Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Яма слепых

ModernLib.Net / Современная проза / Редол Антонио Алвес / Яма слепых - Чтение (стр. 11)
Автор: Редол Антонио Алвес
Жанр: Современная проза

 

 


– Ну что ж, вот вам, пожалуйста, и выгода от железной дороги, – бросил Релвас в лицо говорившему. – Там, где возникает железнодорожная компания, ничего хорошего не жди. Кто получает на лапу, кто пролезает в директора, а все расходы… покрываем мы, земледельцы. Я все это, Зе Ботто, знаю, знаю! И не делайте такого лица, мой милый! Эти саламанкские штучки, забавы американцев и англичан в Африке, оплачивать будем мы…

– Спокойно, Диого Релвас, Африка-то наша! – включился разозлившийся Перейра Салданья.

– А я разве сказал, что нет?… Только средства и для Африки тоже находить должны мы, земледельцы. Тогда как казна куда богаче нашего кармана – вот что я хочу сказать.

– Мы работаем для будущего…

– И рискуем утратить настоящее. Повторится история с Бразилией, как по-писаному, в точности, и даже хлеще. И скоро…

– Уж не хотите ли вы этим сказать, что поэтому мы должны позволить англичанам, немцам и всем прочим завладеть тем, что является нашим?!

– Нет, Перейра Салданья, ничего похожего! Ну совсем ничего… И даже, как говорят, близко не лежало! Единственное, чего я хочу, – это чтобы вы открыли глаза… Хочу, чтобы мы не принимали желаемое, почти всегда далекое от истины, за действительное, которое можем иметь только благодаря нашим собственным рукам. Говоря «нашим рукам», я хочу сказать «нашим трудам», ясно?! Государство держится деньгами и людьми, которые работают… а не словами. Слова – дело пустое!

– Вот потому-то я и хочу вложить свои деньги в Африку, – заключил Салданья.

– Очень хорошо делаете, помогай вам бог! – ответил Релвас, забыв о беспокойстве внука, который вряд ли понимал затеянную взрослыми словесную дуэль, в которой выбранным оружием была ненависть.

Однако Релваса-младшего это уже начинало развлекать. Особенно физический контраст между Ботто и Салданьей, то вцеплявшихся друг в друга, то вместе наваливавшихся на деда, который без страха мерился с ними изворотливостью ума.

Вынужденные шедшей под уклон дорогой, лошади пошли рысцой, а возможно, и подбадриваемые громкими голосами разговаривавших седоков, однако очень скоро поумерили прыть из-за множества камней и грязи на дороге. Навстречу им шли пешком, а то и ехали на ослах крестьяне, которые приветствовали землевладельцев, держа шапки в руках и глядя им вслед до тех пор, пока коляска не исчезала за поворотом.

Толстый и тонкий, как теперь называл их про себя Руй Диого, затеяли жаркий спор относительно дел в Африке и только что высказанного Релвасом соображения о казне и кармане, однако Релвас теперь их не слушал, он делал вид, что дремлет. Но он размышлял. Да, размышлял о внуке, которого взял с собой, чтобы тот привыкал к этим поездкам и общению с людьми, и сожалел, что не делал этого раньше со своими детьми. Теперь он обвинял себя в том, что никогда не прилагал усилий, чтобы узнать своих детей своевременно, ведь только случившееся несчастье открыло ему глаза на Антонио Лусио, и это был урок, и урок тяжелый. Все это он сказал своей старшей дочери, убеждая ее разрешить Рую Диого быть около него, хотя управление алентежскими владениями он поручил Мигелу Жоану. Нет, старым он себя еще не считал, с чего бы: ему шел пятьдесят третий год и он, выделяя долю каждому, желал продолжать быть хозяином всего. Ведь без него ничего не делалось. И все же считать себя незаменимым в решении всех дел, касающихся большого хозяйства Релвасов, было его большим минусом.

К счастью, он был человеком разумным, чтобы понять, что это заблуждение. А заблуждения надо исправлять. И чем скорее, тем лучше!

