Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кружась в поисках смысла

ModernLib.Net / Рыбаков Вячеслав / Кружась в поисках смысла - Чтение (стр. 6)
Автор: Рыбаков Вячеслав
Жанр:

 

 


Большинство из нас, во всяком случае, из тех, кто на это в принципе был способен, без предварительной подготовки, форсированным маршем, в полной выкладке и не снимая противогазов, тяжко прогалопировало всю зону поражения от точки ноль до оврага, где радиометры едва стучат; всю спираль познания, возможную в рамках традиционной советской системы. Нас вытряхнули из материнской утробы, и теперь однояйцевые близняшки вопят и хнычут, пихаются в своей просторной, но все еще относительно единой люльке и писают друг на друга.
      А мамаша, кстати сказать, офонарев от благородных усилий, с тупым недоумением таращится на возникший кавардак и никак не может уразуметь, что - все, уже родила.
      Если воспользоваться вновь словами Кавелина, теперь нам всем в этом обществе места нет.
      А где есть?
      Я далек от мысли задаваться вопросом "что будет после перестройки?" Не с моим умишком соваться в эту адову бездну.
      Я ставлю вопрос гораздо уже: о ком писать?
      Эпоха сломалась. Эпоха сменилась. Старого мира уже нет. Нового, в сущности, еще нет. Новый характеризуется в сфере гуманитарной пока лишь тем, что можно более тщательно и более честно анализировать старый.
      Поэтому исторические произведения заполнили литературу. Не только оттого, что вскрылись запасники и к массовому читателю доходят наконец более или менее замечательные произведения, написанные пять, десять, пятнадцать лет назад. В том же форсированном темпе, что мы бежали, создаются произведения, более или менее замечательно описывающие то, что было пять, десять, пятнадцать лет назад.
      Конечно, это нужно! Палеонтология нужна, археология нужна, антропология нужна, кто спорит! Но представим на секундочку, что, например, с семьдесят седьмого по восемьдесят третий годы все серьезные журналы и все серьезные книги были бы посвящены исключительно Пугачевскому бунту или Крымской войне!
      Упоенное безопасностью возможности стать из кривого прямым зеркало (другое дело, что прямота тут тоже индивидуальна, как отпечатки пальцев) неутомимо отражает то, чего перед ним уже нет.
      А что есть?
      Никто не знает.
      Станем мы буржуазным государством - значит, не избежать нашей литературе перепевать зады европейской литературы XIX века, времени капитализма без человеческого лица - всяких там "Гобсеков", Домби с сыновьями, у которых, правда, руки так и тянутся к АКМам. Ну, Брет Гарт, ладно. "Счастье Ревущего стана". Вот радость-то!
      Стартует ли у нас долгий и тягостный процесс замены тоталитаризма авторитаризмом - так латиноамериканцы уж сколько лет этим занимаются, и дай еще бог Астафьеву или Бондареву дописаться до чего-нибудь хотя бы равноценного "Осени патриарха".
      Что еще?
      Ну, возможен, конечно, облом. Соскучившись по питательным тяжелым элементам и успокоительной чечетке дозиметрической аппаратуры, за которой не слыхать ни слов человеческих, ни стука собственных сердец, застенчиво потянемся обратно в эпицентр. Тогда литературы вообще не будет. Но об этом говорить не хочется пока - не потому, что очень страшно (хотя очень страшно), но потому, что говорить тут просто не о чем. На нет - и суда нет.
      Реальным, хотя и куцым, отражением занимается лишь литература быстрого реагирования - более или менее художественная публицистика, фельетоны, памфлеты... Утром в газете - вечером в куплете.
      Но это же не может продолжаться вечно.
      Потому что героями такой литературы являются не люди, а ситуации. Трактуется в ней о сиюминутном, а не о вечном, преломленном в сиюминутности, зафиксированном стоп-кадром сей минуты. Есть разница.
