Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Долгое дело

ModernLib.Net / Детективы / Родионов Станислав / Долгое дело - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Родионов Станислав
Жанр: Детективы

 

 


      Аделаида Сергеевна говорила об одежде, походке, интерьере, косметике, сиамской кошке... Ее сигарета-сигара была давно выкурена. И давно рассеялся дым, почему-то не оставив своего застойного духа.
      - Умейте красиво выпить. Не ломайтесь. Никаких грубых и дешевых напитков. Вот так: "Рюмочку коньяку, пожалуйста". Или: "Будьте любезны, бокал шампанского". Кстати, мужчин впечатляет, когда женщина в самое неподходящее время капризно захочет выпить. И еще кстати: будьте пикантны, будьте чуть фривольны. Давайте мужчинам легкие авансы, не выплачивая всей суммы. Это их бодрит. А вы станете душой общества.
      Хозяйка, видимо, устала. Ее голос сделался глуше, и казалось, что теперь он долетает из-под портьеры. Устала и клиентка, в голове которой все смешалось - когда пить чашечку коньяку и когда рюмочку кофе.
      - И последнее, милочка. Старайтесь быть остроумной. Это опять вошло в моду. Например, закурите сигарету и серьезно заметьте: "Одна сигарета сокращает жизнь на пятнадцать минут". Все усмехнутся, поскольку это банальщина. Тогда вы помолчите и добавьте: "Лошади". И не носите в конце апреля меха. Смешно и жарко.
      Аделаида Сергеевна вздохнула и сказала вроде бы самой себе:
      - Боже, сколько мороки за сто рублей.
      Клиентка молчала, не в силах переключиться с ее уроков на это прозаическое замечание. Хозяйка поднялась и окрепшим голосом приказала:
      - Рой, проводи тетю.
      З а я в л е н и е  п р о к у р о р у. Обращаюсь к вам с просьбой, которую, откровенно говоря, не могу точно сформулировать.
      Я прожил с женой семь лет. Как говорится, в мире и согласии. В доме все есть, зарабатываю хорошо. Примерно с апреля месяца все круто изменилось - в ее поведении стали возникать странности. Началось все с розового прозрачного халата с одной пуговицей, да и той наверху. Я думал, что для сна. Ну купила и купила. Однако на следующий день она встретила меня в этом халате посреди передней: губы накрашены, волосы в начесе, улыбка на лице, и во всем какая-то неестественность. Обычно мы обедаем на кухне. А тут смотрю, стол накрыт в большой комнате, цветы в вазе, проигрыватель работает... Во время обеда она вдруг закурила, хитренько на меня глянула и спрашивает: "А знаешь ли ты, что от одной сигареты лошадь подыхает за пятнадцать минут?" Потом позвала на кухню, стала молоть кофе и два раза спросила про лошадь. Про эту дохнущую лошадь она спрашивает меня почти каждый день. Полнейший позор наступил, когда в гости пришел мой начальник Егор Кузьмич. Она трижды спросила его про лошадь, ворочала глазами, распахивала этот халатик, выкурила пачку сигарет и выпила коньяку больше Егора Кузьмича. Все ее фокусы мне трудно и перечислить. Она, например, завела сиамского кота, который ползает по стенкам и орет благим матом. Вдруг объявила, что умрет, если не увидит м'куу-м'бембу. Хобби, говорит, у нее такое. Кто бы к нам ни пришел, она каждого спрашивала, нет ли у него дома м'куу-м'бембы. Я отправился в библиотеку и с большим трудом выяснил, что этот самый м'куу-м'бембу есть динозавр, якобы обитающий в Центральной Африке, но которого не видел ни один европеец. Скажем, в автобусе или в кино она может вдруг сказать, что ей ужасно хочется рюмочку коньяку. Всхохатывала не к месту, стала петь не мужским и не женским, а каким-то блеющим голосом... Я уже хотел обратиться к психиатру, когда случилась история похуже...
