Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Романовы. Династия в романах - Петр Великий (Том 2)

ModernLib.Net / Сахаров А. / Петр Великий (Том 2) - Чтение (стр. 51)
Автор: Сахаров А.
Жанр:
Серия: Романовы. Династия в романах

 

 


      – Должно, алярм учинили на станции, – вслух подумал государь и повернул к казармам.
      На одном конце плаца шло обучение тревоге, на другом офицеры объясняли название различных частей фузей.
      Ещё далеко от казармы слух Петра поразил шум, очень напоминавший рукоплесканья. Он вылез из одноколки. Через открытую дверь обдало едким запахом пота, недублёной овчины, кислой капусты. Вдоль стен на нарах лежала слабая команда. Те, которые были ещё в состоянии передвигаться самостоятельно, проходили урок гимнастики.
      Когда показался Пётр, офицер прекратил мордобой.
      – Молитф! Нашинайт!
      Новобранцы выстроились в затылок по пять человек.
      – Спаси, Господи, люди твоя, – вразнобой затянули они и, сложив пальцы в щепотку, впились глазами в сержанта, чтобы поспеть перекреститься именно в то самое мгновение, когда он подаст знак.
      Петру стало не по себе. Он что-то шепнул поручику. Новобранцы насторожились.
      – Хворые они, – уже громче произнёс государь. – Куда таких обучать! Их в гошпиталь надо.
      Уловив эти слова, один из рекрутов набрался храбрости и повалился на колени:
      – Покажи милость, ваше величество… Пожалей… Умучили нас охвицеры.
      – Что-о? – задрожал Пётр. – Из строя выходить самовольно? Жалиться? А не тебя ли обучали, болвана, что ежели стоишь в строю, то и стой гвоздём, хоть в рыло твоё стрелять тебе будут!
      Новобранец не поднимался с колен. На теле его выступила испарина, бледные щёки побагровели. Зрачки голубых глаз расширились от ужаса.
      – Невмоготу, ваше царское величество… С ног валимся…
      – Мольчи! – не стесняясь присутствия царя, ударил поручик жалобщика. – Я тебе на плях отдохну!
      «На плаху… плаху сулит, – дошло до мутящегося от слабости сознания новобранца. – Эка ведь, на плаху!» – уже улыбчато шевельнул он губами и почувствовал какое-то странное облегчение. Вспомнилось, как недавно такой же, как он, рекрут будто без всякой причины ударил офицера. Вся станция осуждала тогда неразумного: молодой, впереди ещё много дней, а сам себе накликал смерть. И какую смерть: сквозь град батогов! Так думал тогда и сам попавший теперь в беду челобитчик. Но почему же он не ощущал сейчас ни раскаяния, ни страха? Почему ему казалось, что не казнённый был неразумным бунтарём, а он сам не понимал, где искать таившееся от него счастье? «Господи, токмо двинуть кулаком в лик офицера! И всё. Мигнуть не успеешь, как тяпнет тебя кат секирою по затылку… Ангелы белыми крылами, как ризами, оденут тебя и унесут… к самому престолу Христову…»
      Голубые глаза мечтательно закрылись. И словно кто-то чужой, но милый помог взмахнуть рукой и опустить её на лицо офицера.
      Суд был назначен царём в тот же час.
      Пока допрашивали обвиняемого, на плац вывели всю станцию и по одной роте от всех воинских частей «парадиза». Комендант прочитал приговор. На середину плаца с палками в руках вышли семёновцы.
      Из комендантской вывели узника. Он был без рубахи и бос.
      – Раз! – махнул рукой офицер.
      Первая палка легла на тощую обнажённую спину…
      – Сто двадцать пять, – отсчитывал офицер, – сто двадцать шесть, сто двадцать семь…
      Лекарь неуверенно взглянул на царя.
      – Да, да, – строго кивнул Пётр. – Обязательно! – И, подойдя вместе с лекарем к истязуемому, приложился ухом к его груди: – Не одюжит больше. Довольно.
      Солдаты с облегчением вздохнули: «Авось паренёк ещё отлежится… Может быть, даст Бог здоровья». Но комендант, расставив широко ноги, ткнулся близорукими глазами в бумагу.
      – А по учинении сего наказания, – завыл он, – отрубить ему правую руку.
      Узник ничего не слышал и уже не чувствовал боли. Он был в беспамятстве. Поэтому третий пункт приговора выполнили после длительного перерыва.
      Полковой священник ни за что не хотел оставить казнимого без напутствия. Лекарь долго возился с рекрутом, обливал его водой, тыкал в нос нюхательный табак и толчёный перец. Но никакие снадобья, даже святая вода с кропила иерея, не помогли. Секира ката опустилась на затылок так и не покаявшегося крамольника.
