Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Прыжок в неизвестное

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Перуц Лео / Прыжок в неизвестное - Чтение (стр. 1)
Автор: Перуц Лео
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


Перуц Лео
Прыжок в неизвестное

      Лео Перуц
      ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОЕ
      Перевод с немецкого И.Б.Мандельштама
      Глава I
      Фрау Иоганна Пюхель, владелица бакалейной торговли на Визенгассе, вышла из своей лавки на улицу в восьмом часу утра. День выдался пасмурный. Воздух - сырой и прохладный, небо - в тучах. Погода совсем подходящая, чтобы позволить себе рюмочку горькой. Но бутылка со сливянкою, стоявшая на полке, была почти пуста, и фрау Пюхель решила приберечь остаток к празднику. Осторожности ради она заперла бутылку в кухонный шкаф, ибо супруг ее, чинивший во дворе тележку, совершенно сходился с нею в положительной оценке спиртных напитков.
      До восьми часов появилось только несколько постоянных покупателей: парикмахерский подмастерье, которому она каждый день готовила завтрак хлебец с луком и пучок редиски; двое школьников, купивших леденцов на двенадцать геллеров; кухарка госпожи инспекторши, пришедшая за двумя кило картофеля и пучком салата, и господин из Министерства труда, который уже много лет ежедневно брал бутерброды для завтрака в лавке фрау Пюхель. Торговля оживилась только после восьми часов и в половине девятого была в полном разгаре. В начале десятого часа зашла поболтать старая фрау Шимек, та, что торгует табаком на углу Карл-Денкгассе. Разговор коснулся неприятной истории, которая вышла у фрау Пюхель с выписанным из Венгрии сыром-брынзою.
      И разговор этот был прерван появлением Станислава Дембы, того господина Дембы, чье необычайное поведение служило затем в течение многих недель обильным материалом для бесед обеих этих дам.
      Демба три раза проходил мимо дверей, прежде чем решился войти, и всякий раз пугливо заглядывал в помещение. Казалось, он ищет кого-то. Бросалось в глаза и то, как он вошел: на дверную щеколду он нажал не рукой, а локтем и затем постарался правым коленом открыть дверь, что ему и удалось после нескольких попыток.
      Затем он продвинулся в лавку. Это был рослый, плечистый человек с короткими рыжеватыми усами и гладко-выбритым лицом. Его светло-коричневое пальто было свернуто в виде ролика, и носил он его на руках, как муфту. По-видимому, он прошел большое расстояние: сапоги у него были в пыли, брюки до колен забрызганы уличной грязью.
      - Хлеба с маслом, пожалуйста! - попросил он. Фрау Пюхель протянула руку к ножу, но сперва решила докончить разговор с фрау Шимек.
      - Мне уже вот что не понравилось: когда ящик доставили, он весил семьдесят кило, а я ведь заказала семьдесят пять кило брынзы. Ну а когда я сняла крышку, можете себе представить, вид у брынзы был такой, что хоть посылай его на поправку подышать летним воздухом. Совсем сгнил, так червями и кишит. Вам что позволите?
      Станислав Демба от нетерпения несколько раз ударял ногою о прилавок.
      - Хлеба с маслом, пожалуйста, но поскорее, я тороплюсь.
      Лавочница не дала, однако, отвлечь себя от важной темы.
      - Простите, эта дама пришла первая, - сказала она господину Дембе. - Я должна сначала ее отпустить.
      "Отпускать" ее она начала с того, что продолжала в несокращенном виде излагать историю с брынзой.
      Я, разумеется, сделала заявление, и подумайте только, что отвечает мне этот человек! Он, видите ли, - она достала из кармана передника замасленное, смятое письмо и принялась искать инкриминируемые строки. Ага, вот тут, посмотрите-ка... "Сыр был упакован должным образом, и я не отвечаю за незначительную убыль в весе" которую понес товар при транспорте". За незначительную убыль в весе! Я думала, что меня хватит удар, когда я это прочитала.