И вот сейчас он не упускал возможности преподать урок семейству Андраде – этим высокомерным ничтожествам. По его понятиям, вдова и дети Антонио Лусио теперь вполне могли бы перебраться в поместье «Мать солнца», а имение Антонио Лусио могло бы перейти в руки Мигела и его жены, а они стали возражать, играть в щепетильность. А потому как-то утром он, не ставя их в известность, взял и перевез невестку и внуков в поместье «Паленое». Подобные действия можно было бы и обжаловать в суде. Но, подумав, они сочли разумным признать, что, хотя мать детям необходима – и он не оспаривал эту очевидную истину, – пример деда и его состояние нужны детям тоже. Время и закон сами позаботятся о том, чтобы все поставить на свои места.

Коляска остановилась среди лысых, охристо-каштанового цвета холмов, выжженных, похоже, адским пламенем. Они сделали несколько шагов, и глазам их открылась прихотливая работа ветра и дождей, глубокие овраги, из которых вверх вздымались почти белые скалы, очень похожие на затвердевшие известковые языки пламени. Редкая и почти совсем сожженная растительность покрывала их вершины, с вершин вспархивали стаи птиц, перепуганных неожиданными пришельцами. Руй Диого, придя в восторг от представившегося его взору простора, принялся кидать камни во все, что могла настигнуть его меткая рука. Дед продолжал молча смотреть вокруг себя, поглаживая теперь уже сильно поседевшую бороду. «Куда тянет паук нить своей паутины?» – спрашивал он себя, не находя ответа. Двое других тоже, видно, не имели большого желания разговаривать.

Туман, за которым чуть угадывалась Палмела, рассеялся, и солнце засияло вовсю. Теперь глазам их открылись неоглядные дали и Тежо с пестревшими на ней парусами. И разные прибрежные селения, очень убогие, особенно на плоскогорье, которое казалось разливом реки.

– Это как раз та земля, которую вы, Перейра Салданья, хотите продать? – спросил хозяин Алдебарана безо всякого интереса. Ведь его сейчас больше всего интересовало выражение лица Перейры, да и лица Зе Ботто, взгляд маленьких и хитрых глаз которого он никак не мог поймать.

– Да, Релвас, именно та. – И он развел свои короткие и слабые руки.

– Но тут же ничего не вырастет. Что вы получаете с этих земель?…

– Вы же сами только что сказали: ничего!

– Так, выходит мы приехали сюда, чтобы я купил у вас это «ничего»? Хороший же вы друг, сеньор, нечего сказать.

Ботто, казалось, не слушал их разговора.

– Мне нужны деньги… И этим сказано все. Я ведь не скрываю, что хочу вложить деньги в Африку. Я нюхом…

– Продайте мне акции компании заливных земель. Ну, что ты теперь запоешь…

– Сам бы у вас купил. И не делайте такого злого лица.

– Так, человече, я не совсем понимаю: вы покупатель или продавец?

– И то и другое… Продаю то, что мне не нужно, и покупаю то, что необходимо. И то, что продаю, предлагаю тому, кто располагает деньгами.

– А Зе Ботто вы уже предлагали?

– Предлагал.

– Ну а ты, Зе Ботто? Не ожидал я такого поворота. Как думаешь, сколько стоят эти устрашающие камни?

– Ну, ведь все зависит… Тебе что-нибудь уже известно. Все, как тебе известно, зависит… Салданья считает, что здесь, в этих оврагах, золотое дно.

– Ну, так, значит, о цене речь уже была!

– Да, он дорого просит. Салданья не продешевит…

– А что ты имел бы с этих земель?

– Со временем что-нибудь и имел бы. Иногда вещи приобретают цену со временем.

Устав швырять камни, Руй Диого подбежал к деду с галькой в руке. Он хотел пустить ее по откосу самой глубокой пропасти, чтобы услышать звук падения.

– Ну, так какова ваша цена, Перейра Салданья?