      Кажется парадоксальным, что частенько наивный поиск сущности семидесятилетнего (секунда на часах человечества!) исторического спазма и духовности затронутых им малых сил временами поднимался до уровня великой литературы. А поиск способов возвращения к общечеловеческим ценностям, к мировой норме (хотя кто еще знает, что такое норма? Мы знаем теперь доподлинно, что - не норма) не идет пока дальше визгливой ругани. Но это закономерно - познание сколь угодно отвратительного феномена есть акт благородный; уничтожение чего угодно, хоть помойки, есть гром пушек, когда музы молчат. Еще красивше: познание это всегда эн плюс что-то, уничтожение это всегда то же самое эн минус что-то. Пусть минус чума. Хорошо без чумы, что и говорить. Но все-таки минус. Обусловленные этим минусом плюсы придут потом. Если придут. Никогда больше не отслужит в Авиньоне папа Пий Цатый торжественную и прекрасную мессу об избавлении от кары господней. Разве что, в кровь подравшись на рынке из-за головки чесноку, один смерд рыкнет другому: "Чума на тебя!"
      Что же касается столь милой моему сердцу фантастики, то нужно сначала разграничить фантастику как жанр и фантастику как прием большой литературы.
      Фантастика как жанр - феномен относительно недавний, ей от силы полтораста лет. Она сродни детективу - со своей системой условностей, со своими правилами игры, которая дает вполне культурное развлечение подросткам и вполне мирный отдых взрослым. И хотя лучшие образцы такой фантастики вполне способны будить мысль, давать информацию и т.д.- перешагнуть определенную грань жанр не может, иначе он перестанет быть собой.
      Современная система условностей советской фантастики сложилась в шестидесятые, благословенные для НФ, годы. Оттуда в наши дни тянутся караваны фотонных и надпространственных ракет, штабеля переносных, мобильных и стационарных машин времени, тьмы загадочных открытий, пупырчатые гроздья инопланетян. Оттуда маршируют суровые и сентиментальные звездопроходцы, гениальные ученые, днем и ночью несущие на своих плечах бремя ответственности никак не меньше, чем за все человечество, а подчас - за всю Галактику чохом, бронированные работники гуманных международных спецслужб, интеллектуальные красавицы, в развевающихся полупрозрачных одеждах резво собирающие букетики полевых цветов за три минуты до старта в Неизвестность.
      С этой фантастикой, как ни странно, все более или менее в порядке. Она окончательно осознала себя, перестала тужиться в попытках шагать шире собственных штанов и равномерно и прямолинейно занимается своим делом, ничего особенного не отражая. Она поняла, что для нее главное - таинственность, лихо закрученный сюжет, динамика, асфальтовая мужественность и всегда готовая женственность в правильных, обеспечивающих максимум событий сочетаниях. Здесь один шаг до полной халтуры - опять-таки как в детективе: но если автор не окончательно потерял совесть, а талант какой-никакой имеется, его герои исправно, увлекательно и зримо бабахают из позитронных пушек или якшаются с оборотнями и ведьмами в подтверждение какой-нибудь элементарной этической двухходовки, в серьезных подтверждениях давно не нуждающейся, например: охотиться на животных не хорошо. Или: все разумное действительно. Или: здрасьте, а вот и будущее, и здесь не без проблем.