      - Это у них всегда такие отговорки, - сказала фрау Шимек.
      - Но тут он, знаете ли, ошибся адресом! Вы думаете, я это ему спущу? Как же, нашел дуру!
      - Совсем необразованный народ!
      - Ведь надо быть преступником, чтобы сказать такую вещь! - воскликнула фрау Пюхель в крайнем негодовании.
      Тут ее в третий раз перебил господин Станислав Демба, который был, казалось, не расположен дольше ждать своего хлеба с маслом.
      - Быть может, - сказал он с раздражением, насмешкой и подавленной яростью, - когда ваш справедливый гнев уляжется, я все же получу наконец мой хлеб с маслом?
      - Я уж и занялась этим, - сказала лавочница, - потерпите немного! Вы, видно, очень спешите!
      - Очень, - отрезал Станислав Демба.
      - Не посидите ли еще, фрау Шимек? - крикнула фрау Пюхель вдогонку уходившей приятельнице.
      - Мне надо заглянуть в свою лавку, я потом еще к вам забегу,
      - Вы, верно, где-нибудь служите, господин, в конторе или канцелярии? спросила лавочница своего нового покупателя. - Я говорю только к тому, что вы очень торопитесь.
      - Во всяком случае время у меня не краденое, - грубо ответил Демба.
      - Ну, вот и готово.
      Фрау Пюхель протянула ему хлеб с маслом.
      - Двадцать четыре геллера.
      Господин Демба сделал порывистое движение в ее сторону, но тартинки не взял. Несколько раз он медленно провел языком по губам, наморщил лоб и вид имел такой, словно у него внезапно возникли серьезные сомнения насчет полезности этой еды.
      - Может быть, его разрезать? - спросила лавочница.
      - Да, разумеется, разрежьте его. Не думаете же вы, что я сразу весь хлеб засуну в рот?
      Женщина разрезала хлеб на тонкие ломтики и положила их перед покупателем.
      Демба к ним не притронулся. Он постукивал носком сапога по полу и щелкал языком, словно нетерпеливо ждал какого-то события, которое не желало наступить. Глаза его за стеклами пенсне в роговой оправе бродили вокруг, точно в поисках помощи.
      - Не прикажете ли еще чего? - спросила фрау Пюхель.
      - Что? Да. Есть у вас краковская колбаса?
      - Краковской нет. Есть чайная, копченая, салями.
      - Так дайте чайной.
      - Сколько?
      - Восемь дека. Или нет, десять дека.
      - Десять дека? Пожалуйста.
      Женщина завернула колбасу в бумагу и положила рядом с хлебом.
      - Все вместе шестьдесят четыре геллера.
      Демба не взял ни того ни другого. У него вдруг оказалось в распоряжении чрезвычайно много времени, и он обнаружил поражающий интерес к мелким особенностям внутреннего устройства бакалейной лавки. Он постарался расшифровать надпись на ярлыке бутылки с уксусом, а затем предался изучению нескольких жестяных плакатов, висевших по стенам и над прилавком. "Здесь продается излюбленный ржаной хлеб Газенмайера", "Лучшее туалетное мыло Хвойки" - читал он с большим вниманием, и губы его при этом беззвучно шевелились.
      - Это он и есть - излюбленный ржаной хлеб Газенмайера? - спросил он и наклонился испытующе над своею тартинкою, на которую тем временем опустились две мухи.
      - Нет, это хлеб из пекарни "Эврика".
      - Вот как! Собственно говоря, мне бы хотелось газенмайерского.
      - Вкус у них одинаковый, да и цена одна, - ответила лавочница.
      - В таком случае ладно.
      Поведение Дембы становилось все загадочнее. Он вдруг с искаженным лицом взглянул на потолок, и по лбу его покатилась капелька пота.
      - Можете вы послать мне эти вещи на дом? Меня зовут Станислав Демба.
      - Вещи на дом? Какие вещи?
      - Да вот эти.
      Господин Демба показал глазами на свои покупки.
      - Чайную колбасу?