– А сколько вы дадите?…

– Вы же продаете. И хорошо знаете, сколько что стоит. Говорите прямо: для чего могут сгодиться эти камни? И сколько вы за них хотите?! Конто?!

– Каменщики говорят, что это прекрасный строительный материал. Но за конто я их оставлю себе…

– Но в Африке, если вы в Африку вложите конто, через три года вы будете иметь три конто. Здесь же конто и останется конто… Продайте мне акции компании заливных земель, за каждую плачу два конто с половиной. Никто и никогда еще столько не платил.

Внук дергал деда за руку, просясь в обратный путь: здесь ему уже все наскучило. Диого Релвас сделал вид, что занялся ребенком, но сам был внимателен к каждому движению Зе Ботто и Салданьи и тут же заметил, что Салданья сделал Зе Ботто какой-то знак, значение которого ему было не ясно.

– Ну, Руй Диого, а ты, ты купишь эти земли?

Парнишка пожал плечами.

– Это же сухая глина…

«Вот именно, сухая глина, это точно!» – подумал хозяин Алдебарана.

– Я возьму пробу, если вы, конечно, разрешите. Играю в открытую, посмотрим, каков будет результат. И через месяц дам ответ…

И тут же он увидел и того и другого несколько сконфуженными.

– Я не хочу так долго ждать. Я не хочу быть связанным обязательствами…

Только тут Диого Релвас понял, почему его пригласили Салданья и Ботто: они хотели освободиться от обязательств. Теперь было нетрудно понять, что за всем этим стояла индустрия.

– Десять конто, пойдет?

– Нет, нет. За десять я оставлю себе. Релвас повернулся к Ботто.

– Ты считаешь, что я мало даю?

Смущенный Зе Ботто оставил вопрос без ответа и двинулся вместе с внуком Релваса к коляске. Близился час обеда, и все, похоже, заторопились. И все же хозяин Алдебарана бросил еще несколько слов своим зычным голосом:

– Хочу предупредить, Перейра Салданья, чтобы больше вы меня не беспокоили продажей ваших земель, которые вы намереваетесь сбыть промышленным предприятиям. Пусть подобные сделки будут сделками с вашей совестью. И знайте, я вас освобождаю от данного вами слова несколько лет назад, в моем доме. Теперь слово чести изнашивается очень быстро, и не в моих правилах сохранять его за других. Я быть хранителем музея диковинных вещей не собираюсь…

Салданья почувствовал себя неловко, хотел что-то сказать в оправдание, но понял, что его держат за шиворот, хотя Релвас находился от него на приличном расстоянии.

– Знаете, Релвас… У меня было предложение, хотел бы услышать ваше…

– Я вам скажу только одно: придет день, когда вы узнаете цену всему тому, что сейчас продаете. Не говоря уже о спокойствии, которого так нам будет не хватать… А ведь спокойствие-то не купишь ни за какие деньги.

Он подошел к коляске.

– Теперь сзади сяду я с внуком. А вы оба садитесь на облучок. Но будьте внимательны, не давайте лошадям закусить удила. Это опасно… – И, сжав руку Зе Ботто: – Вы все слышали, Зе Ботто?


Спустя несколько месяцев Диого Релвасу стало известно, что эти самые бесплодные горы были проданы одной цементной компании. Это ему подтвердили и в Португальском банке. Гидра – так называл Релвас промышленность – наступала со стороны Лиссабона. Бдительность следовало усилить. И Релвас решил, что соберет вокруг себя тех землевладельцев, которые понимали смертельную опасность, грозившую нации.

Когда же на одном из больших собраний земледельцев Юга хозяину Алдебарана предоставили слово, он решил забить тревогу. Обычно он отказывался выступать на собраниях, считая, что одним его присутствием все сказано. Истерия толпы, как и любых собраний, выводила его из себя. Это очень походило на безумие. Или на театр, да, именно на театр, где показывают мелодраму, вызывающую если не презрение, то смех. Но ведь все слепые и поводыри слепых идут, сами того не ведая, к пропасти, к яме, в которой все, что еще могло бы жить, погибает.