      Правда, и в этих случаях возникают забавные аберрации, вызванные сложностью текущего момента. Когда система условностей складывалась, партия как раз обязала нынешнее поколение советских людей жить при коммунизме, поэтому, коль скоро действие происходило в ракетоносном грядущем, а случалось это очень часто, значительная часть текста заведомо - в ущерб динамике, отводилась изображению простого житья-бытья. Какое, дескать, оно будет замечательное. Теперь этого нет, динамика повысилась - хорошо. Но стоит только повнимательнее присмотреться к тому, как тщательно избегают фантасты самых элементарных, самых коротких штрихов, касающихся быта так смех берет. Целые страницы уходят на описание управления сверхсветовым крейсером или некоего иногалактического феномена - и ни слова о том, как персонажи, например, едят. И вот члены Мирового Совета Иванов и Джонсон, кореша еще аж по Эпсилону Эридана, в перерыве между двумя судьбоносными заседаниями идут в буфет подкрепиться, а дальнейшее молчание, потому что, черт их возьми, окаянных, платят они в буфете или не платят? Если да, значит, всепланетный капитализм протащил автор; боязно, еще неизвестно, как дела-то повернутся - может, десять лет потом не отмажешься. А если нет, свои же коллеги засмеют, защекотят: ну, старик, окстись, глянь, чего на дворе делается; какого ж рожна американцы Кремлю в кильватер-то пристроились?
      Игра.
      Что же касается фантастики, как приема, то она существует с тех самых пор, с каких существует литература как таковая. Начиная с Гомера. Начиная с евангелий. И терпит сейчас в нашей стране те же трудности, что и реалистическая литература.
      Перед зеркалом - ни одного лица. То мелькнет волосатая ноздря неизвестного папаши, то дрыгающаяся младенческая пяточка, то мятый клочок пеленки, мокрый насквозь, то уцененный пятак звякнет в стекло, а то - поберегись! - вот-вот рикошетом заденет прямую, но очень хрупкую поверхность...
      Зеркало в ожидании.
      Если брать лучшую фантастику последних двух десятилетий... ну, хотя бы по Стругацким пройтись...
      От сакраментального жилинского "главное остается на Земле" через Румату, с мечами ждущего, когда упадет дверь, чтобы вмазать наконец подонкам, которых он познавал-познавал, да и допознавался; через Кандида, на последней странице понимающего диалектику морали и прогресса, и Переца, опрокидывающего Тангейзера на Венеру во вдруг открывшемся ему директорском кабинете; через сдавленный, но просветленный вскрик Шухарта; через осознание Маляновым личной неизбывности кривых, глухих и окольных троп; через крик Майи Тойвовны, навсегда оставляющей Экселенца, при всех его благих побуждениях, не более чем убийцей... просветления, осознания в каждом финале... куда?
      Они просветляли нас, честное слово, кто бы мы были без них; сюда, конечно, вот сюда, где мы теперь толпимся, но дальше куда?
      Эпоха сменилась.
      "Итак, Андрей, первый круг вами пройден",просветляет Наставник. Снова всего лишь - первый. Историческое произведение.
      "Не забыть бы мне вернуться",- мысленно осознает Банев. Историческое произведение.
      "Хватит с меня псины!" - громогласно осознает Сорокин. Историческое произведение.
      "Жиды города Питера". Литература быстрого реагирования, памфлет.
      Об остальном и говорить не приходится. В лучших случаях более или менее приличные исторические произведения (например: война - это отвратительно). Либо публицистика. От кабаковского "Невозвращенца" (беллетризированная статья-страшилка) до "Сладких песен сирен" Кривича и Ольгина (чрезвычайно длинный фельетон). Ситуации. Безлюдье.
      Фантастика как прием - это метафора. Гильгамеш. Христос. Лилипутия. Пища Богов. Воланд. Солярианский Океан. Хармонтская Зона. Не просто зеркало - микроскоп. Или телескоп. Стократное увеличение, тысячекратное увеличение... чего?
      Показать мучающегося человека? Нет ничего проще сейчас. Но, пользуясь словами Стругацких, это значит увеличивать и без того неодолимую силу. Твердить "плохо-плохо-плохо-будет-хуже-хуже-хуже" запятнать себя дальнейшим накручиванием общей паранойи, которая и без того захлестнула наш новорожденный мир. Помимо прочего, подобное только на руку тем, кто спит и видит загнать нас обратно в точку ноль.
      Показать благоденствующего человека? Но это будет издевательством - вроде голого конкурса на звание "Мисс Пайка" в блокадном Ленинграде.