      Лавочница изумленно уставилась на господина Дембу. Подобное требование она слышала первый раз в жизни.
      - Нельзя? Я попросил об этом потому, что мне нужно еще кое-куда зайти, и я не хочу таскать с собой эту покупку. Мне казалось, что в таком большом деле, как ваше... Нельзя? Ну и ладно. Это ничего.
      Он принялся тихонько насвистывать, несколько мгновений следил за мухами, гулявшими по его тартинке, а потом вперил испытующий взгляд в деревянный ящичек с сушеными сливами.
      - Много ли будет вишен в этом году? - спросил он вдруг.
      - Как где, смотря по погоде, - сказала фрау Пюхель и взялась за свое вязанье.
      Демба все еще не собирался уходить.
      - Будут ли они дешевле, чем в прошлом году?
      - Не думаю.
      Разговор опять оборвался. Лавочница взяла чулок, а внимание Дембы было всецело поглощено коробкой с сардинками.
      Вошли покупатели: девочка, спросившая соленых огурцов, и кучер, купивший копченой колбасы. Когда они ушли, Демба все еще оставался в лавке.
      - Нельзя ли мне получить стакан молока? - спросил он.
      - Молоком я не торгую.
      - В таком случае рюмку водки.
      - И водкой не торгую. Вам, может быть, нездоровится? Станислав Демба поднял на нее глаза.
      - Что вы сказали? Да. Конечно. Мне нездоровится. У меня желудочные боли. Все время. Неужели вы этого не заметили?
      - Рюмочка сливянки найдется у меня в квартире. Может быть, вам от нее станет легче, - сказала лавочница.
      Лицо у Дембы вдруг просияло.
      - Да, пожалуйста. Принесите мне, голубушка, сливянки. Говорят, это лучшее средство от зубной боли.
      Катерль, старшая девочка фрау Пюхель, играла в соседней жилой комнате со скакалкою. Она была толста и неуклюжа, и ей редко удавалось договорить стишок, в такт которого она прыгала через веревочку. Только что она начала слова:
      Господин медведь
      Прислал поглядеть,
      Долго ли кофе будет кипеть...
      - Кати, - сказала лавочница, - посиди-ка в лавке, пока я не вернусь. Не знаешь ли, куда я положила ключ?
      - Он в ящике, - сказала Катерль и опять начала скакать.
      Завтра в восемь
      Милости просим.
      К девяти часам
      Я кофе подам...
      Фрау Пюхель отперла кухонный шкаф. Но в то время как она наливала водку в рюмку, ее вдруг озарила чрезвычайно тревожная мысль. Покупатель так странно вел себя. Сначала он торопился, а потом его нельзя было выпроводить из лавки. Все высматривал и выспрашивал, как будто у него в голове неладно, а на самом-то деле, может быть, на кассу позарился. В кассе было четырнадцать крон, и коралловые бусы, и два кольца с бирюзовыми камешками, и сберегательная книжка Катерль, и два образка!
      Со шкаликом сливянки в руке фрау Пюхель, бледная от страха, ворвалась в лавку.
      - Так и есть! В лавке - никого! Исчез, прощелыга! Плакали наши денежки, четырнадцать крон!
      Фрау Пюхель, задыхаясь, упада на стул и в ярости выдвинула ящик с деньгами.
      Но в кассе все было в полном порядке. Вот чашечка с серебряными монетами, а рядом - оба кольца, коралловые бусы, сберегательная книжка и два образка.
      Слава тебе, Господи! Все в целости. Только хлеб и колбасу стащил. Но зато сливянка уцелела. Это обстоятельство настроило ее примирительно. Конечно, ему нечем было заплатить за колбасу и хлеб! Что ж, она бы ему подарила их, попроси он об этом. Мы ведь люди, а не звери.
      Фрау Пюхель после пережитого страха залпом выпила рюмочку сливянки. Затем вышла на улицу поглядеть, не видно ли беглеца. Но Станислав Демба успел скрыться.
