множество посетителей, двери гостиницы не закрываются круглые сутки. Но это-то и устраивает Землячку, ей нужно сбить со следа полицию.

Она останавливает извозчика у подъезда гостиницы, щедро расплачивается, чтобы расположить к себе извозчика — в случае расспросов он, может быть, и не захочет ее вспомнить…

Дверь гостиницы хлопает не переставая.

Землячка поднялась в номер Ратневой, передала привет от Катениной, посидела, вышла, прошлась по улице, снова вернулась, снова вышла; так в течение часа то входила, то выходила, чтобы служащие гостиницы не смогли бы сказать, ушла она или нет, а она ушла, наняла на углу извозчика, доехала до Каменного моста, расплатилась, перешла мост, наняла другого извозчика, поехала в Замоскворечье, в Медведниковскую больницу, к доктору Бекетову, пробыла у него до вечера, а когда стемнело, поехала на Ярославский вокзал, отправилась в Щелково, к фельдшерице Васильевой…

Васильеву она тотчас послала в Москву — та умела конспирировать, но Землячка предупредила, что на этот раз конспирировать придется особенно тщательно, посылала она Васильеву ни больше, ни меньше как в Московский комитет сообщить, что она удачно ушла из тюрьмы и ждет новых указаний.

Васильева выполнила поручение с отменной точностью: добралась до Москвы, нашла нужного человека, дождалась, пока тот в свою очередь сходил по известному ему адресу, получила ответ и благополучно вернулась домой.

В Щелково Землячке надлежало прожить несколько дней, пока ее не известят, что делать дальше.

Васильева старалась всячески занять свою гостью, принесла кипу романов Данилевского, выпросила у соседки на несколько дней швейную машинку, предложила даже сыграть в подкидного дурака, но гостья не хотела ни читать, ни шить, ни играть в карты.

— Не беспокойтесь, голубчик, — сказала она гостеприимной хозяйке. — Я хочу спать, спать, только спать, нервы у меня не в порядке, и самое лучшее для меня — выспаться.

Она действительно старалась как можно больше спать — еще неизвестно, что ждет ее впереди.

Лишь через неделю приехал из Москвы к Васильевой незнакомый студент, привез роскошное издание лермонтовского «Демона», попросил передать книгу доктору Осипову и тут же отправился обратно.

— Что там такое? — поинтересовалась Землячка, когда студент покинул квартиру Васильевой.

Землячка даже не показалась ему, так и просидела в спальне, пока студент разговаривал с хозяйкой.

— Да вот, привез книжку для доктора Осипова, — неуверенно произнесла Васильева, догадываясь, что слова студента имеют какой-то тайный смысл.

— Давайте…

«Демон» служит ключом одного из принятых в Московском комитете шифров, а Осиповым была сама Землячка.

В книжке записка совершенно невинного содержания — на взгляд любого непосвященного человека.

Землячке предписывалось немедленно выехать в Петербург и включиться в работу Петербургского комитета большевиков; после провала военной организации Москва Землячке была заказана.

В тот же вечер она собралась в дорогу. В записке рекомендовалось ехать, минуя московские вокзалы. Она так и сделала. На извозчиках добралась до Николаевской дороги, купила билет на проходящий поезд и на следующий день была уже в Петербурге.

Тюрьма

Начался один из самых тяжелых периодов в жизни Розалии Самойловны Землячки.

После поражения Декабрьского восстания революция пошла на убыль. Правда, то в одном, то в другом городе вспыхивало сопротивление рабочих — народные массы отступали с боями. Но все-таки отступали. Все силы бросила контрреволюция на разгром рабочего движения. Чтобы «обуздать» пролетариат, капиталисты, в тесном единении с правительством, усилили полицейский произвол.

Землячку кооптировали в состав Петербургского комитета. Сложно и трудно было в то время работать в подполье. Рабочий класс придавлен, интеллигенция разочарована, колеблющиеся элементы бегут от революции. Лишь одни большевики не теряли присутствия духа. «…Преследования страшны только отживающим классам, — писал Ленин в годы наибольшего упадка массовой борьбы, — а пролетариат увеличивается в числе и сплоченности тем быстрее, чем быстрее успехи господ капиталистов».

Снова жизнь в нелегальных условиях, но ни на один час не прерывает Землячка своих связей с рабочими Петербурга, хотя работать становится все трудней и трудней.