      Показать человека, борющегося за правое дело? Но с кем именно? Все и так друг с другом борются, а толку - только похоронки...
      Показать доброго человека? А что он делает? Как что? Раз добрый, то защищает страждущих, следовательно, борется за правое дело. Ну, значит, если еще жив, то уже кого-нибудь убил...
      Показать светлое общество послезавтрашнего дня? Без особых там звездолетов, убедительно, психологически достоверно; просто дать желанную перспективу: люди любят друг друга и всласть работают...
      А сколько получают?!
      Да нет, не так уж страшно, ведь все, что происходит, это подчас даже смешно, смешно до икоты!.. Фельетон.
      Да нет, но было же хуже, вспомните, ведь прокисали, плесневели, гнили на корню!.. Историческое произведение.
      Да-а.
      Впрочем, возможно, в тот самый миг, когда пишутся эти строки, какой-нибудь особо прозорливый, особо чувствительный рефлектор-рефрактор уже поймал контур живого лица. Не ноздрю, не выбитый глаз, не прыщ на скуле - лицо. Уж не от статьи же ожидать новых очертаний, статья может лишь подвести итоги уже сделанного; двигать процесс может только сам процесс, а отнюдь не его анализ. Теория суха, а древо жизни вечно зеленеет... кхе-кхе... особенно при уровне заражения местности в 1991 кюри.
      ---------------------------------------------------------------Круг шестой. 1993 ----------------
      ВПОЛЗАЯ В РЫНОК
      _______________________ "НФ в предложенных обстоятельствах".- "Звезда", 1994, № 5.
      Эпоха молчания сменилась эпохой ора.
      Если все молчат, стоит лишь ухитриться словечко продавить сквозь сжатые губы - и можешь быть уверен, кто-нибудь да услышит. Если каждый вопит свое - хоть горло разорви, нет гарантий, что вопль до кого-то долетит. Как подсчитать, в какую из эпох люди обменивались большим количеством осмысленных сигналов?
      Впрочем, то, что обвалившаяся из непостижимого поднебесья свобода обернулась свободой вопить и не слушать, что вопят другие,- четверть беды. Иллюзия того, что демократия это когда добрый интеллигентный Шурик вместе со своей кавказской пленницей получают возможность безбоязненно читать Солженицина и жаловаться на товарища Саахова Гдляну, а все остальное идет как прежде, рассеялась до боли быстро. Еще летом девяносто второго по телевизору показали забавную короткую передачу, где журналистка подходила к разным людям с вопросом: "Свободны ли вы?" Едва ли не последним удостоился этого вопроса чистенький паренек лет семнадцати, который, в отличие от большинства взрослых - те по большей части говорили, что еще не вполне свободны, свобода-де пока только декларируется, да и обязанности перед обществом и семьей сковывают,- заявил, что совершенно свободен. Когда его спросили, что он, как свободный человек, может сделать, он ответил: "Могу задницу показать". Однако это тоже полбеды. А вот когда, скажем, начальник армейского склада, чувствуя себя вполне свободным и тщась прикопить деньжат для выполнения обязанностей перед семьей, загоняет невесть кому три-четыре ящика со снарядами, а потом получает эти снаряды на голову своей семье - ну, пусть не своей, пусть семье корешка по училищу,- вот это уже беда...
      Эпоха молчания вкупе со всей предшествовавшей ей эпохой полностью победившего социализма создала, как ни крути, свою культуру. Это была искалеченная культура. Но в искалеченном социально-политическом пространстве она, худо-бедно, обеспечивала взаимодействие людей. Теперь эта культура рухнула, дезавуированы все ее ценности - в том числе, заодно, и те, что действительно были ценны, ибо они ценны всегда. Оказалось, из десятерых разве что одному свобода нужна, чтобы наслаждаться прелестями Солженицина. Зато уж никак не меньше, чем пятерым - чтобы беспрепятственно выпускать кишки всякому, кто оказался в какой-нибудь очереди чуть впереди. Путы старой морали рассыпались - и тут только выяснилось, что они не просто связывали нас по рукам и ногам, но, как и путы всякой морали, делали нас людьми. И из человека полез зверь.