      Однажды я выходил со стадиона и вдруг увидел, как моя жена прошла в раздевалку для спортсменов. Естественно, я притаился под трибуной. Вышла она с хоккеистом, о чем-то поговорила и пошла домой. Тут уж все ее фокусы стали понятны - так сказать, внезапная любовь. Дома спросил прямо: встречалась с мужчиной? Отвечает, что это не мужчина. А кто же, говорю, м'куу-м'бемба, что ли? Тут она совершенно ошарашила: заявила, что познакомилась с хоккеистом не для себя, а для меня. На кой черт мне хоккеист, да еще не из той команды, за которую я болею! В общем сел я писать заявление в народный суд о разводе. Тут она расплакалась и все рассказала...
      Оказывается, ходила к какой-то предсказательнице, которая за сто рублей и научила ее всем этим глупостям. Не денег жалко, а ведь семью могла разрушить, товарищ прокурор. Поэтому я так все подробно и описал. Адрес этой гадалки я прилагаю.
      И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. Я часто слышу, что природа ничего не делает зря, - все у нее продумано, все у нее рассчитано. Взять хотя бы размножение. Диву даешься, как она заботится о продлении рода... Есть существа, которые только и живут для размножения. Ну, хотя бы та рыба, которая, отметав икру, сразу погибает. Оказывается, и человек начинает стареть только потому, что миновал продуктивный возраст для деторождения. Природу даже не интересует дальнейшая судьба организма-родителя: размножившись, он может умирать, стареть, болеть... Вот как изворотливо борется природа за продление жизни на земле! Только она, мудрая природа, не знает, для чего эта жизнь нужна. Потому что природа не имеет разума. Я вроде бы имею. Поэтому и обязан узнать, для чего я, мы, все...
      Весна - это всегда неожиданность. Солнце, которое вдруг, обязательно вдруг вспыхивает над головой и уже остается там на все лето. Небо оказывается, над городом есть голубое небо, а за ним есть и космос. Теплый воздух с какими-то неясными щемящими запахами, хотя еще ничего не цветет и не распускается, - или весной сердце может щемить от запаха мокрого асфальта и отсыревших скамеек? Становится больше женщин, может быть, и не больше, а просто они освободились от шуб и дурацких дубленок, вроде бы уменьшили свои здоровенные продуктовые сумки и веселее застучали каблуками.
      Но такой весны не было. Рябинин подошел к окну, вглядываясь в густой белый воздух, в котором медленно ехали автомобили, помигивая тусклыми фарами. Туман ли это, мелкий ли дождь, или зимнее небо прощально опустилось на землю и начало медленно съедать снег? И не было неожиданности. Весна пришла втихомолку, выдавая себя только грязью и мутными ручьями, секущими остатки плотно слоенного снега на панелях. Да вот светло - шесть часов вечера, а светло.
      Тихо открылась дверь. Рябинин обернулся.
      - Скоро уходите? - спросил Александр Иванович, комендант здания.
      - Сейчас. А что?
      - Окно будем разгерметизировать. Оставьте ключ в дверях.
      "Разгерметизировать". Язык портили на глазах. Ведь есть простые и точные слова: открывать, распечатывать, в конце концов раскупоривать... Но можно понять и коменданта - он стремился быть современным и в своем маленьком деле хоть так приобщиться к научно-технической революции. Кстати, из этого загерметизированного окна дуло всю зиму. И все-таки весна пришла, коли окна разгерметизируют.
      Рябинин собрал бумаги и уложил их в сейф.
      В юности, когда он воспитывал в себе волю, изучая учебники психологии и пособия для безвольных, среди прочих усвоил одну полезную рекомендацию: не подрывать волю явно невыполнимыми планами. Теперь он волю уже не воспитывал и, может быть, поэтому составлял ежедневные, еженедельные и ежегодные планы, которые невозможно было выполнить ни в дни, ни в недели, ни в годы. Он это знал и все-таки на понедельник написал столбиком четырнадцать пунктов, из которых сделает, дай бог, половину. Сделает главное. Например, проведет все необходимые допросы и вряд ли прочтет вторую главу "Науки о запахах", первую осилил месяц назад. Выполнит очную ставку и определенно не пойдет на лекцию "Психология подростка". Сходит в столовую, которая в плане не значится, но не успеет в буфет за стаканом молока, который в плане записан и который нужно бы выпить ради гастрита.