      Всё было кончено. Солдаты расходились по казармам. Небольшой отряд, странно не похожий на других, в чистеньких мундирах и новеньких сапогах, зашагал к комендантской.
      Пётр залюбовался образцовой ротой.
      – Каково, птенчики, артеи даются? – положил он руку на плечо одного курносого недоросля.
      – Приятный авантаж от сей артеи имеем, – заученно, в один голос, выпалила рота.
      Государь прочитал на лицах солдат совсем другой ответ, но нисколько не огорчился проскользнувшей в их взорах горечью. «Ничего, – улыбнулся он благодушно про себя, – срок придёт, сами свой авантаж поймёте». Он поговорил с каждым из недорослей в отдельности, а некоторых попотчевал табаком.
      – Ну какой же ты воин! – отечески выговорил он курносому. – Армата всегда курить должна. Доставай трубку, Лобанов, и пыхти. Вот как я.
      Весь отряд сплошь состоял из дворянских детей, призванных в казармы для того, чтобы положить начало новому в стране, не похожему на стрелецкое, военному сословию. Недоросли в отличие от остальных солдат обучались «военным артеям» трижды в неделю, но жили в одних бараках с рекрутами, наравне с ними несли все службы и даже кашеварили и убирали станцию.
      «Уравнение с подлым народом» оскорбляло молодых людей и вызывало ропот. Более кичливые кончали тем, что уходили в нети, таились в дальних отчих поместьях, а при случае убегали и за рубеж. Но так как их было мало, это не очень тревожило государя. К роте подошёл комендант.
      – Пора в школу, – напомнил он.
      Царь засуетился.
      – Эка разболтался я! И мне ведь пора. – Он прыгнул в одноколку, поманил к себе Лобанова: – Садись уж, довезу как-нибудь, – и, подметив, что другие завистливо переглянулись, хлопнул в ладоши: – Нуте, кто первый? Отойди… Слушай команду… Ну, птенчики, начинаю: раз… два… три!
      Недоросли бросились к одноколке. Первыми прибежали Голицын, Черкасский, Хованский и Лобанов-Ростовский.
      Они облепили царя, как оводы лошадь. Пётр еле высвободил из-под груды тел руки и щёлкнул кнутом:
      – Эй ты, ханская жёнка, ворочайся! Знай, кого везёшь!
      У школы недоросли попросили государя вступиться за них перед учителем.
      – А строг?
      – Лют – прямо беда!
      – Ну, быть по сему. По моей вине опоздали, я и наказание перед паном Дмовским приму.
      Шёл урок «деликатных манир». Дмовский держал в руке книжку «Юности честное зерцало». Поздоровавшись, Пётр скромненько уселся на подоконнике и притих. Учитель спокойно, нисколько не смущаясь присутствием высокого гостя, продолжал на собственном примере пояснять, что нужно знать «молодым шляхтичам, желающим прямыми придворными стать». Задрав голову насколько можно было, он, виляя задом, скользил по классу.
      – Вот так, добрые паны, – остановился он перед Голицыным и ткнул пальцем под его остренький подбородок. – Выше… Ещё чуточку… Барзо добре! Мерси! А очи… Эх, нет, так шляхтич перед челобитчиком не открывает очей. Веки надо немножечко… Ещё чуть-чуть… Угу! Мерси… Чтобы как будто по горло сыт жизнью. Дзякую.
      Голицын, как заводная кукла, проделывал всё, что велел Дмовский. Остальные ученики повторяли за ним каждое движение.
      Учитель внимательно прищурился.
      – Повеся главу, – жеманно подобрал он чуть подкрашенные губы, – и потупя очи, по улице не ходить и на людей косо не заглядывать, глядеть весело и приятно, с благообразным постоянством, при встрече с знакомыми за три шага шляпу снять… Ну, попробуйте. Вот так… Чуточку ниже… ещё… Чуточку выше… ещё… Ниже… Не надо, как лошади. И не сопите так… Тре бьен .
      – Шляпой бы сей, – заворчал в задних рядах какой-то верзила, – да по харе твоей ляцкой, идол не нашего Бога! – И, забывшись, с остервенением плюнул: – Тьфу, харя!
      Дмовский так и присел:
      – Иезус Мария! В обществе плеваться? Подобным быть кампаньяру?
      Чуть шаркая левой ногой (признак высшего аристократизма), он порхнул к провинившемуся и, ухватив его за ухо, вывел на середину класса.