      Он глупый. Он не осознает элементарной истины: чтобы не получать ударов в спину, самое надежное средство - не бить в спину самому. Он знает лишь одну ценность: "Я хочу". И лишь один принцип общения с себе подобными: то, что оказалось между "Я" и тем, чего "Я" хочет, есть нечто лишнее в мироздании, надо его изъять. Когда-то еще свойственный всему живому инстинкт самосохранения вновь наденет на зверя социализирующие путы морали и вернет ему человеческий облик...
      Фантасты все это предвидели раньше многих. Еще в эпоху молчания, крутя вероятности и так, и этак, они задумывались над тем, сколько невинной, можно сказать, девственной крови прольет безмозгло любящий свободу зверь, пытаясь с наскоку овладеть этой несовершеннолетней. А надсмотрщики от идеологии несли их по всем мыслимым кочкам за пессимизм, смакование жестокостей, неверие в советского человека...
      А если бы не несли?
      Неужто сейчас лилось бы меньше крови?
      Что может и чего не может литература? Да и, вообще, искусство? Да и, в частности, фантастика?
      Они не больше и не меньше, как генератор дополнительных переживаний. Остальное - изложение концепций, сообщение сведений, пропаганда идей - играет вспомогательную роль и потребно лишь в той мере, в какой способствует индуцированию в читателе тех эмоций, которыми хочет поделиться автор. Музыка ничего не пропагандирует и никуда не зовет, но если она волнует - она искусство. Текст, сколь бы он ни был богат информационно, перестает относиться к сфере художественного, если перестает быть объектом переживания.
      Есть переживания, которые способствуют убыстренному и углубленному пониманию реальной жизни и ее тенденций. Они буквально носом тычут тебя в окружающие проблемы: "Не отворачивайся! Смотри! Думай!" Индуцированием этих переживаний занимается так называемая серьезная литература. В том числе, как ни парадоксально это звучит для неискушенных, и серьезная фантастика. Она еще часто добавляет: "А завтра из этого может получиться вот что. Как ты себя поведешь?"
      Есть переживания, которые, наоборот, отвлекают от насущных проблем. Честь им и хвала - если замкнуться на сиюминутных хлопотах и невзгодах, быстро сойдешь с ума. Между тобой и жизнью возникнет радужное марево: "Купаться полетим далеко-далеко. Убийцу поймаем быстро-быстро. Любить нас будут крепко-крепко. Успокойся, все хорошо". Индуцированием этого марева занимается так называемая развлекательная литература. Развлекательной фантастике тут такие карты в руки!..
      Однако наше время - время перегибов и перекосов. Реальные проблемы не решаются, хоть тресни. Даже наоборот, тиранят и терроризируют все неистовей. Рецептов их разрешения - пруд пруди, никогда такого не было. И каждый рецепт исключает остальные. И каждый, стоит только пустить его в дело, оказывается несостоятельным. Во всяком случае, наутро легче не становится. А ждать вторника будущей недели - терпения уже нет. Ор. Гвалт. Боеспособные мужчины, ко мне! Нет, ко мне! Нет, ко мне!
      А па-ашли вы все с вашими живорезными рецептами! С явной необходимостью выбирать как руководство к действию хоть какой-нибудь из них. Не хочу я смотреть и читать про то, что есть на самом деле. Полистаю-ка я Агату Кристи. А я "Анжелику". А я - "Эммануэль".
      А я - Гаррисона, Шекли, Муркока, Желязны, Фармера... Благо их теперь - тоже пруд пруди.
      Своя, российская развлекательная фантастика тоже было процвела. Но не выдержала конкуренции с переводной ни по качеству, ни по количеству.
