Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ячейка 21

ModernLib.Net / Детективы / Рослунд Андерс / Ячейка 21 - Чтение (стр. 4)
Автор: Рослунд Андерс
Жанр: Детективы

 

 


      – Ах вот оно что. Ну так пусть Дима Шмаровоз подавится своим паспортом.
      Он двинулся к двери. Человек в сером блестящем костюме тут же встал у него на пути, попятился и протестующе вскинул руки, заслоняя проход. Гренс, продолжая идти на него, сильно двинул ему концом дубинки в то место, где распахивался незастегнутый пиджак. И тот резко согнулся пополам, тут же забыв про литовскую территорию, что-то зашипел по-русски, прижимая обе руки к животу. Эверт Гренс прошел мимо него, громко подзывая врача, который ждал этажом ниже, жестом приказал полицейским следовать за ним и, проскочив длинную прихожую, миновал пустую гостиную.
      Сперва он не понял, что перед ним.
      Кровать была накрыта красным покрывалом, на нем голой спиной вверх лежала женщина. Он не сразу смог различить, где заканчивается ткань и начинается исполосованное тело, – все было красным, и одно сливалось с другим.
      Давно он не видел, чтобы так изуродовали человека.
 
      Освещение в неотложке Южной больницы всегда одно и то же.
      Утром, днем, после обеда, вечером, ночью – льющийся свет был одинаковым в любое время суток.
      Долговязый, худой молодой врач с усталыми глазами глядел на одну из обычных ламп на потолке в коридоре больницы. Он пытался собраться, идя рядом с каталкой, слушая медсестру и думая, что вот еще один пациент – и можно будет отправляться домой, под другой свет, который хоть иногда меняется.
      – Женщина, без сознания, очевидно, подверглась избиению, множественные раны, перелом руки, подозревается внутреннее кровотечение. Самостоятельно дышит с трудом. Я уже позвонила в травматологию.
      Молодой врач молча посмотрел на медсестру, ему так не хотелось ничего больше слышать! Не хотелось думать о людях и о том, как они истребляют друг друга.
      – Надо интубировать.
      Он кивнул, собираясь с силами, постоял мгновение рядом с носилками, на которых лежала женщина. Эти несколько секунд – они принадлежали только ему. У него был длинный день. Он видел множество молодых людей, больше, чем обычно, – своих ровесников и младше, – и он латал и лечил их истерзанные тела, делал все, что мог, но знал, что ни один из них не будет жить так же, как раньше. Он знал, что они всегда будут носить этот день с собой и это будет заметно, хотя многие из них спрячут его глубоко в себе и никогда не выпустят это воспоминание наружу.
      Он изучал ее лицо. Она была не шведка. Не здешняя, хотя и не издалека. Светловолосая и, вероятно, красивая. Она была на кого-то похожа – он никак не мог вспомнить, на кого именно. Он вытащил бумагу из пластиковой папки, которую получил от санитара «скорой помощи». Прочитал краткую запись. Узнал, что ее зовут Лидия Граяускас, – это сообщила другая женщина, та, что находилась в той же квартире, где обнаружили эту.
      Он рассматривал ее.
      Все эти женщины.
      Как она выглядела, когда он ее бил?
      Что она говорила?
      По коридору сновали люди в белых и зеленых халатах. Все ждали врача с черными усталыми глазами, искали его взгляда, всем своим видом показывали, что они готовы. Они подхватили каталку и покатили в травматологию, аккуратно подняли ее и положили на операционный стол. Они измерили пульс, давление, сделали ЭКГ. Открыли ей рот и откачали содержимое желудка. И она стала не столько человеческим телом, сколько цифрами и синусоидами приборов. Так им было легче.
      Сказала ли она вообще хоть что-нибудь?
      Может быть, она вскрикнула, как кричат люди, когда кто-то присваивает себе право их бить?
      Человек с усталыми глазами никак не мог отделаться от этой мысли.
      Он хотел видеть… правда, он не знал, что именно.