      Когда она вернулась, взгляд ее упал на несколько никелевых и медных монет, лежавших на прилавке. Три монеты по двадцать геллеров и два крейцера. Шестьдесят четыре геллера.
      Станислав Демба добросовестно отсчитал деньги на прилавке, а затем сбежал с покупкой, как если бы украл ее.
      Глава II
      Надворный советник Клементи совершал свою ежедневную утреннюю прогулку по Лихтенштейнскому парку в обществе приятеля своего, профессора фон Труксы, и своей собаки Кира. Надворный советник Клементи, заведовавший древневосточным отделением художественно-исторического музея и временно руководивший этнографо-антропологическим отделением, несомненно знаком читателям и в особых рекомендациях не нуждается. Своим капитальным, изданным Академией наук трудом "О происхождении древнеассирийских собственных имен" он обеспечил за собою видное место в ученом мире, а его остроумные исследования "индийских кафельных рисунков и влияния их на орнаментику персидских ковров" сделали его имя популярным в широких кругах любителей искусства, художников и коллекционеров.
      Профессор фон Трукса, действительный член Академии наук (по философско-историческому отделению) и преподаватель консульской академии, не столь известен. Среди его многочисленных трудов по языковедению первое место занимает превосходный калмыцко-немецкий словарь. Другие его произведения, как, например, исследование о скоплении полугласных "р" и "л" в кимрийских наречиях и его объемистое сочинение об этнографии и языке сомалийских племен, получили известность среди зарубежных специалистов.
      Впрочем, научная деятельность этих двух почтенных особ не играет в этом рассказе сколько-нибудь значительной роли, и мы поэтому только вскользь упомянем, что профессор фон Трукса незадолго до этого вернулся из продолжительной ученой экспедиции в северную часть Башана и занят был сообща с надворным советником Клементи разработкой и опубликованием научных плодов этого путешествия, коими являлись многочисленные более или менее хорошо сохранившиеся памятники хетской и финикийской словесности.
      Что же касается Кира, собаки надворного советника, то ее порода не поддается точному установлению. Однако мы не слишком далеко уклонимся от истины, если причислим ее к семейству шпицев. Она умела носить поноску, давать лапу и "просить"; шерсть у нее была белая в коричневых пятнах, а темперамент отважный.
      Надворный советник Клементи передвигался медленно и к тому же имел привычку, разговаривая, часто останавливаться, охотнее всего на особенно оживленных улицах; сознавать себя препятствием для уличного движения, казалось, было ему приятно. Даже неудовольствие Кира, выражавшееся в порывистом дерганье за шнурок, было бессильно против этой слабости ученого, хотя обычно пес тиранил его и во всем навязывал ему свою волю, а при переходе через Фарфоровую улицу профессору Труксе нелегко было ограждать своего друга от опасностей, грозивших со стороны электрического трамвая.
      В Лихтенштейнском парке было в это время - в десятом часу утра довольно много народу. Девочки и мальчики с обручами и мячами бегали по усыпанной песком аллее, бонны и кормилицы, болтая, катили детские коляски, гимназисты с важным видом повторяли уроки. Оба ученых направились в уединенную часть парка, где их поджидала скамья, стоявшая в тени старых акаций и скрытая от взоров других гуляющих густым кустарником. Там они имели обыкновение каждое утро часок-другой посвящать просмотру своих рукописей и корректур, не привлекая чьего-либо внимания и, в свою очередь, не обращая внимания на шум и суету.
      Сперва, однако, оба ученых мужа занялись разговором насчет области распространения гашиша. Профессор Трукса отстаивал взгляд, согласно которому употребление гашиша известно только на Востоке, чем вызвал энергичное возражение надворного советника.
      - Вам, несомненно, известно, - сказал господин Клементи, - что в доисторических могилах Южной Франции найдены были маленькие глиняные трубки, содержавшие остатки Cannabis sativa L. Наши предки, наверное, курили коноплю, и она же была знакома древним грекам. Вспомните то место в "Одиссее", где говорится о напитке Непента, который "угашает печаль и память о всяком страданье". A gelotophyllis, "трава смеха" древних скифов, о которой рассказывает Плиний!