      Ну, по количеству - понятно. Янки это дело поставили на поток еще полвека назад. К тому же если тебя покупают и читают - пеки по книжке в год, и можно прилично жить. Потому - пекли. Завалы образовались - любо-дорого.
      Да к тому же и не дорого. Своему автору надо платить, а американскому, ежели публиковать вещи доконвенционные,- шиш. А переводчику - уж всяко меньше, чем за оригинальный текст. На гонорар, полученный за перевод средней величины романа, можно запломбировать себе четыре зуба. Или два жене и два сыну. Это если хлеб не покупать и не платить за свет.
      Да к тому же и любо. Ведь если человек хочет отвлечься, при абстрактно равном качественном уровне своей и иностранной книжки он все равно выберет иностранную - потому что в ней уж наверняка ничего нет про нас. Ни сном, ни духом. Ни одной даже фамилии русской. Луна есть, Марс есть, Бетельгейзе с Канопусом на каждом шагу, а про Россию и слыхом не слыхивали. Кайф несказанный. Отдыхать, так отдыхать.
      Но ведь такое положение не может длиться вечно. Способность смотреть жизни в лицо должна вернуться. Иначе и жизнь не вернется.
      Хорошо бы ей как-то помочь...
      В течение многих лет серьезная отечественная литература в подавляющей массе была либо советской, либо антисоветской - что, с точки зрения вечных истин, где-то одно и то же. Советская литература, грубо говоря, индуцировала в читателе жажду поскорее добраться до светлого будущего и гнев, ненависть, возмущение по отношению к тем, кто добраться до него мешает. Антисоветская индуцировала ровно то же самое жажду вырваться из настоящего и ненависть к тем, кто этого сделать не дает. Просто в первом случае путь в грядущее прокладывали коммуняки, а мешали им антисоветчики, во втором же в будущее вели антисоветчики, а мешали им коммуняки. И чем выше были художественные достоинства произведения, чем интенсивнее были индуцированные им переживания, тем сильнее хотелось тех или иных придушить. Александр Исаевич был убежден, что прочитавшая "ГУЛаг" Россия не сможет остаться прежней. Осталась. И даже не потому, что серая жизнь главнее любых, даже самых мощных и ярких книжек, а для всякого нормального человека то, сможет ли он завтра купить для больного сына аспирин, главнее страданий миллионов жертв сталинского террора. Она осталась прежней, потому что даже у тех, кто воспринял текст надлежащим образом, кулаки чешутся по-прежнему, а то и ядреней прежнего. Просто в противоположный адрес.
      Все боеспособные мужчины - ко мне! (Макашов).
      Нет, ко мне! (Гайдар).
      Пора перестать ходить по кругу. По цепи кругом. Пора перестать переживать достойные лишь цепных псов ненависть, гнев, жажду взорвать настоящее и по трупам врагов прорваться в мечту.
      Серьезная литература, ты как насчет этого? Серьезная фантастика, ты как? Ау!
      Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут...
      Спасибо-спасибо, это мы помним. Чего-нибудь попроще да посвежее у вас нет? И, пожалуйста, для неверующих. А то ведь тот же круг грозит получиться, что и в случае с коммуняками и антисоветчиками. Если не веришь ты в уготованную всем некротким и немилостивым адскую сковородку - что ж, и судьбы для тебя иной всеблагим не предусмотрено, кроме как разглядывать родных и близких через перекрестие прицела? Разве альтернатива такова - либо крестик на груди, либо перекрестие перед глазом? Что, нет людей, у которых есть и то, и другое? Что, нет людей, у которых ни того, ни другого нет?
      Но тогда верующие в сковородку, буде у них вдруг зачешутся кулаки, ради спасения твоей же души от геенны с абсолютно чистой совестью - и, как всегда, в компании с теми, кто только делает вид, что верует, и, может, даже под их водительством - глянут через перекрестие на тебя. Есть враг, есть, слава Тебе, Господи!