      Один из коллег, стоявший в нескольких шагах от молодого врача, наконец решился действовать: он осторожно поднял женщину, которую, как они теперь знали, звали Лидия Граяускас, перевернул ее легонькое тело на бок и посмотрел на ее растерзанную в клочья, окровавленную спину и крикнул возмущенно и зло:
      – Мне нужна помощь!
      Врач с усталыми глазами рванулся к нему. И увидел то, что тот увидел первым.
      Он стал считать.
      Он остановился на тридцати.
      Раны были красные, набухшие.
      Он знал, как не дать им вырваться наружу. Слезам. Это случалось иногда, но он знал, как надо напрячь нервы, чтобы держаться как подобает профессионалу. Она станет для него только цифрами и синусоидами на мониторах. Он попробовал думать о ней именно так: «Я ее не знаю, я ее не знаю», – но на этот раз хитрость не сработала. Сегодня не получилось. Много всего накопилось за этот день – такого вот бессмысленного, чего он не в силах был понять.
      И тогда он громко сказал об этих красных рваных ранах – то ли для того, чтобы услышать, как это будет звучать, то ли обращаясь к другим:
      – Да ее вроде высекли!
      И повторил это. Медленно и тихо:
      – Ее высекли. От затылка до копчика. До мяса…
 
      Квартира была и впрямь красивая, ему очень понравилось. Гладкий паркет, цветы в горшках в каждой комнате, высокие потолки – в таком доме должен царить мир и покой. Эверт Гренс сидел за столом в кухне на одном из легких пластиковых стульев. Вместе со Свеном Сундквистом и двумя криминалистами они обыскали всю квартиру в поисках ответов на вопросы: кем была женщина, которую подруга называла Лидией Граяускас, и кем была сама эта подруга, которая представилась как Алена Слюсарева, и кем был Дима Шмаровоз, что размахивал тут своим диппаспортом?
      Обе, и избитая Граяускас, и ее подруга Слюсарева, как он понял, были проститутками с того берега Балтийского моря. Он и раньше встречал таких. Всегда одна история: молодые нищие девчонки, которым запудрили мозги. В один прекрасный день в их родной деревне появлялись люди, сулившие им золотые горы: работу, благосостояние. Их снабжали фальшивыми паспортами. И в тот самый миг, когда они брали этот паспорт в руки, они превращались из полных надежд подростков в падших женщин. Фальшивый паспорт стоил дорого, так что получали они его в долг. А долг надо было отрабатывать. Тем из них, что посмели отказаться, быстренько объясняли что к чему: они узнавали на собственной шкуре, что такое зверские побои. Их насиловали так, что промежность кровоточила, приставляли к виску пистолет: «Защелкни пасть, сука! Должок-то за ксиву и билет будешь отрабатывать, а не то я тебе еще вдую!» Он потом продал их. Тот парень, что бил, насиловал и тыкал пистолетом в висок, – продал. По три тысячи евро за каждую из девочек, которые переехали с востока на запад и теперь прилежно стонали, когда очередной клиент входил в них.
      Эверт Гренс вздохнул, взглянул на Свена Сундквиста, который зашел в кухню доложить о результатах обыска в очередной комнате:
      – Там тоже ни хрена нету. Никаких личных вещей, ничего.
      Несколько пар туфель, платья, целый ворох белья, естественно, флаконы с духами, пакетики с разными там румянами, коробка презервативов, дилдо и наручники. И больше ничего. Во всей квартире не было найдено ничего, что давало бы хоть какую-то информацию, кроме как о древнейшей из всех профессий.
      Эверт недовольно хлопнул в ладоши:
      – Детки в клетке. Детки без лица.
      У девочек не было ни документов, ни разрешения на работу – как будто и их самих не существовало на свете. Ползали, не дыша, по квартире на седьмом этаже, запертой на электронный замок, в городе, так не похожем на их родную деревню.
      – Эверт, а сколько их в нашем городе?
      – А на сколько спрос есть. Рынок.