      - Я предпочел бы все же не сходить с твердой научной почвы, - возразил профессор Трукса. - Вирт в Мюнхене идет ведь еще дальше вас, не подкрепляя, впрочем, своих теорий сколько-нибудь серьезными доказательствами. Он утверждает, будто великие массовые психозы в древнем мире, как флагеллантизм, так и поразительные эпидемии плясок, надлежит рассматривать как следствие неумеренного употребления гашиша или подобного ему наркотического средства.
      - Я не могу, конечно, присоединиться к этим уклонам мысли профессора Вирта, за которым, впрочем, признаю в его области немаловажные заслуги. Я только утверждаю, что единичные случаи употребления гашиша, бесспорно, наблюдались в Европе постоянно, да и ныне, вероятно, могут быть наблюдаемы. Заметьте, единичные случаи! Я, например, помню одного неаполитанского портового рабочего... Какие, впрочем, симптомы можете вы указать, господин профессор?
      - Я сразу узнаю курильщиков гашиша по их мгновенно меняющимся склонностям и настроениям и по их необычайно повышенной силе воображения. Один продавец лимонада в Алеппо, которого мне удалось наблюдать в состоянии опьянения, считал себя архангелом Гавриилом. Один арабский почтальон в Варане выдавал себя за кузнечика и до тех пор пытался слететь с городской стены, пока не поломал себе ноги. Иногда люди, обычно спокойные и миролюбивые, неожиданно совершают грубые насильственные действия. Я видел, как один ночной сторож в Дамаске без всякого повода нанес такой сильный удар в живот безобидному прохожему, что беднягу пришлось отнести в больницу.
      - Но ведь наркотическое состояние выражается, вероятно, по-разному у различных рас, не правда ли? - спросил надворный советник.
      - В этом отношении я даже пошел бы дальше. Если не говорить об отдельных неизбежно обнаруживающихся симптомах, то каждый индивид по-особому реагирует на действие гашиша.
      В пылу спора ученые остановились. Было бы, однако, неправильно предположить, будто тема беседы их поглотила настолько, что они не видели ничего происходившего вокруг них в переполненном людьми парке. Резиновый мяч, который один мальчуган выбил из рук своего товарища, подкатился прямо к ногам надворного советника. Ученый поднял его, внимательно осмотрел и попытался засунуть в карман сюртука, очевидно полагая, что мяч только что выпал у него самого из рук. Профессор Трукса снисходительно улыбнулся и осторожно взял игрушку из рук своего друга, стараясь не нарушить ход мыслей надворного советника. Но сейчас же вслед за этим он сам забыл, каким образом сделался обладателем мяча, держал его беспомощно в руках и не знал, как с ним поступить. Несчастный собственник игрушки стоял в нескольких шагах от них и недоверчиво и в постоянной готовности к бегству наблюдал за дальнейшим развитием событий.
      - А приходилось ли вам на самом себе испытать действие гашиша? спросил надворный советник.
      - Да, но только один раз. Передо мною мелькнуло несколько арабесок чувственного характера, и у меня сделались колики.
      Относительно резинового мяча профессор Трукса пришел к определенному решению. Рукавом сюртука он тщательно отер его от глины и песка, сдунул с него несколько пылинок и затем осторожно положил на землю. Мальчуган тотчас же бросился на свою собственность и убежал с торжествующим ревом.
      Оба ученых продолжали свой путь. Они дошли теперь до менее оживленной части парка. Аллея, перейдя в узкую, обсаженную густыми кустами дорожку, привела их к любимому местечку - к скамье, притаившейся под сенью и в листве двух акаций за группою из песчаника, которая изображает детей, играющих с косулей.
      На скамье сидел Станислав Демба.
      Он занят был завтраком. Сидел, наклонившись вперед, подпирая голову руками, и жевал. Часть хлеба и несколько ломтиков колбасы лежали рядом с ним на скамейке. Его светло-коричневое пальто служило ему теперь, по-видимому, своего рода салфеткою. Оно у него свисало с шеи, как театральный занавес, и скрывало за потоком своих складок его грудь, руки от плеч до кистей и ноги. Длинные пустые рукава трепал ветер.