      – Прошу, любезный пан. Только не войте, пожалуйста. Я не оторву ухо. Повторяйте за мной. Медленно. Не очень громко, не очень тихо. Повторяйте по такту каждое слово. Начинаем:
      – В обществе…
      – В… Ой, больно дёргаете!.. В обществе…
      – В круг не плевать…
      – В круг не плевать…
      – А на сторо-ну…
      – А на сторону…
      – В комнате или в церкви в платок громко…
      – Ой, ухо оторвали… ей-Богу, отваливается!.. В комнате или в церкви… в платок громко…
      – Не сморкаться и не чихать…
      – Не сморкаться и не чихать…
      – Выньте платок и покажите, как делают.
      Недоросль смутился. Глаза его с мольбой покосились в сторону государя.
      – Жалко тебе, что ли, учителю угодить? – поощрительно улыбнулся царь. – Ежели грязный, так и у меня тоже не лучше.
      Ученик заробел ещё больше. Дмовский, потеряв терпение, сам полез за его платком. Что-то придушенно пискнуло, и учитель выронил из рук какой-то шевелящийся свёрток.
      Под грохочущий смех свёрток вдруг приподнялся и затрепетал. Пётр отвернул конец тряпочки. Из дырочки выглянула перевязанная верёвочкой мордочка полузадохшегося мышонка.
      – Вот тебе на! – едва сдерживая смех, ахнул Пётр. – На кой чёрт он сдался тебе?
      Отчаявшийся недоросль тряхнул головой.
      – Как вы, ваше царское величество, единожды нам про анатомию докладали, то и удумали мы с Хованским мыша потрошить для лекарского обучения.
      – Добро! – ударил его царь по спине. – Завтра же переведу тебя в гошпиталь артеям сим обучаться!
      Урок окончился. Пётр поблагодарил Дмовского за «усердие» к наукам и уехал в Адмиралтейство.

Глава 14
ДЕЛ – КРАЙ НЕПОЧАТЫЙ

      Пока государь разъезжал по новой столице, Екатерина занималась приготовлением к отъезду. О себе она мало заботилась.
      – Много ли мне надо в походе? – спорила она с фрейлиной Варварой Михайловной. – Мне как бы чего для Петра Алексеевича не забыть.
      Она штопала, чинила, стирала чулки и платочки царя, с материнской заботливостью, никому не доверяя, укладывала сундуки и сама же подсмеивалась над собой:
      – Всё равно половину отставит. Я знаю.
      – Так зачем же хлопочете?
      – А вдруг? Вдруг возьмёт?
      Арсеньева без умолку щебетала, делясь с царицей своими «аморами».
      – Смотри, – тоном опытного человека увещевала Екатерина. – Год-другой ещё попрыгаешь, а там ни с чем и останешься. Будешь в старых девках сидеть. Выходи лучше, пока я не уехала, за Ягужинского. Хочешь?
      Из-за полураскрывшихся пухленьких губок фрейлины сверкнули мелкие редкие зубы.
      – Покудова я при дворе, царица, никогда старой не буду. Очи померкнут, зубы повыпадают, шея станет жёлтой, в морщинах, – всё равно будут льнуть ко мне все.
      – Больно нужна ты им будешь такая!
      – А то, может, не буду? Как бы не так. Покуда я в чести у вас с Петром Алексеевичем, всегда любить меня будут. Я их знаю. Они рады у бабы-яги ноженьки лобызать, лишь бы им чинов высоких добиться. А через нашу сестру, фрейлину, сами знаете, во многом преуспеть можно.
      За шутками и смехом они не заметили, как у двери остановился Александр Данилович.
      – Ба! – подбоченилась Варвара Михайловна. – Только про интриганов обмолвилась, а он тут как тут.
      Меншиков привык к шуткам свояченицы и не сердился на неё.
      – Все балаболишь?
      – Жениха все ищу.
      – Мало ли их тут бегает.
      – А я тебя хочу! Хочу быть светлейшей княгиней! Почему Дарье можно, а мне нельзя? – расхохоталась фрейлина.
      – Ладно, сорока, – поцеловал её светлейший. – Женюсь. А покудова что беги к Дарьюшке. Нужда в тебе есть.
      Арсеньевой не надо было повторять по нескольку раз одно и то же. Она сразу догадывалась, чего от неё хотят. «Вокабулу , должно, имеет какую к царице», – сообразила она и немедленно исчезла.
      – Ты один? – ласково поглядела Екатерина на Меншикова.
      Он галантно расшаркался и приложился к её руке.
      – С протобестией.
      – Зови же его.
      Александр Данилович высунул голову в дверь:
      – Евстигней! Евстигней же!
      Никто не откликнулся.
      – А, вон он чего! – ухмыльнулся светлейший. – Я и позабыл… С той поры как протодиаконом стал, он завсегда требует высокого почтения к своему сану. Ваше благословение! Отче протодиакон!
      В то же мгновение Евстигней появился в дверях:
      – Се гряду. Благословенье Господне на тебя, царица.