      Эверт Гренс снова вздохнул, наклонился и провел пальцем по стене. Там была кровь: сутенер хлестал свою жертву именно здесь. На обоях в цветочек алели капли крови, и даже потолок почти весь был забрызган. Он чувствовал себя чертовски уставшим. Хотел напрячь голосовые связки и выговорить громко и четко, но смог лишь прошептать:
      – Она нелегалка. Ей нужна будет охрана.
      – Ее сейчас оперируют.
      – Потом. В палате.
      – Тогда, значит, через два часа. В больнице сказали, что понадобится пара часов.
      – Распорядишься, Свен? Охрану. Я не хочу, чтоб она исчезла.
      Во дворе дома с красивым фасадом было тихо и пусто.
      Эверт Гренс обернулся на окна – тоже пустые, похожие одно на другое своими шторами и цветочными горшками на подоконниках.
      Он почувствовал, как его охватила апатия.
      Избитая женщина и сутенер в блестящем костюме, и Бенгт, и его коллеги, которые целый час ждали снаружи, пока она там валялась без сознания, истекая кровью.
      Он попробовал сбросить все это с себя, но как? Как это сделать? Этому еще никто не научился.
      Он замерз.
 
      В половине одиннадцатого утра Йохум Ланг завтракал в буфете ресторана «Ульриксдаль». Так поступали реальные пацаны: собирались за столами, покрытыми крахмальными скатертями, роскошно жрали и лишь потом перетирали дела.
      Они завернули сюда по дороге на важную встречу, проехав через всю северную часть города.
      Еще кусочек омлета, затем чашка хорошего кофе и в конце – зубочистка с мятным вкусом.
      Ланг заглянул в обеденный зал. Белые скатерти, серебряные столовые приборы и какие-то люди – конференция. Нарумяненные женщины прикуривали сигареты, мужчины сидели рядом и пили кофе. Он усмехнулся: ждут чего-то, заседают… Сам он никогда не принимал участия ни в чем подобном и этих игрищ не понимал.
      – О чем хотел поговорить?
      Они со Слободаном не разговаривали с того самого момента, когда Ланг сел в его блестящий автомобиль с кожаными сиденьями, который ждал его у ворот тюрьмы Сел и выкинул билет на поезд в окно.
      Сейчас они выжидающе смотрели друг на друга, сидя по разные стороны пустого и красивого стола в дорогом ресторане в десяти минутах езды от центра Стокгольма.
      – Мио просил.
      Йохум молчал: большая выбритая голова, приобретенный в солярии загар, шрам, который от губ полз высоко по щеке, все там же.
      Слободан подался вперед:
      – Он хочет, чтобы ты разобрался с тем парнем, что толкал наш товар, да намешал его со стиральным порошком.
      Йохум Ланг по-прежнему выжидал. Не произнес ни слова. Пока не зазвонил мобильный Слободана. Тогда Ланг откинулся и произнес:
      – Ты разговариваешь со мной. Остальные свои гребаные делишки прибереги на потом.
      Пару секунд он сверлил глазами Слободана.
      Тот отдернул руку от телефона, как будто она была на дистанционном управлении.
      – Он толкнул дерьмо, я же сказал. И к тому же племяннице самого Мио.
      Йохум взял солонку и катанул ее так, что она слетела со стола и покатилась по полу аж до самого окна.
      – Мирья?
      Слободан кивнул:
      – Да.
      – Мио раньше-то о ней, правда, никогда особо не заботился. Так, проблядушка мелкая.
      Музычка из динамика, который висел над ними. Нарумяненные женщины рассмеялись и прикурили очередные сигареты, мужчины расстегнули воротники рубашек и спрятали обручальные кольца в карманы.
      – Мне кажется, ты с ним знаком, с парнишкой-то этим.
      – Давай-ка к делу.
      – Со стиральным порошком намешал! А товар наш, сечешь теперь?
      Он начал повышать голос:
      – Мне это не нравится! Мио это не нравится! Чертов нарик!
      Йохум откинулся назад, ничего не ответив. Лицо Слободана налилось краской:
      – Кред! Слушок уже пошел. Стиральный порошок в венку – тут есть о чем побазарить.