      Рябинин тешил себя надеждой, что стоит ему расследовать дела, томящиеся в сейфе, как наступит другая жизнь: нормальная, плановая, с одиннадцатичасовым стаканом молока. Этой надежде было много лет, ровно столько, сколько он работал следователем, потому что дела в сейфе никак не кончались.
      Он клал "Науку о запахах" в портфель и на стук двери не обернулся, полагая, что начинается разгерметизация.
      - Хорошо, что не ушли, - сказал прокурор.
      Рябинин обернулся, увидел у него в руках бумажки и подумал совершенно обратное, потому что эти бумажки означали появление пятнадцатого пункта в плане.
      - Базалова заболела. Посмотрите эти странные жалобы.
      Слово "странные" прокурор чуть выделил, намекая, что жалобы интересны. Мол, не просто работа, а интересная работа, мол, специально для вас.
      Рябинин взял разномерные листки, схваченные на уголках скрепкой, опустил их в портфель рядом с "Наукой о запахах" и шумно вздохнул.
      - Там опросить человека три да решить вопрос о составе преступления, понял его вздох прокурор.
      - Хитрый вы, Юрий Артемьевич, - буркнул Рябинин, надевая плащ.
      - Почему же?
      Прокурор потянулся к своему носу, намереваясь его пошатать, но руки не донес. Эта привычка - в задумчивости пошатывать нос - стала притчей во языцех. На новогоднем вечере даже была пропета частушка: "Когда вопросы он решает, то нос усиленно шатает. Хорошо, шатает свой, а не чей-нибудь чужой". Юрий Артемьевич справился с некрасивой привычкой - теперь вцепился в подбородок и двигал челюсть туда-сюда.
      - Эти жалобы я видел у вас на столе еще вчера. Мне вы принесли их сегодня, в пятницу, в самом конце дня, намекая, что можно поработать дома.
      Прокурор улыбнулся и отпустил подбородок.
      - Я и сам беру работу на дом.
      - Сами можете, а загружать подчиненного не имеете права.
      - Ну, чем вы будете заниматься два дня? Смотреть телевизор?
      - Не держу.
      - Играть в домино, карты, шахматы?
      - Не играю.
      - Болеть за какую-нибудь команду?
      - Век не болел.
      - Копаться в земле? У вас нет участка. Тогда, пить вино?
      - Гостей не жду.
      - Может быть, вы стоите в очереди за коврами?
      - Нет, - поддержал игру Рябинин.
      - Сергей Георгиевич, вы не умеете отдыхать, как все нормальные люди...
      - Упустили рыбалку, прибивание полочек, обед у тещи, прогулки с пуделем и вязание крючком.
      - Этим вы тоже не занимаетесь. А если не умеете отдыхать, тогда работайте.
      - А если у меня есть хобби? - спросил Рябинин.
      - Не представляю вас собирающим значки, спичечные наклейки или бутылочные этикетки...
      - А серьезного увлечения вы не представляете? - улыбнулся Рябинин, говоря уже не о себе.
      - Уж не ищете ли вы смысл жизни? - улыбнулся и прокурор.
      - Ищу, - неожиданно для себя и чуть с вызовом признался следователь.
      - Ну, это не хобби, - посерьезнел Беспалов, заметив, что его подчиненный заметно покраснел.
      - Да, это не хобби.
      Юрий Артемьевич на секунду задержал его руку в своей: хотел сказать, или спросить, или хотел поспорить... Но они уже прошли коридор и были у выхода.
      То зимнее небо, которое, спасаясь от солнца, опустилось на землю, теперь опустилось и на Рябинина. Липким холодом оно коснулось лица, но больше всего ему подошли стекла очков, которые сразу побелели от незримых капель, словно кто-то шел рядом и бесшумно работал распылителем. Идти пешком сразу расхотелось - только очки будешь протирать. Рябинин шагнул в троллейбус, который по воде подкатил с шипением...