Если политика, хоть это и абсурдно, была для некоторых общественных деятелей ареной борьбы за личный престиж, то основным силам страны следовало свой вес и свой опыт бросить на чашу весов порядка, вынудив тем самым стрелку качнуться, и без колебаний, в их сторону.

Он хотел сказать всего несколько слов. Обратить внимание, что живут они в чрезвычайное время.

Сидя за столом, председательствующий Жозе Бараона слушал Диого Релваса и в знак согласия – кивал головой. Положением своим Жозе Бараона был обязан королевской скобе, которая посетила его имения в Алентежо и охотилась в Вила-Висозе. В связи с этим Диого Релвас испытывал определенную досаду, однако сейчас соперничать с Жозе Бараоной было нельзя, а потом) хозяин Алдебарана откладывал это до лучших времен. Ничего, будет и на его улице праздник.

Да, они жили в чрезвычайное время.

Перед его глазами маячили головы, сливались в одну, образуя единую массу, которая собиралась с духом, чтобы атаковать его. Масса эта была бесформенной, у нее ничего не было, кроме глаз, сотен, тысяч глаз, которые следили за ним, чего-то ждали or него, а что именно – он не знал. Только спустя какое-то время он различил в этой массе Зе Ботто и Перейру Салданью, сидящих во втором ряду.

– И раз мы должны быть начеку по отношению к врагам, которые обступили со всех сторон земледельца, мы должны обнаружить… разоблачить… и наказать… тех, что были в цитадели и сотрудничали с врагами, а некоторые так даже ворота врагам открывали.

Земледельцы, увлеченные могучим низким голосом хозяина Алдебарана, разразились криками одобрения и зааплодировали.

– И мы должны им отказать в нашей дружбе…

Сделав два шага вперед, он почти указывал на них пальцем, испепелял взглядом и, точно заразившись нервным напряжением толпы, стал средоточием ее воли. Диого Релвас ощутил полную раскованность: похоже, тело его теперь жило само по себе и ему не подчинялось, только голова и руки, да хмурый взгляд и все время говорящий рот – рупор этой глазастой массы, которая временами сжималась, точно собираясь пасть ниц, и тут же грозилась подняться, пойти стеной и зайтись в криках.

– Они совершают эти безумства, потому что безумны. Идут к пропасти, потому что слепы. Но нас они к яме слепых и безумных не увлекут…

Голос его прерывался, нуждаясь в передышке.

– Пусть они оставят деревню в покое, пусть она живет своей буколической жизнью, мирно, как учит людей сама земля. Пусть хозяин и раб будут одной семьей, людьми одной крови. Пусть деревенская кровь продолжает быть кровью и плотью бога, потому что из деревенских рук мы получаем хлеб и вино… Никогда холодная сталь машины не заменит нам всевышнего… Никогда не заменит она нам крестьянина и ту роль, что он играет в жизни нации…

Усталый, он сел и принялся вытирать лицо платком, а люди пошли к нему, чтобы пожать руку, пошли следом за Бараоной, который сделал это первым; он подошел к Релвасу, обнял его и предложил занять почетное место за председательским столом. Нет, Релвас до конца не осознавал того, что сказал, как не осознавал и того, что все его поздравляли. Он только видел тех двоих, сидящих во втором ряду, почти слившихся в единое существо, мертвенно-бледных, потерпевших неудачу. Он смотрел на них в упор. Зе Ботто кивнул ему, но Релвас презрительно вскинул голову: с предателями он не знаком.