      Йохум начал уставать от сигаретного дыма, валившего от конференц-дамочек, от запаха копченых колбасок, от самого ресторана и слишком уж лощеных официанток. Ему хотелось на солнышко. Он подумал, что тюрьма Аспсос должна по идее рождать в людях тоску по всему этому: рестораны, женщины, но… На самом деле выходило с точностью до наоборот. Каждый раз после очередной отсидки он чувствовал, как тяжело человеку «оттуда» привыкнуть к здешней жизни.
      – Черт, ты скажи просто, что я должен сделать.
      Слободан увидел, что Йохум теряет терпение.
      – Ни одна сволочь не должна продавать стиральный порошок, прикрываясь нашим именем. Сломай ему пару пальцев. Руку. Не более того.
      Они посмотрели друг другу в глаза. Йохум кивнул.
      Звучала музычка, пианино все рвало на клочки популярную песенку. Под нее он встал и двинулся к автомобилю.
 
      Стокгольмский центральный вокзал все еще зевал, продирая глаза, несмотря на то что перевалило за полдень. Для одного – перевалочный пункт, для другого – подходящее место для сна, а вон там встретились двое одиноких. Он и она, для них тоже место найдется.
      С полуночи лил дождь, так что все, у кого не было крыши над головой, потянулись к гигантским дверям, вошли внутрь и улеглись на скамейках в зале ожидания, гигантском, как футбольное поле. Проскользнув мимо охранников, затесались между вечно нервными пассажирами, что расхаживали по вокзалу: чемодан в одной руке, бумажный стаканчик кофе с молоком под пластиковой крышкой – в другой.
      Хильдинг Ольдеус только что проснулся. Два часика придавил. Он огляделся.
      Все тело ныло: лавка была жесткая, да еще какой-то умник без конца толкал его.
      Последнее, что он ел, – пара печенюшек, которыми его угостил один из копов на допросе. Было это вчера днем.
      Но есть ему не хотелось. Даже трахаться не хотелось – будто он на самом деле и не существовал вовсе. Был ничем.
      Он громко хохотнул, пара теток вылупились на него, и он показал им безымянный палец. Он был ничем, но ему надо было достать еще дури, потому что если будет еще дурь, он сможет и дальше быть ничем, отгородиться от мира и ничегошеньки не чувствовать.
      Он встал. От него сильно пахло мочой, грязные волосы свалялись в колтуны, кровь из язвы в носу размазалась по лицу. Он был худ как щепка, гадок, этот двадцативосьмилетний отщепенец, как никогда раньше далекий от всего остального мира.
      Он поплелся к выключенному эскалатору, вцепился в черную резину перил. Несколько раз пришлось остановиться, когда «вертолеты» в голове уж слишком накручивали.
      Камера хранения была дальше по бетонному коридору, как раз напротив туалета, возле которого сидел специальный служащий и брал пять монет, чтоб человек мог отлить. Поэтому отливали в переходе метро, фиг ли.
      Ольссон всегда лежал вдоль ячеек, где-то между 120-й и 115-й. Спал, сука. Хильдинг зашел, одна нога босая – ни ботинка, ни носка. У этой сволочи должны быть бабки, так что уж не до ботинка, хрен бы с ним.
      Он храпел. Хильдинг потянул его за руку и здорово тряханул:
      – Бабки нужны.
      Ольссон посмотрел на него, не понимая, проснулся он уже или все еще нет.
      – Слышь ты? Бабло гони. Ты еще на прошлой неделе должен был.
      – Завтра.
      Его звали Ольссон. Хильдинг, кстати, не был уверен, что это его настоящее имя. Они сидели в одной колонии в Сконе, но и там ни одна сука не знала, реальное это имя или нет.
      – Ольссон. Штукарь за тобой! А ну гони! Или сам дурь доставай, мать твою!
      Ольссон сел. Он зевнул и уперся руками в пол.
      – Бля буду, Хильдинг, нет ни хера.