      Лида была дома. Она пролетела мимо, коснувшись губами его щеки, и понеслась на кухню - видимо, только что пришла и готовила еду. Там уже что-то шипело.
      Рябинин быстренько разделся до трусов и приоткрыл дверь на балкон. Одна из тех мыслей, которые потоком бегут в нашем сознании и пропадают невесть куда, вдруг попыталась остановиться. Но с балкона ринулся холодный воздух частичка зимнего неба, и Рябинин взял гантели. Тело, просидевшее день неподвижно, теперь наслаждалось работой; оно уже перестало чувствовать холод и порозовело. Но был еще резиновый жгут, который то щелкал по спине, опадая, то дрожал, растягиваясь на вытянутых руках.
      - Кушать подано! - донеслось из кухни.
      Рябинин трусцой пробежал в ванную. Телу предстоял еще один праздник горячая вода. И тело праздновало вместе с душой, потому что, как известно, душа человека обитает в его же собственном теле...
      Лида сидела за столом в своем любимом халате - зеленом, линялом, из мягкой фланели. Волосы, брошенные свободно, как им бросилось, закрывали всю спину и плечи. Казалось, Лида выглядывает из шалашика.
      - А ведь я догадался, почему ты любишь этот халат, - сообщил он, приглаживая мокрый затылок.
      - Почему же?
      - Зеленое идет к твоим волосам. Ты, наверное, даже в авторучку набираешь зеленые чернила.
      - А я догадалась, почему все тебя считают умным.
      - Ну и почему? - теперь спросил он, зная, что его сейчас подденут.
      - Ты очень долго думаешь. Этот халат пора уже выбрасывать.
      - Кстати, долго думать - достоинство. Долгодумов значительно меньше, чем быстродумов.
      Лида положила ему салат. Рябинин поддел бледный листик и вздохнул:
      - Никто меня умным и не считает.
      - И даже сам?
      - Сам тем более.
      - Отчего ж такое самоуничижение?
      - Причин много...
      - Например?
      - Сегодня мне загадали загадку, а я не смог отгадать.
      - Возьми отсрочку, - профессионально посоветовала Лида, которая благодаря его стараниям сносно разбиралась в уголовном процессе.
      Рябинин улыбнулся, представляя загадку в процессуальном документе.
      - Два раза вызывал одного свидетеля, и он все приходил навеселе. Пригрозил, что отправлю в вытрезвитель. Наконец явился трезвый, дал показания, подписал протокол и говорит: "Товарищ следователь, все вы спрашиваете... А если я вас спрошу?" Пожалуйста, отвечаю. Думал его интересует дело. А он решил проверить мои умственные способности. "Отгадайте загадку: висит груша - нельзя скушать".
      - Как же ты не отгадал? Ведь лампочка!
      У Лиды загорелись глаза. Она перестала есть и выпрямилась, забросив волосы назад, подальше с покатых плеч. Перед ним сидела девочка, готовая отгадывать загадки, прыгать через скакалочку и бегать взапуски. Наивная девочка, которой уже за тридцать. Которая полагает, что в прокуратуре загадывают детские загадки про лампочки. Рябинин смотрел на нее, позабыв про салат, и давил радость, которая показалась бы ей беспричинной и от которой он получал наслаждение, - она, слава богу, никогда не повзрослеет. Да и что такое женщина, как не девочка, которая стала женственной. В нем тоже сидел мальчишка, и Рябинин не знал, как это сказывается на его личности, - себя не видно. Но ему нравились люди, которые не запечатали своей детской души жизненным опытом. Душа не окно, быстро не разгерметизируешь.
      - Не лампочка.
      - "Висит груша - нельзя скушать" всегда была лампочкой.
      - Нет, это тетя Груша повесилась.
      Секунды три она смотрела на него приоткрыв рот. Потом засмеялась, и обрадованные волосы опять застелили плечи. Она их вновь отбросила, мгновенно перестав смеяться.
      - Дурацкая загадка.
      - Как раз для следователя, с трупом.