Однако среди трудностей и опасностей бывали светлые дни, когда и Землячка, и ее товарищи по работе ощущали новый приток сил.

Это были дни общения с Владимиром Ильичем, встречи с ним, работа под его руководством.

Ленин вернулся в Россию 7 ноября 1905 года и в течение всего 1906 года непосредственно руководил социал-демократическими организациями в Петербурге и нередко выступал перед питерскими рабочими.

В начале 1906 года развернулась подготовка к Четвертому съезду РСДРП. Петербургский комитет избрал своим представителем на съезд Ленина.

Съезд состоялся в Стокгольме, и в продолжение всего апреля Землячка с нетерпением ждала вестей из Швеции.

Между Лениным и оппортунистами развернулась ожесточенная борьба, и хотя большевиков на съезде было меньше, чем меньшевиков, железная логика Ленина настолько подавляла противников, что при утверждении устава партии принята была ленинская формулировка о демократическом централизме, навсегда определившая основные принципы организационного построения коммунистической партии.

Из Стокгольма Ленин вернулся в последних числах апреля, и 9 мая Землячка на партийном собрании слушала его доклад об итогах Четвертого съезда.

Теперь она и сама могла выступать перед рабочими и знакомить их с резолюциями, вносившимися на обсуждение съезда и меньшевиками, и Лениным.

А наступление реакции все усиливается. Меньшевики проповедуют коалицию с кадетами. У Землячки начинают сдавать нервы. Непереносимо изо дня в день сталкиваться с холопством интеллигентского мещанства.

В письмах к Лидии Михайловне Катениной, старому и верному другу, которая к тому времени переехала работать в Чухлому, у Землячки нет-нет да и прорываются трагические нотки.

"Трудно всегда все скрывать глубоко в себе.

Здесь по-прежнему омерзительно-скверно обстоят дела. Пожалуй, еще хуже, чем при вас. У меня настроение какое-то зловещее, не могу подобрать другого слова…

Выход — начать беспощадную борьбу за самое дорогое мне в жизни…"

Так пишет она в ноябре 1906 года, а месяцем позже совсем приходит в отчаяние:

"Дорогая моя! Я послала вам письмо в Чухлому.

Чувствую я себя отвратительно, но говорить об этом сейчас не хочется. Не знаю, что с собой делать сейчас, — отдыхать я решила по одному тому, что физическое состояние просто не позволяет ни о чем другом думать. Чувствую себя серьезно и тяжело больной, но по обыкновению перемогаюсь…

Существую сейчас вне пространства и времени.

Я стала совершенно бесстыдной в отношении денег, я обираю вас безбожно. Но я получила ряд ужасных писем от своей племянницы, которая вышла замуж за человека, осужденного на десять лет каторги, едет за ним и не имеет, конечно, вместе с мужем ни гроша… Она в совершенно безвыходном положении, и я последние деньги ваши отослала почти непроизвольно…"

С семьей Землячка не могла поддерживать связи, она находилась в подполье и боялась себя обнаружить: все родственники Розалии Самойловны были у полиции на примете.

Спад революции влиял на активность многих работников партии, в организации чувствовались демобилизационные настроения, и Землячка приходила все в более и более мрачное состояние, ее мучили дурные предчувствия.

В начале октября, в Териоках, небольшом финском городке, расположенном на берегу Балтийского моря, в пятидесяти километрах от Петербурга, собралась конференция питерской организации РСДРП.

Ленин принимал в ней деятельное участие. Землячка с интересом слушала его выступления и с новым зарядом бодрости вернулась в Петербург.

Но тучи над ней сгущались.

Тусклым ноябрьским днем 1907 года Петербургский комитет большевиков, собравшийся на строго засекреченной конспиративной квартире, был неожиданно арестован.

Землячка очутилась в одной из общих женских камер Литовского замка. Из тюрьмы она пишет Катениной письмо за письмом.

«Моя неспособность уживаться с людьми не передается через толстые тюремные стены. Страдаю я очень от публики тюремной. Что это за ужас, ужас! В лучшем случае две трети мещанки, а остальные… Сколько борьбы из-за шпионок, провокаторов, заведомых черносотенок и сифилитичек…»

Однако Землячка пытается взять себя в руки, и вот железная революционерка сидит и вышивает шарфики!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16