      Надворный советник и профессор занялись приготовлениями. Скамья была мокрая и не очень чистая. Профессор Трукса стал искать по своим карманам, чем бы ее прикрыть, и, не сразу найдя что-либо подходящее, решил, со свойственной этому ученому в малых и великих делах стремительностью, воспользоваться для этой цели теми листами рукописи и корректур, просмотру которых предполагалось посвятить это утро. Только присутствие духа, которое обнаружил надворный советник, в последний миг выхватив драгоценные документы из рук своего друга, предупредило непоправимое несчастье.
      Кира привязали к спинке скамьи и за это освободили от намордника. Затем ученые мужи уселись.
      Их приход был, казалось, тягостной помехою для Станислава Дембы. Он перестал есть, повернул голову и досадливо покусывал губы. На лице его выразилось разочарование, когда он увидел, что те нескоро собираются уйти. Он встал и уже готовился удалиться, когда взгляд его упал на хлеб с маслом. Некоторое время он стоял в нерешительности, а затем опять примирение опустился на скамью.
      Надворный советник Клементи и профессор Трукса, приведя в порядок и сложив листы рукописи, принялись делать заметки и обмениваться вполголоса замечаниями. Так прошло несколько минут, после чего их работа была прервана.
      - Не будете ли вы добры подозвать к себе свою собаку? - сказал Демба, криво улыбаясь, профессору, сидевшему к нему ближе.
      Профессор Трукса поднял голову. Кир только что проглотил два куска чайной колбасы Дембы.
      - Она мне неприятна. Я терпеть не могу собак. Голос у Дембы дрожал от ярости.
      - Господин надворный советник, посмотрите-ка, что натворила ваша собака! - в смущении воскликнул профессор.
      - Бога ради, простите! - взмолился надворный советник, которому было чрезвычайно тягостно поведение его пса. - Я искренне прошу вас извинить меня. Кир, сюда!
      Неизвестно, на каком языке объяснялся обычно надворный советник со своим псом. Быть может, в течение долголетней совместной жизни с своим господином Кир приобрел некоторые познания в арамейском и простонародно-арабском наречиях. По-немецки он, во всяком случае, не понимал ни слова. Он повторил свое нападение на колбасу, и попытка надворного советника оттянуть его за уши имела последствием только то, что Кир обозлился, заворчал и хотел куснуть руку своего господина.
      Демба с боязливым отвращением следил за каждым движением собаки, но не шевельнул рукою, чтобы отогнать ее или защитить свою колбасу.
      - Может быть, вы не откажетесь перенести ваши съестные припасы на другой конец скамьи? Туда собаке не достать, - попросил надворный советник.
      - На другой конец?
      Демба не видел оснований передвигать вещи на другой конец. Он не обязан. Да к тому же там солнце, а колбаса от солнечных лучей наверняка испортится; с этим, надо надеяться, всякий согласится.
      Надворный советник с этим, конечно, согласился, хотя небо было облачно и солнце не проглядывало ничуть.
      - Впрочем, - продолжал Демба, - колбасу и так уже есть нельзя. Она уже несвежа, ее можно спокойно отдать собаке. Хлеба она, вероятно, не жрет? От хлеба я бы, видите ли, не отказался. Это газенмайерский ржаной хлеб и отличное датское масло.
      - Не уберете ли вы их все-таки отсюда? - попросил надворный советник.
      Кир покончил с колбасою и, ни с кем не считаясь, набросился на тартинку. Станислав Демба несколько раз проглатывал слюну, пожирая глазами тартинку, но ничего не сделал для ее спасения.
      - Однако! - прошипел он в ярости, - Ваша собака, по-видимому, совсем изголодалась. Ни кусочка не оставила, ни крошки.
      - Но почему же вы не убрали хлеб? - спросил профессор Трукса.