Глава XXI. Опьянение тщеславием

Произнесенная Релвасом речь вынудила ею – и надо сказать правду, без особой печали, – задержаться в Лиссабоне. Ему нравилось быть на виду и заставлять себя слушать: он был уверен в своих доводах, а успех выступления в Ассоциации земледельцев сделал его имя достоянием первых газетных полос. Речь Релваса обсуждалась и комментировалась как в передовицах, так и в sueltos [46], после чего он счел возможным выступить с открытым письмом, четким и в то же время благоразумным, в котором еще больше развил высказанные на собрании мысли, хотя кое-что и смягчил, пойдя навстречу журналисту еженедельника возрожденцев Родригесу, который и изложил мысли землевладельца хорошей прозой, внося поправки в заметки, еде чанные рукой Релваса в доме Розалии.

«Говорить – это пожалуйста», – думал Диого Релвас. Он мог говорить сколько угодно и обо всем. Вполне решительно. Связные мысли приходили сами собой. И сами выстраивались, развивались, утверждались в присутствии слушающих, словно эти слушающие и давали им эту точную и определенную форму. И разумные слова шли одни за другими, приходили в голову одни других лучше: живые и яркие, вызванные к жизни уже сказанными и способные породить новые, которые поспорят с предыдущими, формой и содержанием дополняя картину; можно было бы сказать, что внутри него, когда он начинал говорить, сухое, без единого листочка дерево чудесным образом зеленело, одевалось листвой, зацветало, роняло пустоцветы и давало необходимые плоды; вначале они были маленькие и зеленые, но потом созревали от тепла его голоса, от тепла его глаз, глаз, которые преследуют слушающих и, похоже, оставят их в покое лишь в последний момент, когда благоухающие и аппетитные плоды нужно будет собирать. И дерево это было апельсиновое, именно оно, ведь апельсиновое дерево зеленеет очень быстро и быстро дает кислые бесцветные завязи, которые потом превращаются в яркие, спелые, сладкие плоды. Конечно же, плоды, как и мысли, бывают яркими. Или н-нет?

Приблизительно это он и сказал Родригесу, объясняя ему, что, сидя за конторкой перед чистым листом бумаги, молча и спокойно, он не может найти нужных слов – он в этом абсолютно уверен и не считает зазорным расписаться в подобной несостоятельности. Мысли куда-то уходят или, наоборот, застаиваются, а лучше сказать – делаются неживыми. А вот когда он стоит и говорит громким голосом и перед ним слушатели – тогда совсем другое дело. И это точно. Стул и перо лишали его свободы, создавая грустное впечатление, что он арестован и закован в кандалы. А во рту кляп. Вот именно. Писать – адское занятие. Возможно, это и абсурд, но для него это так. Вот потому-то он и восхищается журналистами, способными изобразить на бумаге – и еще как, бог мой! – все то, что у других на уме. Это те способности, с которыми рождаются, заключил он.

Что касается умения говорить, он, конечно, преувеличивал. Диого Релвас вспомнил Перейру из Португальского банка. Перейра пришел к нему спустя несколько дней после его выступления в Ассоциации, чтобы конфиденциально попросить Релваса не настаивать на новом разоблачении скандальных дел железнодорожной компании, да еще в прессе. Релвас дал указание Родригесу не снимать вопрос об акционерных обществах в газетах, считая необходимым предать гласности дела этих обществ – настоящего омута, в который индустрия надеется затянуть сельское хозяйство. Однако что же он такого сказал, что Перейра – тесть Мигела Жоана – так рассердился?!

– Кто хорошо сказал, друг мой, так это падре Виейра [47]: «Короли не могут идти в рай, не беря с собой воров, равно как и воры в ад без королей». Сегодняшние короли – это промышленники. Так что все претензии к ним. Или н-нет?!

– Преувеличиваешь, Диого Релвас. Сегодня все мы короли в одинаковой степени.

– Не говори только, что мышь нуждается в мышеловке. Разве для того, чтобы спастись от кота?! Тогда это торжество!

– В какой-то степени все мы и коты и мыши…

– Что касается меня, то я предпочитаю – мухи отдельно, котлеты отдельно. Ненавижу, прямо говорю, ненавижу финансовый синдикат, который порождает хитрость, хитростью держится на этом свете и умирает от правды, таща за собой на тот свет людей благородных, поверивших этим мыльным пузырям. Конечно, политикам это по нутру. Они нуждаются в теплых местах во всех советах.