      Рябинин принялся за чай - напиток номер один. Он мог пить его всегда и везде. Мог пить как вино, вместо вина, в веселой компании и уж тем более в одиночестве. Когда Лида на кухне заваривала чай, он из комнаты безошибочно выкрикивал ей сорт. Все хотел завести чайник в прокуратуре, да как-то стеснялся бегать со стаканами. А чай был бы ему полезнее отдыха. В столовском же буфете стоял импортный никелированный агрегат, пофыркивающий и погудывающий, - теперь все пили кофе. Без молока и сахара. Из маленьких чашечек. Смакуя.
      - Еще налить? - спросила Лида, чуть тревожа голос: третий стакан.
      - Конечно.
      Чай для Рябинина был не просто напитком. Как многие городские жители, инстинктивно жаждущие связи с природой, он чувствовал ее даже в чае. Чай и есть частичка природы. Он пах травами, да и сам был обыкновенным сушеным листом. Стакан чая - его нужно пить только из стакана, - поставленный на солнце, солнцем же и вспыхнет, словно эта звезда плеснула в него свою огненную жидкость, потому что чай жил под солнцем и запас бушующего света не на одну заварку. Для чая не годились маленькие чашечки, вроде кофейных, его там не видно, да и не идет ему манерность, как, скажем, не идет писать на маленьких пачках членистоногие выражения "Росглавдиетчайпром". Нужно очень просто и очень кратко - "Чай". Только золотом. Казалось бы, не наше слово, а давно обрусело и стало своим, как "дом" или "хлеб". Есть длинный и нежный цветок "иван-чай". Но нет и не могло быть "иван-кофе" или "иван-какао".
      - Еще? - удивилась Лида, удивляясь этому каждый вечер.
      - Последнюю.
      - Водянка будет. Может быть, теперь кофейку? - хитренько спросила она.
      Если чай Рябинин считал самой природой, то кофе относил к продукту научно-технической революции, к ее издержкам. Когда он видел чашку темной дегтярной жидкости с ободком желтой пены, ему казалось, что ее зачерпнули из мутного городского ручья. Тут напечатанное на коробке слово "Ростовкофецикорпродукт" его не коробило. Он не верил любителям кофе, подозревая их в простой приверженности моде.
      - Спасибо.
      Рябинин поднялся и поцеловал Лиду.
      - Что будешь делать? - спросила она.
      - Прокурор дал небольшой матерьяльчик. Уж посмотрю сразу, чтобы завтра быть свободным.
      - Небольшой? - Она прищурилась, и ее серые глаза потемнели: эти большие и небольшие матерьяльчики бывали почти каждый выходной.
      - Крохотный, - заверил Рябинин и, чувствуя от чая некоторую тяжесть, прошел в комнату к своему огромному столу.
      Ампирная старинная лампа сияла позолотой, как собор. Он сел в кресло и включил ее, хотя в комнате было еще светло, - для уюта. Желтый свет упал на крупно исписанные листки его статьи, а может быть, целой монографии, озаглавленной "Виновное поведение". Для кого писал, кому она нужна... Только для себя, с единственной целью - выговориться, отдать свои мысли бумаге, потому что они мешали, толкали на споры, которые никогда не приносили ему облегчения. Впрочем, статью можно предложить какому-нибудь юридическому журналу.
      Он начал разгребать место...
      Статью подсунул под папку с выписками и вырезками о достижениях криминалистической техники. Пачку журналов осторожно сдвинул вправо так, чтобы она вторым боком стиснула пачку книг. Пишущую машинку переставил на самый край. Дневник пока заткнул между кипой обвинительных заключений и куском лилового флюорита, который под абажурным светом казался черным. Свинцовый кастет, употребляемый как грузик, был отправлен в кучу, второй год растущую в том месте, где стол примыкал к стене: беглые записи, письма, брошюрки, конспекты, фотографии... Перед собой оставил только портрет Иринки, которая сейчас была у Лидиной мамы, - выпросила ее пожить в предшкольный год. И от этого у Рябинина частенько портилось настроение и ныло сердце.