      - Хлеб, видите ли, зачерствел, а к маслу у меня в жаркую погоду просто отвращение. Я бы к ним все равно не притронулся.
      Оба ученых снова взялись за работу. Но для Дембы, казалось, инцидент еще не был исчерпан.
      - Вы, господа, недовольны, по-видимому, - спросил он вызывающе, - что я накормил вашу собаку своим бутербродом? Странно, что находятся люди, отказывающие собственной собаке в корме, даже когда он им не стоит ни гроша!
      Профессор Трукса спросил своего друга, не считает ли он целесообразным подыскать другую скамью. Молодой человек, по-видимому, хочет вызвать ссору. Чтобы Демба не понял его слов, профессор Трукса воспользовался наречием северных туарегов, а именно - ради вящей безопасности - диалектом одного давно уже вымершего племени.
      Станислав Демба, казалось, действительно вознамерился не дать ученым продолжать работу.
      - Не находите ли вы странною мою мысль подарить свой завтрак чужой собаке? - обратился он раздраженно к профессору. - Подумаешь, как это важно: немного колбасы и хлеба! За шестьдесят четыре геллера их можно раздобыть в любой бакалейной лавке. Вы полагаете, может быть, что нужны особые трюки или уловки, чтобы раздобыть хлеба и колбасы?
      - О, конечно же, нет, - учтиво сказал изумленный профессор. - И вы, сударь, вероятно, очень любите животных? - прибавил он.
      - Но какая же ты славная собачечка! - воскликнул Станислав Демба в неожиданном приливе восторга. - Ты прелесть какой песик! Не отдадите ли вы мне собаку совсем? Нет? Жаль. Ей было бы у меня хорошо. Станислав Демба разрешите представиться - Демба, кандидат философских наук... Такую собаку я давно уже ищу. И откуда у нее такая славная розовая мордочка? Ах ты моя собачонка! Да подойди же ты ко мне! Хочешь сахарку?
      - Иди, Кир! - сказал надворный советник. - Подай господину лапу.
      Кир бесхитростно подошел к Станиславу Дембе и поднял переднюю лапу.
      Только этого, по-видимому, и ждал студент. Вместо сахара несчастному псу достался сильный пинок, и он с воем опрокинулся на спину.
      Затем Станислав Демба вскочил и, не поклонившись, пустился бежать. Нижний край пальто, свисавший у него с рук, попал ему под ноги, и он споткнулся. Тихий металлический звон послышался вдруг, похожий на дребезжание связки ключей. Но Демба сохранил равновесие, подобрал пальто и скрылся за поворотом дорожки.
      Профессор Трукса не сразу пришел в себя от ужаса.
      - Какой грубый человек! - обратился он разочарованно к надворному советнику.
      Тот хранил удивительное спокойствие.
      - Профессор, - сказал он тихо, не обращая внимания на скулившего Кира, - вы это видели?
      - Разумеется! Что за грубый человек!
      - Больше вам ничего не бросилось в глаза? - таинственно прошептал надворный советник Клементи. - Я наблюдал за ним все время. Подумайте только: эта внезапная перемена настроений! Этот голод вначале, вдруг перешедший в отвращение ко всякой еде! Эта прорвавшаяся грубость, жестокость по отношению к безобидному животному, которое он за несколько мгновений до этого так любовно кормил. Профессор, вы ничего не замечаете?
      - Вы думаете?.. - спросил профессор Трукса.
      - Гашиш! - крикнул надворный советник. - Курильщик гашиша здесь, у нас, в Европе!
      Профессор Трукса медленно поднялся и выпучил глаза на господина Клементи.
      - Вы правы, пожалуй, господин надворный советник, - сказал он. - Как странно! Одурманенный гашишем! Первый, которого я вижу в Европе.
      - Разумеется, я прав, - злорадствовал надворный советник.
      - Меня поразило, как он носил пальто, - в раздумье промолвил профессор. - Как будто ему приходится скрывать под пальто нечто ценное от глаз толпы. Вы знаете, курильщики гашиша всегда воображают, что носят при себе какой-то таинственный клад.