– А мы, Диого Релвас, нуждаемся в политиках.

– Раньше я тоже придерживался этого мнения, но потом разуверился. Если парламент годен только для того, чтобы раздувать уже горящий костер, то ему крышка. Когда на моей земле какая-нибудь посеянная культура не дает всходов, я заменяю ее другой. И если либерализм нам не годен, долой его.

– Это не так легко сделать. Ведь либерализм принес нам кое-какую пользу…

– Но теперь дерет с нас три шкуры и за то, что дал, и за то, что мы имели и без него, и ведет нас к хаосу. Что касается меня, то я начинаю подумывать о том, что нам необходима абсолютная монархия. При серьезной хвори нужны серьезные лекарства, иначе дело дрянь. Пусть не будет колец, но останутся пальцы. Мы нуждаемся, чтобы наши тела и души обрели порядок и покой!

– Мир, Диого Релвас, эволюционировал. И естественно, чем-то надо жертвовать. Рождение нового всегда сложно…

– Эволюционировал, но по воле людей, друг мой. А воля людей – это то, во что я верю. Если мы колеблемся и идем на сделки, то скоро будем на помойке.

– Мы же живем в Европе.

– Но мы можем размежеваться с ней, дорогой Перейра. Установить на Пиренеях санитарный кордон.

– Не так-то это просто… К тому же мы нуждаемся как раз в обратном. В создании ценностей, для которых рынком сбыта была бы Европа и страны других континентов.

Вот где зарыта собака! Перейра делал ставку на развитие индустрии и на эксплуатацию природных богатств колоний, не думая о том, к какому нарушению равновесия придет португальская нация в целом. А между тем, последним кризисом мы были обязаны именно нарушению равновесия, и новый придет, прежде чем страна будет санирована, а потом кризисы участятся, и это будет полный крах. Поговаривали, что сельское хозяйство Португалии жило за счет деревьев, не требующих человеческого труда, таких, как пробковый дуб и оливковые деревья, но забывали о дивидендах акционерных обществ, а дивиденды эти были еще одним таким же деревом, но куда более недолговечным, так как оливковые деревья и пробковый дуб хоть и меняли хозяев, но просто, безо всякой видимой причины, не высыхали, а это умирало – и все. Умирало тогда, когда это становилось тому, кто его посадил, необходимо: других причин не было. Ведь достаточно какой-нибудь иностранной компании предложить главным акционерам хорошее положение в ее правлении и… Прощай, патриотизм! И только потом, потерпев неудачу, они выясняли, что всего лишь два или три процента пущенного в обращение капитала было учтено. Остальной же находился в банках под арестом. Так что, похоже, дивиденды акционерных обществ действительно были еще одним деревом, не требующим затрат труда. И, похоже, приспела необходимость кончать с подобной национальной ленью. И как можно скорее, сейчас же. Пока не поздно.

В Перейре он явно ошибся. И теперь должен был крепко подумать, за кого голосовать на ближайших выборах правления банка.

Иногда он решал плюнуть на все это и удалиться в усадьбу «Мать солнца» и заниматься своими землями – и прощайте синдикаты и банкиры Лиссабона, родные братья и сестры синдикатов и банкиров Порто, погрязших в сделках с Саламанкой и этой шайкой, с которой он еще связан. А вдруг он не дальновиден? Но нет, он был уверен, что окажется прав. И как-нибудь они придут к нему и признают, что обманулись. Хотелось бы только, чтобы это не было слишком поздно.

Всю неделю он провел за обедами и ужинами. Каждый старался усадить его за свой стол, услышать его мнение, попросить совета. Истинный пир речей. «Я просто опьянен тщеславием», – сказал он любовнице в ту последнюю ночь, что провел в ее доме на улице Лапа. Он был стар. Да и она уже не та девица, «плетеная корзиночка нежностей», как он, бывало, называл ее. У нее была одна добродетель, даже очень большая по тем-то временам: она умела быть благодарной. И считалась другом: он думал, что не смотрит на нее сквозь розовые очки. Она справлялась с магазином на Шиадо, и хорошо справлялась. Но годы шли, и шли к старости. Да, через десять лет и он будет старик. Внуки подросли. Того и гляди переженятся. И ему вполне будет хватать только их нежности.