      Хильдинг Ольдеус поковырял в носу. У этой суки не было бабла. Прям как у той собесовской твари. Как у сеструхи. Он ведь ей снова звонил и клянчил точно так же, как и тогда, на перроне в метро, несколько дней назад. И ответила она так же: «Это твой выбор, твои проблемы, не превращай их в мои». Он ковырял и ковырял в язве, сорвал запекшуюся корочку, и она снова принялась кровить.
      – Мне нужно бабло. Достань где хочешь.
      – А нету. Зато есть новостишка – она стоит той штуки.
      – Что за новостишка?
      – Йохум Ланг тебя ищет.
      Хильдинг засопел, продолжая копаться в ранке. Он попытался сделать вид, что его это не беспокоит.
      – Насрать мне на это.
      – Хильдинг, а что ему надо?
      – Сидели мы вместе. В Аспсосе. Видать, хочет чего-нибудь перетереть.
      Ольссон потер щеку:
      – Ну че, стоит тыщи?
      – Бабло гони.
      – Нету.
      Ольссон похлопал себя по карману ветровки:
      – Но малямс дури имеем.
      Он достал пакет, завернутый в тряпку, и помахал им перед носом у Хильдинга:
      – Герасим. Берешь? Доза герыча, и мы квиты.
      Хильдинг тут же перестал расковыривать нос.
      – Герыч?
      – И какой! Жесть!
      Хильдинг хлопнул ладонями по плечам Ольссона:
      – Посмотрим.
      – На кислоте. Жесть, говорю тебе. Улет.
      – Четверть. Скину только четверть, понял? Доволен?
      Поезд на Мальмё и Копенгаген задерживался, голос из репродуктора прокатился по всему залу, мол, сидите и ждите, пятнадцать минут еще. Неподалеку в кафе журчала музыка, запах свежего кофе и сдобных венских булочек медленно наполнял зал. Но они его не заметили. Они вообще ничего не замечали вокруг. В этом огромном зале, по которому, прихватив огромные рюкзаки с нашитыми флажками, сновали люди, бежали, чтобы успеть на перрон, а их накрывало шумом поездов, что приходили откуда-то, чтобы через минуту уехать куда-то, и целые семьи, беспокойно поглядывающие на табло, сжимали красные дешевые билеты, на которых должны были поставить отметку контролеры Но им было не до того. Они спотыкающейся походкой брели к кабинке «Мгновенное фото», которая стояла у входа, Ольссон остался снаружи и следил, чтобы, во-первых, никто не зашел, а во-вторых, чтобы Хильдинг не схватил передоз. Хильдинг же уселся внутри кабинки на низенький стульчик и покачал головой.
      Он задернул занавески, правда, ноги у него торчали наружу, так что Ольссону пришлось подвинуться, чтобы заслонить их собой.
      Ложка лежала во внутреннем кармане дождевика.
      Он насыпал в нее белый героиновый порошок, добавил пару капель лимонной кислоты и подержал над пламенем зажигалки, пока содержимое не начало бурлить, распространяя ощутимый запах. Тогда он добавил воды и наполнил смесью шприц.
      Он здорово исхудал. Ремень раньше застегивался на третью или четвертую дырку, а теперь легко затягивался аж на седьмой. Он сделал петлю и перетянул предплечье, так что дерматин глубоко врезался в руку.
      Наклонив голову, он держал второй конец ремня зубами, продолжая натягивать, но вена никак не появлялась. Он потыкал иглой в синяк на локтевом сгибе, посреди которого была здоровенная дырка: постоянные инъекции постепенно, кусочек за кусочком, выедали из руки плоть.
      Он пробовал нащупать вену, еще и еще, и вскоре почувствовал, что игла попала куда надо. Он улыбнулся – боялся, что все будет гораздо труднее. В прошлый раз вообще пришлось ширнуться в шею.
      Вобрал немного крови в шприц и увидел сквозь прозрачный пластик, как она смешивается с раствором, как будто красный цветок растворялся в воде. Красиво.
      Он упал без сознания через пару секунд.
      Свесился со стула и перестал дышать.