      Не мир принес Я вам, но меч. Мне воздаяние, и Аз воздам. Все боеспособные мужчины, ко Мне!
      Неконструктивно получается. Ведь практика показывает, что, как правило, не тому отвратительно насилие, кто с детства истово верует, а наоборот, тот истово верует, кому с детства отвратительно насилие. Бывает, конечно, что убийца или растлитель вдруг становится религиозным фанатиком - но ведь фанатиков-то нам как раз и хватит.
      Ау, литература! Дай ответ!
      Не дает ответа.
      А ведь уже могла бы. Потихонечку, на ощупь, скромненько выруливая из циклического мельтешения, опережая в переживаниях людей менее чувствительных, более толстокожих, менее прозорливых, более хлопотливых...
      Но на пути неожиданно встает новая преграда, о которой и думать не думали во времена книжного дефицита. Очередное дитя свободы. Законов всех оно сильней. Любовь? Увы, изнасилованная зверем свобода любви от этого акта не родит.
      Рынок.
      Применительно к развлекательной мы эту механику уже посмотрели. Что с серьезной?
      Кулаки чешутся у многих потенциальных читателей. Значит, и читать они станут лишь то, что способно тешить эту чесотку. Значит, те, кто кормится продажей книг - не написанием, не изданием, а именно и только продажей написанного и изданного другими,- предпочтет наваливать на свои лотки то, что удовлетворяет сей спрос. А если к тому же и у самого торговца кулаки чешутся - а у людей энергичных это часто бывает,- он вообще на все иные переживания машет руками: "Это не разойдется!"
      В итоге те, кто хотел бы индуцировать в себе что-то иное помимо праведного гнева, лишены возможности это делать. Потому что с точки зрения сбыта их нет. Следовательно, предназначенная для них и необходимая им литература - убыточна. Следовательно, ее не надо покупать у издателя. Следовательно, издатель, в свою очередь, не покупает ее у автора. Следовательно, автор, в свою очередь, перестает ее писать.
      В эпоху молчания еще можно было работать в стол. Опасно, страшно, голодно - но почетно и важно. Россия не сможет остаться прежней... Зарезали за то, что был опасен... Теперь проще. Не купят - и умойся.
      И возникает стоячая волна. Привыкший бить морду человек почитает жизненным лишь то искусство, где бьют морду,- и непроизвольно субсидирует его расширенное воспроизводство. А спектакли, кино, книги, где бьют морду, исподволь убеждают, что это и есть обычная, нормальная, без выдумок и вычур, жизнь, и все, в сущности, отвратительны, и надо, чуть что, бить морду.
      Слава тем, кто пытается хоть как-то сопротивляться. Кто хотя бы не поддается. Кто обращается к другим и индуцирует другое.
      Слава тем, кто за другое платит.
      ------------------------------------------------------------------Круг седьмой. 1994 -----------------
      ГИМН СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ В ТРЕХ ЧАСТЯХ
      1. ПОЭТ В РОССИИ БОЛЬШЕ, ЧЕМ АКЫН
      _______________________ "Поэт в России больше... чем?.." - "Нева", 1994, № 5-6.
      Литература продолжает без устали доругиваться с проклятым тоталитарным прошлым. Возникает впечатление, что с ним никак не хочется расставаться; оно, похоже, обладает какой-то необъяснимой притягательностью для писателей. Конечно, многие просто пытаются договорить то, что не успели, или не сумели, или не решились сказать вовремя. Но пуповина куда существеннее.