Мысли его вернулись к Марии до Пилар, твердо уклоняющейся от ухаживаний всех молодых людей, предлагающих ей руку и сердце. А надо сказать, претендентов на ее руку и сердце было немало. Эмилия Аделаиде сватала ей графа, двадцатью годами старше; вдова Антонио Лусио – наоборот: предлагала ей своего кузена, двумя годами моложе; у него консервный завод и карьера в страховой компании, и даже служанка Брижида и та нашла ей жениха, он не помнил, кого именно, но, возможно, этого дурака Силву Мело, который ухаживал за ней в Синтре, а позже приехал к ним в имение под предлогом покупки двух пар лошадей для своего экипажа, вот Мигел Жоан – тот воздерживался от сводничества, хотя настаивал на том, что Мария до Пилар должна быть выдана замуж, и как можно скорее. Сам же Релвас хотел быть в стороне и высказать свое мнение только тогда, когда она уже на ком-нибудь остановит свой выбор. Но однажды все-таки пригрозил, что приведет ей мужа, если вскорости она сама не найдет себе подходящего. Однако заниматься подыскиванием кандидата не хотел – на памяти был опыт с Антонио Лусио.

Именно это он и сказал сыну, когда они с ним встретились. Мигел Жоан спросил его:

– А что нового в Лиссабоне?

– Ничего.

Возможно, ничего нового и не было. А может, ему хотелось думать, что не было?! Вернее, не хотелось ставить точку над «i» в том деле, которое его смущало. Ведь смущала его неясность и опасения, а он избегал говорить о своих опасениях. Когда он обсуждал проблемы земледелия с чужими людьми, он утверждал свою правоту. Ведь, по сути дела, он только этим и был занят: Релвас предпочитал быть готовым к любым неожиданностям, предпочитал бороться, пока есть силы, и заботился о том, чтобы исполнить свой долг по велению сердца, а не по принуждению. Долг по отношению к прошлому. Разве этого мало?!

Из Лиссабона он возвращался с пустотой в душе, точно душу его окутывал густой туман, тогда как тело ныло почти от физической боли. Так он воспринимал непонимание людьми серьезных вопросов. Несколько раздраженно он приказал кучеру ехать к муниципалитету и был резок с председателем. «Человеком становишься день ото дня, – думал он, оправдывая принятую линию поведения. – И чем меньше я чувствую себя в чем-то убежденным, тем больше должен делать вид, что это так».

Пользуясь авторитетом, возросшим после выступления в Ассоциации земледельцев, статьи в газете и открытого письма, написанного рукой Родригеса, Релвас не шел окольными путями. Еще чего. Обязанностью Соузы было служить ему, Релвасу. И Соуза любым способом должен был воспрепятствовать деятельности цементной компании, пустив в ход проволочки, бюрократию и прочая и прочая. И дать Релвасу отчет во всем.

Соуза проводил его до мраморной лестницы, но Релвас даже не попрощался. «Кнут и пряник – вот что нужно для подобных людей… А может, и для всех».

Сын спросил его, что нового? И он ответил: ничего.

И, услышав доносившийся из верхнего коридора голос Марии до Пилар, заговорил о ней.

Так ли уж сейчас, именно сейчас, интересовала его судьба дочери?!

Возможно, и нет. Но он говорил о ней долго и только тогда, когда колокольчик позвал к ужину, сказал Мигелу:

– Останься. Поужинаем вместе, а?…

– Нет, спасибо. Меня ждет Изабел.

– Пошли за ней мою коляску.

– Нет, это невозможно, у нас сегодня гости.