      - Пойдемте, профессор! - воскликнул надворный советник. - Живо! Мы еще догоним его, нам нельзя потерять его из виду!
      Они в таком волнении побежали за студентом, что совсем забыли про Кира, привязанного к скамье и тщетно старавшегося лаем и визгом напомнить господину о своем существовании.
      Когда оба ученых, запыхавшись, добежали до нижней части парка, курильщик гашиша давно уже исчез в толпе играющих детей.
      Глава III
      Фрейлейн знала хорошо, как ей идет новая кисейная блузка с двумя накрест пристегнутыми алыми лентами. Редко случалось ей оставаться одной, когда она сидела с книжкой в руках на скамейке парка, а мальчик и девочка, которых она водила гулять, играли с крохотным пожарным насосом или наполняли разные формочки песком. Вскоре к ней подсаживался какой-нибудь молодой человек, а то и двое (двое - это было ей обычно приятнее, потому что забавно было глядеть, как они служили друг другу препятствием), напускали на себя сначала полнейшее равнодушие, точно выбрали эту скамью совершенно случайно или только потому, что она стояла в таком тенистом уголке, обнаруживали преувеличенный интерес к чему угодно: к воробьям, голубям, прохожим или к носкам собственных ботинок, пока наконец не завязывали беседы; "У вас, должно быть, интересная книжка"; или: "Какие прелестные детки ваши питомцы, как зовут девочку?" А кто был посмелее: "Вы себе испортите свои красивые синие глазки, если будете все время читать".
      К сколько-нибудь серьезным знакомствам такие вступления почти никогда не приводили, потому что молодые люди обычно уже при второй встрече выражали такие желания и притязания, которые выходили далеко за пределы того, о чем молодая девушка из хорошего дома, - не шутите, пожалуйста: отец фрейлейн был когда-то начальником почтовой конторы, а дядя ее матери еще и поныне состоял членом совета в департаменте Министерства торговли, - о чем молодая девушка из хорошего дома, пожалуй, может позволить при известных обстоятельствах говорить с собою, но лишь после продолжительного знакомства. А встречались и такие господа, беседу с которыми приходилось обрывать уже через две минуты: такие они позволяли себе вольности. Приходилось вскакивать: "Вилли! Гретль! Нам пора домой!" - и просто оставлять с носом нахала. Это случалось часто, хотя фрейлейн отнюдь не была недотрогою и даже находила некоторое удовольствие в осторожных разговорах на скользко-пикантные темы.
      Особенно бывало ей приятно, когда такое бесцельное знакомство кончалось корреспонденцией в виде обмена почтовыми карточками. Почтовые карточки фрейлейн ужасно любила получать. Утренняя почта была для нее кульминационным пунктом дня. Часто, и даже в большинстве случаев, карточки бывали подписаны ставшими ей совершенно безразличными, а то и забытыми именами. Последние отзвуки получасовой пустой болтовни. Но бывало так весело, когда хозяйка дома входила в комнату сердитая и на вопрос мужа, приходил ли уже почтальон, раздраженно отвечала: "Да, но для нас не было ничего, только две карточки для фрейлейн".
      Сегодня подле фрейлейн сидела, вместо какого-нибудь молодого человека, одна пожилая дама, фрау Буреш, ежедневно гулявшая в парке со своими двумя детьми. Обе дамы были знакомы. Дети играли все вместе, вчетвером; фрау Буреш и фрейлейн обменивались замечаниями относительно погоды.
      - Прояснилось все-таки, - сказала фрейлейн.
      - Лучше бы уж шел дождь, а то не знаешь, чего ждать, - пессимистически заметила фрау Буреш и достала свое рукоделие из сумочки. - Когда я сегодня утром поглядела в окно, то готова была поклясться, что дождь будет лить весь день, - так было пасмурно. А теперь все тучи рассеялись. Это удивительно.
      Тема была исчерпана. Фрейлейн перелистывала книжку. Фрау Буреш вязала.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10