      По меньшей мере века полтора у нас бытовало - и в среде интеллигенции господствовало - убеждение, согласно которому, коротко говоря, поэт в России больше, чем поэт. Многим лучшим литераторам многих поколений вера в грандиозность функций словесности давала силы жить, творить, преодолевать препоны и рогатки цензуры, сносить одиночество, гонения и лишения... За словами Солженицина - по прочтении "ГУЛага" Россия не сможет остаться прежней - стоит именно убежденность в том, что литература способна впрямую, непосредственно влиять на общество, и литератор является чем-то вроде социального демиурга. Убежденность эту непроизвольно пускал в дело Сталин - сам, возможно, ее разделяя,- когда назначал писателей инженерами человеческих душ и ставил перед ними задачи соответственные. А уж если она оказалась актуальна для столь разных людей, значит, является чрезвычайно существенной для культуры, пропитала ее насквозь и воспринимается безоговорочно. Полагать иначе - почти то же самое, что полагать, будто солнце не взращивает все живое, а укладывает асфальт.
      Что же это за убежденность такая?
      Строго говоря, на определенном этапе исторического развития поэт больше, чем поэт в любой стране и у любого народа. Гомер был куда больше, чем поэт. Цюй Юань и Ли Бо были куда были куда больше, чем поэты. Матфей, Марк, Лука и Иоанн были куда больше, чем мемуаристы; разница в масштабах между их произведениями и, скажем, симоновским "Глазами человека моего поколения" обусловлена не только колоссальной разницей в масштабах описанных личностей - Христа и дяди Джо - но и грандиозной разницей в масштабах выполнявшихся - и выполняемых - данными текстами социально-культурных функций. В традиционных обществах, обществах восточного типа, обществах просто деспотических, где нет ни легальной оппозиции, ни независимых от практических нужд государства науки и публицистики, их функции выполняются почти исключительно литературой.
      На этом этапе проблема взаимоотношений между правителем и подданными занимает в литературе одно из центральных мест. В тридцатых годах прошлого века знаменитый демократ Белинский писал: "В царе наша свобода, потому что от него наша новая цивилизация, наше просвещение так же, как от него наша жизнь. Безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность". Сходно высказывался Надеждин: "У нас одна вечная неизменная стихия: царь! Одно начало всей народной жизни: святая любовь к царю! Наша история была доселе великою поэмою, в которой один герой, одно действующее лицо". Симптоматично то, что в качестве громовых метафор в подобных случаях обязательно используются литературные термины: поэзия, поэма... Литература - куда больше, чем литература. Литератор - куда больше, чем литератор, он апостол. Апостол государственности.
      Можно быть и апостолом антигосударственности, это лишь правое и левое колеса прицепленного к локомотиву истории вагона-ресторана идеологии. В свое время Хайям шутил изысканно и горько:
      Грустен я был и попросил: "Зульфакар!
      Произнеси мне афоризм, Зульфакар".
      "Шах справедлив",- ты ответил без тени улыбки.
      Как ты меня вдруг рассмешил, Зульфакар!
      Конечно, американцы в наши дни тоже рассказывают анекдоты о своих президентах, но делают это весьма редко и, на наш взгляд, вовсе тупо. Хайямовский текст не произвел бы на них впечатления. Какое дело среднему американцу до личных качеств шаха? Проголосовали за тебя, и отцепись. Справедлив ты или нет дело сената, или Верховного суда, или министров; к моей индивидуальной повседневной жизни, к моему бизнесу это не имеет ни малейшего отношения. В крайнем случае, ежели что импичмент.
      А мы до сих пор воспринимаем это четверостишие так же, как жители халифата тысячу лет назад.
      Аналогично функционируют, кстати, и все иные виды искусства. Например, музыка. Она начинается как магическая, почти сакральная сила. Вспомнить только Орфея - пением и бряцаньем он мирил сражающиеся армии, усмирял диких хищников, завораживал духов Аида, двигал скалы... Вспомнить Конфуция - мудрый правитель управляет посредством этикета и музыки, учил корифей; этикет структурирует общество, каждого ставит на свое место и подсказывает, как кому с кем себя вести, а музыка, напротив, объединяет всех... Разумеется, Конфуций имел в виду не рафинированную, лезущую в подсознание музыку а-ля Малер или Шнитке.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10