Диого Релвас ясно дал сыну понять, что раздосадован, но не хочет быть щепетильным. Похоже, он боялся откладывать до завтра созревший у него план. А потому он медленно и со вкусом, точно его ничто не волновало, раскурил сигару и, не поднимая головы, сказал:

– Надо припугнуть Зе Ботто, этот тип не держит слово…

К чему клонил отец, Мигел Жоан не догадывался.

– Каждую ночь он возвращается из Собралиньо от любовницы. Так около одиннадцати. Пальнем в него.

Произнося последние слова, он внимательно посмотрел в глаза Мигелу Жоану и улыбнулся.

– Для такого дела подойдет Счастливчик, – напомнил ему Мигел.

– Нет. Это мы возьмем на себя. Нет нужды убивать его, хватит и того, чтобы убить лошадь, на которой он едет.

Тут он рассмеялся, подумав о том, как в такой час этот мерзавец пойдет пешком к себе в усадьбу. Ведь любая тень будет ему казаться тенью убийцы.

– Хотелось бы посмотреть его штаны, когда он придет домой…

Сказав это, он простился с сыном и, держа у него на плече свою руку, проводил Мигела Жоана до коляски, которая ждала его. Потом, насвистывая, хотя сведенный лоб прорезали три глубокие морщины, взбежал по лестнице. «И никаких анонимок, выстрел – и все».

Глава XXII. Карлик думает, что Зе Педро родился не под счастливой звездой

Пустив Эмира галопом, Мария до Пилар отдала свои белокурые волосы во власть ветра, и они, как золотистый факел, сопровождали ее по темным лесным дорогам. Однако воображение ее неслось куда более стремительно, чем она и ее лошадь, неслось во весь опор, бросая вызов тому безумному и опасному пути, который ей помогла открыть мисс Карри, но конец которого не дано было предвидеть ни той, ни другой.

Цокот лошадиных копыт и окрики, которыми Мария до Пилар понукала коня, одержимая бешеным желанием мчаться вперед без определенной цели, вспугивали птиц, а может, она мчалась навстречу тому, что искала среди деревьев и ручьев, среди зверья и перепуганных птиц и неожиданно наступавших ночей в этом лесном лабиринте?

Зе Педро теперь оставался на манеже: с согласия землевладельца он давал уроки верховой езды гувернантке. После боя быков, на котором объездчик лошадей выступал в качестве пикадора, англичанка окончательно потеряла голову. Она искала встреч с сыном Борда д'Агуа, нимало не заботясь, что может быть узнана и разоблачена. Предупреждавшая ее о подобной опасности Мария до Пилар кончила тем, что стала ей завидовать.

– Дай мне совершить все глупости, какие мне заблагорассудится… Когда-нибудь, конечно же, всему этому придет конец, но… Нет, сегодня я не расположена давать урок английского твоему племяннику. Ни урок, ни что-либо другое… И ты останешься здесь до конца…

Они подхлестывали себя разговорами, полными недомолвок и намеков, возводя эту свою свободу в разнузданную праздность. Женитьба Мигела Жоана на Изабелинье и его уход из родительского дома совсем облегчили их общение. Диого Релвас разрешил, чтобы мисс Карри была воспитательницей и наперсницей его дочери, поскольку дочь всем появившимся вокруг нее претендентам выказывала свое пренебрежение. И он поручил мисс Карри объяснить Марии до Пилар, что та должна выйти замуж, пусть выберет себе жениха она сама, нет, он не собирался вмешиваться в такое деликатное дело. Он даже делал вид, что не замечал непослушания Марии до Пилар, достаточно с него и той вины, что уже лежала на нем, думал он, ни к чему ему еще одна, которая потом может мучить его совесть. Лучше пусть посоветует ей мисс Карри. Британское пуританство способно победить мятежность дочери, на что падре Алвин, надо сказать, ставший с возрастом словоохотливым, все меньше и меньше надеялся: ведь даже он не мог вызвать Марию до Пилар на откровенную исповедь.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23