      Место было расчищено. Он извлек прокурорский материал и начал читать, ни к чему не прислушиваясь и не приглядываясь, но чувствуя каждый Лидин шаг. Вот она включила воду - моет посуду. Выключила. Вытирает, позвякивая ложками. Отбросила волосы, и они, видимо, недовольно и сухо зашуршали. Идет в комнату. Дождался... Оказывается, он тихо и нетерпеливо ждал, когда она сядет в кресло, включит торшер и возьмет книгу. Тогда можно не оборачиваясь протянуть руку, которая котенком уткнется в ее теплое плечо.
      Он засмеялся:
      - Ты когда-нибудь видела м'куу-м'бембу?
      - Видела, - спокойно ответила Лида.
      Рябинин повернул к ней голову - она сидела в кресле с ногами, свободно там умещаясь.
      - Где же?
      - У себя на работе. Сидит в соседней комнате. Двадцать лет пишет кандидатскую диссертацию. Дурак дураком. Черный, уже лысый, нахальный. Типичный этот... которого ты назвал.
      Рябинину нравилась ее свободная фантазия, которая соединяла, казалось бы, несоединимое.
      - А что? - Она кивнула на его листки. - Вашу мембу украли или убили?
      Он вышел из-за стола, потому что все прочел и осталось только спланировать вызовы свидетелей. И подумать, какой тут будет состав преступления, а думалось лучше всего на ходу.
      - Мошенничество. Например, за деньги одна дама предсказала молодоженам, что их брак окажется долговечным.
      - И правильно предсказала?
      - Пока живут.
      - Сережа, тогда я не понимаю, что такое мошенничество.
      - Завладение чужим имуществом путем обмана.
      - Какой же она допустила обман? Гадали добровольно. Деньги отдали сами. И предсказание, возможно, сбудется.
      - Другую женщину за деньги учила обращаться с мужем.
      - И правильно делала.
      - Это почему же?
      - А кто девушек этому учит? В школе? В семье? Подружки?
      - Сердце.
      - Сердце научит любить.
      - А любовь сама знает, как обращаться с любимым человеком, - убежденно ответил Рябинин.
      Он подошел к ней и аккуратно, как тончайшей золотой проволокой, обмотал свою руку ее волосами. Лида закрыла книгу и не мигая смотрела на торшер, как смотрят в огонь. Она уже была во власти той мысли, которую готовила для ответа.
      - Сережа, должно быть место, куда человек мог бы пойти и спросить о том, что его мучает. Например, о совести, о сомнениях, о той же любви, о тоске своей...
      - К батюшке, что-ли?
      - Не-ет, ведь хочется знать мнение не кого-нибудь, а государства.
      - Есть общественные организации.
      - Не-ет, тут нужен специалист по человеческой душе.
      Однажды Рябинин не смог вразумительно ответить студентам юридического факультета на вопросы: почему человек идет за советом к следователю; почему заключенные пишут ему письма, а после отбытия наказания частенько приезжают поделиться, как со старым другом? Потому что следователь - тот представитель государства, который в конечном счете занимается человеческой душой. Лида на вопрос студентов ответила бы сразу. Откуда у нее взялась такая зрелая мысль? Ведь он только что восхищался ее очаровательной наивностью...
      - Но ведь мошенница получала деньги, не затрачивая труда.
      Лида улыбнулась, заблестев веселыми глазами:
      - Вот тот мумба, про которого я говорила, получает немалые деньги и не затрачивает никакого труда.
      - Женская логика.
      - Я и есть женщина.
      Он размотал волосы, взял ее ладошку и погладил своей растопыренной пятерней, ожидая прикосновения к нежной коже. Но ладонь оказалась сухой и шершавой, пожалуй, грубее его ладоней. Он руками только писал и печатал. Ее же маленькие ладошки стирали, мыли, убирали... Та раздерганная мысль, которая во время разминки хотела зацепиться в голове да так и пропала, теперь вернулась осознанной:
      - Ты окна разгерметизировала?
      - Что я... окна?
      - Распечатала?
      - Да. И балкон.
      - Я же хотел сам...
      Рябинин поднял ее руку и поцеловал эту выдубленную мойками кожу, чуть пахнувшую хвоей:
      - Вот тебе надо сходить к этой мошеннице.
      - Зачем? - удивилась Лида.