Среда, пятое июня

      Она только что очнулась. Лидия попыталась повернуться на правый бок. Когда она так лежала, спину жгло немного меньше. Она лежала в одиночестве в большой комнате. Больше суток она была без сознания, и это по меньшей мере, – так ей сказала одна медсестра, та, что говорила по-русски.
      Она сломала левую руку. Она этого не помнила и не знала, как он это сделал – видимо, задолго до того потеряла сознание. Рука была в гипсе, снимут только через пару недель.
      Он много раз пнул ее в живот, это она помнила. Он кричал, что она девка, а девки трахаются так, как им говорят. И он, собственно, так и сделал, когда закончил бить ее ногами. Трахнул ее в зад – сначала членом, а потом пальцами.
      Она слышала, как Алена пыталась его остановить, как она кричала и била его по спине, пока он не повернулся к ней и не сорвал с нее одежду. Теперь была ее, Аленина, очередь.
      Лидия помнила все, что случилось. Все, пока он не достал кнут.
      Он хлестал по спине, а она думала: «Это ничего, не спиной работаю, о спине нечего беспокоиться».
      Она досчитала до одиннадцати. Ровно столько она помнила. Он, правда, продолжал и после того, как она потеряла сознание, так что вышло гораздо больше одиннадцати. Гораздо больше. Так сказала медсестра.
      – Доброе утро.
      Медсестра была темненькая, звали ее Ирена, и говорила она по-русски с польским акцентом. Она жила здесь почти двадцать лет, была замужем и родила троих детей. Жила хорошо, привыкла, и очень ей в Швеции нравилось.
      – Доброе утро.
      – Спала хорошо?
      – Иногда.
      Ирена промывала ей раны, так же как и вчера. Сначала на лице, потом на спине. На ногах были только синяки, а они пройдут сами собой.
      Она дернулась, как только Ирена дотронулась до спины.
      – Щиплет?
      – Да.
      – Постараюсь как можно осторожнее.
      У двери палаты стоял охранник в зеленой форме. Она видела таких на шведских вокзалах каждый раз, когда Дмитрий прибегал в панике и приказывал быстро собираться и сваливать из города. Пять городов за три года. Квартиры были похожи одна на другую, всегда на последнем этаже, всегда красные покрывала, всегда электронный замок.
      Спина болела страшно. Лидия чувствовала, как антисептическая жидкость проникала в открытые раны. Сама не зная почему, она думала сейчас о могиле, которая была далеко-далеко отсюда, где-то между Клайпедой и Каунасом. В ней лежали бабушка и дедушка, там и папа тоже должен был лежать. Она думала, как странно, что она больше не скучает по человеку с бритой головой, с которым так недолго виделась в больничном отделении тюрьмы Лукашкес. Его больше не было. Он исчез в тот момент, когда она стояла с мамой у кладбищенской ограды и плакала. Больше его для нее не существовало.
      Лидия неосторожно повернулась и подавила крик. Раны жгло огнем. Она взглянула на охранника в зеленой форме – может, если она сконцентрируется на нем, боль хоть немного отпустит.
      Она не знала, зачем он там стоит. Может, ждали, что Дима Шмаровоз вернется. А может, они думали, что она сбежит.
      Пока Ирена промывала ей раны на спине, они разговаривали. Медсестра спрашивала, что за блокнот лежит на столике на колесах и понравилась ли ей еда, причем обе понимали, что все эти вопросы абсолютно бессмысленны – так, чтобы только отвлечь Лидию от тяжелых мыслей, от ран, от боли. Она отвечала, что это просто ее дневник, что туда она записывает некоторые свои мысли о будущем. Что еда не слишком вкусная, а жевать было трудно, потому что раны на щеках болят.
      – Эх, подружка…
      Ирена взглянула на нее и покачала головой:
      – Эх, подружка, в толк не возьму, за что тебя так.
      Лидия не ответила. Она-то знала. Знала, за что ее так. Ее тело, которое она привыкла «выключать» из жизни… в общем, она знала, как оно теперь выглядит. А еще она знала, что было записано в ее блокноте, том самом, что лежал на столике.