      - Узнать, как со мной обращаться.
      - А я знаю.
      - И кто ж тебя научил?
      - Сердце, - шепотом ответила она.
      - Но ведь сердце умеет только любить.
      - Да. А любовь уже все умеет.
      И з  д н е в н и к а  с л е д о в а т е л я. Сегодня листал телефонную книгу и удивлялся: какая пропасть научно-исследовательских институтов. Чего только не изучают! Полимеры, цемент, свеклу, огнеупоры, сварку, масличные культуры, полупроводники... Не понимаю, как можно интересоваться состоянием, скажем, цемента, когда рядом живые люди, - их же состояние интереснее. Изучают поведение насекомых, рыб и животных... Опять-таки не понимаю, как можно изучать, например, поведение обезьяны, общаясь ежедневно и ежечасно с людьми... Да ведь человек интереснее! Его поведение нужно изучать, его повадки!
      Отступившись от города, зима еще цеплялась за этот парк, который лежал всего в каких-то километрах пяти от окраин. Черные дубы, окаменевшие за зиму, стояли тихо, как стоят деревья поздней осенью или ранней весной, словно чего-то ждали. У земли их стволы проросли плотным мхом и казались укутанными потертым зеленым бархатом. Пегая прошлогодняя трава лежала на земле как настеленная. Круглые ямы и ямки промерзли молочным льдом и ярко белели под теплым солнцем.
      Пожилой грузный мужчина медленно брел по безлюдной аллее. Его тяжелое длинное пальто было распахнуто и, казалось, своими широкими полами волочится по грязи. Шляпу он держал в руке, подставив лысую голову теплу. Он частенько сходил с дороги и подолгу вытирал ботинки о сухую траву - тогда смотрел по сторонам дальнозоркими глазами. Людей почти не было: на всех воротах висели объявления, что парк закрыт на просушку. Да и грязь. Людей почти не было, но были птицы, и хотя они свистели, щелкали, прыгали и шумно взрывали воздух где-то вверху, на деревьях, казалось, что ими заполнены все аллеи.
      Мужчина вытер ноги тщательнее. Впереди, на грязной, еще не перекрашенной скамейке, сидела женщина. Он осторожно подошел и вежливо кашлянул. Женщина не шелохнулась.
      - Здравствуйте, - сказал тогда он. - Я вам звонил...
      Она чуть повела головой, вроде бы показывая куда-то в землю. Он пошарил взглядом по вдавленным каблучным следам, по куче прошлогодних листьев, по скамье и увидел рядом с женщиной разостланную газетку. Он сел, заговорив, прихихикивая:
      - Верно вы сказали... Мимо вас не пройдешь. С того конца парка видать.
      Но ее лица он не видел: его закрывали поля бордовой шляпы, надетой слегка набок и огромной, как колесо.
      - Что вы хотите? - спросила женщина низким грудным голосом.
      - У меня, Аделаида Сергеевна, дело тонкое, - вздохнул он.
      - Разумеется, - поощрила она скорее не словом, а тоном. - С толстыми делами идут в милицию...
      - Чтобы понять, нужно в мою жизнь вникнуть, хотя бы на грамм.
      - Хоть на килограмм.
      Клиент помолчал, решая, не насмехается ли. Но без ее лица было не решить. Тогда он закряхтел, вдавливаясь поплотнее в скамейку.
      - Так вам скажу: права мама. Бывало, лупит меня и приговаривает: "Ласковый ребенок две матери сосет, а вот такой урод ни одной не будет". Фигурально говоря, всю жизнь сосал лапу. Папаша тоже был без высшего образования - схватит сапог и меня по голове. Вот и получалось, что в отроческом возрасте поехал я в колонию. А уж потом в моей жизни что ни день, то факт. А они в этом возрасте учились играть на пианинах! И теперь все бренчат.
      - Кто?
      - Соседи мои, Иванцовы.
      - Ну и что?
      Поля ее шляпы дрогнули. Он ждал, что Аделаида Сергеевна повернется, но она осталась прямой и неподвижной, как парковый дуб.