      Она также знала, что больше это никогда не повторится.
      – Ну вот, готово. Сегодня попозже придется повторить. Вечером. Болеть будет меньше с каждым разом. Ты, подружка, умничка.
      Ирена пожала ее плечо и улыбнулась, выходя из палаты. Уже в дверях она столкнулась с лечащим врачом. Его сопровождали еще четверо: трое мужчин и женщина. Он побеседовал сперва с охранником, а потом и с медсестрой. Вместе с ними она вернулась в палату.
      – Лидия.
      Ирена стояла у ее кровати, показывая на врача и его спутников. Они все тоже были в белых халатах.
      – Это врач. Вы с ним виделись: это он осматривал тебя, когда тебя сюда привезли. С ним четверо студентов, они в нашей больнице проходят практику. Врач хочет показать им тебя. Твои травмы. Можно?
      Лидия посмотрела на их лица. Она их не знала. Она не могла решиться – ей не хотелось, чтобы ее разглядывали. Ее уже осматривали несколько человек, это было больно и неприятно.
      – Пусть смотрят.
      Ирена перевела, врач помедлил, посмотрел на Лидию и благодарно кивнул.
      Он попросил Ирену остаться, попросил ее переводить еще. Для Лидии. Он повернулся к студентам и принялся рассказывать, как все происходит, когда человек поступает в приемное отделение неотложной помощи. О том, как Лидию везли по коридорам Южной больницы из приемного покоя в хирургию. Затем он достал из кармана лазерную указку и стал водить лучиком по ее голой спине. Красная точка медленно двигалась вдоль ран.
      – Сильное покраснение и припухлость, видите?
      – Ее высекли толстым хлыстом. Видите?
      – Мы думаем, это пастуший кнут. Три-четыре метра. Видите?
      Он снова повернулся к Лидии, поймал глазами ее взгляд. Ирена переводила. Лидия кивала, соглашалась, подтверждала его слова. Четверо практикантов стояли молча, не произнесли ни слова, им никогда раньше не приходилось видеть раны от пастушьего кнута на человеческой спине. Врач переждал, пока их мысли снова войдут в нормальное русло, и продолжил:
      – Пастуший кнут используется для того, чтобы управлять животными в стаде. Она получила тридцать пять ударов таким кнутом.
      Он еще что-то говорил, но Лидия боялась его слушать. Они ушли, но она даже не заметила этого.
      Она взглянула на свой блокнот.
      Она знала, за что с ней так поступили.
      Знала, что такое никогда больше не повторится.
 
      Этажом ниже.
      Три человека лежали там, в палате номер два одного из терапевтических отделений Южной больницы.
      Едва ли они виделись или были знакомы с женщиной, что лежала наверху с исхлестанной кнутом спиной.
      Она едва ли виделась или была знакома с ними.
      Пол палаты Лидии Граяускас был их потолком, больше их ничего не связывало.
      Лиса Орстрём стояла посреди палаты и разглядывала трех своих пациентов. Она стояла там уже несколько минут. Ей было тридцать пять лет, и она устала. После двух лет работы все ее коллеги-ровесники одинаково устали. Они часто об этом говорили. Работала она много, как и все остальные, и при этом работы ей вечно не хватало. Это чувство охватывало ее в те бесконечно длинные дни, когда она возвращалась домой, чтобы выспаться. Ей недоставало всего этого: ходить по палатам, осматривать больных, ставить диагноз, определять состояние и назначать лечение. А потом переходить к следующей койке, затем в следующую палату, и так без конца.
      Она посмотрела на троих, на всех троих разом.
      Пожилой мужчина у окна не спал. У него были колики, и он, держась за живот одной рукой, другой пытался нащупать кнопку звонка – где-то там, у столика на колесах, того самого, на котором привезли еду, только к ней он даже не притронулся.