      - Я же говорил, что у меня дело тонкое. Возьмем квартиру. Я до срока жил, считай, в "тещиной комнате": шаг вдоль - шаг поперек. А ему лет тридцать, ей приблизительно тоже в это время, а у них отдельная двухкомнатная. Почему?
      - Ну, уважаемый, с такими вопросами обращайтесь в центральную прессу.
      Но он уже не слышал. Подбородок, где, казалось, скопился жир со всего лица, побордовел, как и ее шляпка.
      - У меня вместо жизни случились полные нули. В чем я ходил в тридцать-то лет? В ватнике, в кирзовых сапогах шлепал... А он в костюмах полосчатых да плащах импортных. Шуба у него дубленая, а у нее цигейковая - с баранов надрали. Пил-то я что? На поллитру разживешься да на огурец давно просоленный. А они коктейли по субботам тянут... А ел что? Да что достану. Хамсу, к примеру. Эта же свиристелка может вечер пробегать по гастрономам буженины ей подавай. А мою холеру, так называемую жену, за бутылкой пива не выпрешь. Из скотины у меня была одна кошка, да и та сбежала. А у них собака лохматая, красавица, не собака, а прямо кот в сапогах. На чем я езжу? На общественном транспорте. А они "Москвича" купили! За какие такие заслуги?
      Его вдруг схватил какой-то ухающий кашель, которым он зашелся надолго, теперь покраснев весь, до самого темени. Вздрагивала скамейка, и ритмично колыхались поля шляпы. Голуби, бежавшие было к ним, ошарашенно бросились в небо...
      Отдышавшись, он вытер лицо платком и уже тихо досказал:
      - Обидно. Смотрят они на меня, как на чучело. Вроде как уцененный какой. А вчера звонят в дверь. Папаша, мол, у нас остались кое-какие продукты, не хотите ли? Верно, остались. Наберут, а не сожрут. Полторта, сыру с килограмм, салатов да винегретов. И бутылок пять, в каждой винца на донышке. Взял. Не обидно ли, а?
      Он потянулся под шляпные поля, стараясь на глаз определить, обидно ли. Но увидел ее ухо и щеку, розовеющие в солнце и свежем воздухе.
      А воздух вдруг посинел от прозрачного дыма. Запахло кострами. По краям парка жгли поля сухой травы, и никто не знал, нужны ли эти палы, или мальчишки озоруют, благо стебли вспыхивали от единой спички.
      - Обидно, - согласилась Аделаида Сергеевна.
      - Пусть им тоже будет обидно, как и мне, - оживился он, нервно застегивая пальто, словно защищаясь от дыма.
      - Чего вы хотите?
      - Какую-нибудь им пакость.
      - Пакости, уважаемый, я не делаю.
      - А мне сказали...
      - Дураки сказали, - перебила она. - Я занимаюсь эманацией утраченного духа.
      - Я, считай, все утратил...
      - Так чего вы хотите?
      - У меня ихние продукты поперек горла стоят. Пусть и они хоть раз поперхнутся.
      - Сто рублей.
      - Дорого, - удивился он. - Могу только пятьдесят.
      - Такая будет и эманация.
      - Какая такая?
      - Уцененная.
      Он насупленно посмотрел на дубы, на кучу прелых листьев, на сизый воздух. Пятьдесят рублей тоже деньги.
      - Я на пенсии.
      - В автобусе вам уступят место.
      - Ладно, пусть эта... уцененная.
      Он полез в нагрудный карман и долго шевелил там пальцами, вслепую отсчитывая сумму. Она взяла ее небрежно, как берут трамвайный билет.
      - Почтенный, сообщите мне какую-нибудь подробность из их жизни. Например, какие между ними отношения?
      - Вроде бы любовь. Ревнует ее сильно...
      - Достаточно. Теперь нужны их имена и адрес. Подождите, я возьму записную книжку. Рой, дай сумочку!
      Гора сухих листьев вздрогнула и зашелестела. Из нее медленно вышла огромная белесая овчарка с дамской сумочкой в пасти. Пенсионер вцепился в скамейку и смотрел на собаку, тяжело дыша. Рой тоже дышал тяжело, - жарко.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6