      Мужчина рядом был много младше – почти мальчишка, восемнадцать-девятнадцать лет, скоро уже пять лет, как он путешествует из одного отделения Южной больницы в другое. Тело его, такое крепкое в самом начале внезапной болезни, страшно исхудало. Он все стонал и плакал, жаловался и ныл, перемежая слова тяжелыми медленными вздохами. Вместе с весом он потерял все волосы и теперь лежал там, несчастный и молчаливый, тупо уставившись в стену. Так он смотрел на нее подолгу каждый раз, принимая как данность тот факт, что вот он проснулся и его ждет еще одно утро.
      Третий был новенький.
      Лиса Орстрём тяжело вздохнула. Это из-за него она чувствовала себя такой уставшей и разбитой, из-за него она стояла тут и смотрела на них, ожидая, пока из коридора не раздастся гневный звон настенных часов.
      Он лежал в стороне от других, в самом дальнем углу палаты, прямо напротив пожилого мужчины. Его доставили вчера вечером. Удивительно несправедливым казалось ей то, что из них троих только этот выживет, поправится и покинет больницу с бьющимся сердцем. Она знала, что не имеет права так думать, ну да все равно.
      Несмотря на то, что вчера еще он был скорее мертв, чем жив. Да и сегодня состояние у него неважное. На таких, как он, уходили часы работы и столько сил, стараний, столько умения. А ведь это случится с ним еще, и не один раз. Он будет повторять это снова и снова, и каждый раз она или кто-то из ее коллег будет вынужден спасать его шкуру. А потом стоять вот так безвольно посреди палаты, смотреть и чувствовать себя разбитым, уставшим и несчастным. Это их врачебный долг.
      Она ненавидела его за это.
      Она подошла к его койке. Долг. Врачебный долг.
      – Ну что, снова очнулся?
      – Черт, что за хрень?
      – Передозировка. В этот раз мы едва справились.
      Он стянул повязку с головы: вчера он упал лицом на пол. Он держал повязку одной рукой, а второй принялся ковырять язву, что была у него в носу. Эту его отвратительную привычку ей никогда не удавалось побороть, хотя она честно пыталась. При каждой их встрече. Она посмотрела в записи. В принципе, в этом не было нужды – ведь она и так знала о нем почти все. Хильдинг Ольдеус, двадцать восемь лет. Она скользнула взглядом по колонке цифр и дат. Двенадцатый раз он здесь. Двенадцатый раз он попадает сюда с передозировкой героина. В пятую или шестую их встречу она еще сильно переживала, даже плакала. Теперь ей безразлично.
      Она должна выполнять свою работу. Лечить всех с равным усердием.
      Этого она изменить не могла.
      – Тебе повезло. Человек, который вызвал «скорую», видимо, твой приятель, сделал тебе и искусственное дыхание, и массаж сердца прямо там, на месте. В кабинке моментальной фотографии на Центральном вокзале.
      – Ольссон.
      – Иначе на этот раз твой организм не выдержал бы.
      Он копался в ране в носу. Она хотела было его остановить, как делала обычно, но вспомнила, что его рука скоро снова потянется к язве, так что пусть себе хоть всю рожу расцарапает, если хочет.
      – Я не желаю тебя больше здесь видеть.
      – Сеструха, ядрен батон…
      – Никогда больше.
      Хильдинг попытался сесть в кровати, но тотчас же упал назад, побледнел и схватился рукой за лоб.
      – Вот видишь. Не дала мне денег – теперь мучаюсь. Концентрированный герыч, сечешь?
      – Извини?
      – Змея. Предательница.
      Лиса Орстрём вздохнула:
      – Слушай, ты. Это не я намешала героин с лимонной кислотой. Это не я набрала эту гадость в шприц. Это не я кололась. Это был ты, Хильдинг. Все это сделал ты.
      – Болтай-болтай. Много ты понимаешь.
      – Не понимаю. Я практически ничего не понимаю в том, о чем говорю.
      Она остановилась. Не сегодня. Он остался жить. Придется с этим считаться. Она принялась вспоминать, как так получилось, что его проблема медленно, но верно переросла в их общую, в ее проблему.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19