      – Два дела к тебе, – строго остановил его светлейший. – За первое, ежели с честью исполнишь, пятьсот рублёв денег получишь.
      Глазки протодиакона блаженно сощурились:
      – Бог даст – и в окно подаст…
      – Второе же дело, – продолжал Меншиков, – воистину принесёт тебе протопресвитерство.
      – Чаю и тщусь предстать перед лицом Саваофа в сём образе дивном.
      – В том порукой тебе мой пароль, – подтвердила Екатерина, сделав ударение на «мой».
      Выслушав всё с должным вниманием, Евстигней пригорюнился. Первого дела он не страшился. «Велика ли беда случится, коли на свете одной басурманкой убавится? – просто и без всяких колебаний решил он. – По крайности раскольники болтать перестанут, будто государь до сего дни с басурманкой якшается».
      Куда неприятнее было второе поручение. Евстигней не представлял себе даже, как за него приняться. Ну как уличить венчанную жену государя, царицу Евдокию Фёдоровну, во-первых, в непотребной связи с майором Глебовым и, во-вторых, в тайных сношениях с сыном, якобы недоброе замышляющим против царя?
      – Что ж приутих? – спросил светлейший.
      – Боюсь, благодетели, как бы царь со стыда за блуд Евдокии Фёдоровны заодно с Глебовым и меня, грешного, тайну открывшего, на виску не вздёрнул… Да и царевича жалко. Тихой он больно.
      – Протодиакон ты или дурак? – обозлился Александр Данилович и вдруг отступил, словно поражённый чудовищной догадкой: – Да уж верен ли ты сам государю? Уж не в одном ли гнезде сидишь с Яшкой Игнатьевым, коли смеешь чёрные дела царевича покрывать?
      Протодиакон подумал было, что Меншиков шутит, но взглянул на его перекосившееся лицо и почувствовал такой жестокий ужас, что добрую минуту не мог шевельнуть онемевшим языком.
      – Единому Христу поклоняюся! – завопил он наконец. – единого помазанника его, Петра Алексеевича, хвалю и славлю.
      – То-то…
      Протодиакон больше не спорил. Его отпустили с гостинцами и щедрыми посулами.
      – Ничего не сделает, – раздумчиво сказала Екатерина, когда он вышел. – Страха ради поддакивал нам. А сам и не слушал.
      Меншиков снисходительно усмехнулся:
      – Всё сделает. Кому охота с фельдмаршалом, светлейшим князем Меншиковым в свары встревать? Не я ли губернатор Ингерманландии? Не я ли поставлен заместо государя «парадиз» стеречь?.. Как червя раздавлю.
      Екатерина обняла светлейшего и поцеловала его в обе выбритые щёки.
      – Стоять тебе превыше всех у престола, Александр Данилович.
      Со двора донёсся грохот колёс.
      – Тпрр, ханская жёнка! – прозвучал знакомый хриповатый голос. – Приехали!
      Меншиков торопливо опустился на колени перед большим сундуком и принялся перекладывать вещи. Широко шагая и отчаянно размахивая руками, по двору шагал государь. На него с заливчатым лаем кидалась Лизет Даниловна. Он пригнулся, собака легла на спинку, потом вдруг закружилась волчком, перекувыркнулась в воздухе и помчалась к крыльцу.
      – В добром духе государь, – шепнула Екатерина. – Видишь, как Лизет беснуется.
      Через минуту царь топал уже по сеням, о чём-то разговаривая с «мажордомом» Полубояровым. Екатерина бросилась навстречу мужу.
      – Что сие? Угадай-ка, матка! – ткнул государь к самому лицу жены новенькую подкову.
      – Соломинка, – пошутила царица и чмокнула Петра в руку.
      – Люблю за догадку, – расхохотался царь. – Истинно, соломинка. А кузнец, дурак, Христом Богом клянётся, будто сия солома не солома, а подкова.
      И с этими словами он понатужился и разогнул подкову.
      В тереме было душно. Пахло табачным дымом, душистой водкой, пудрой, свежевыстиранным бельём. Государь снял с себя поношенный, русского сукна кафтан и поставил на стул ногу, чтобы разуться. Екатерина и Меншиков, отпихивая друг друга, бросились ему помогать.
      Чтобы никого не обидеть, Пётр лёг на диван и, к великому удовольствию Лизет Даниловны, прыгнувшей к нему на грудь, задрал кверху обе ноги.
      – Действуйте. Всем сёстрам по серьгам.
      Взгляд его упал на сундук. Он тотчас же поднялся и молча выхватил из него охапку белья. Царица капризно надула губы:
      – А я-то старалась…
      – На брань, матка, едем, не женихаться.
      Стоявший у порога «мажордом» подобрал бельё и аккуратненько уложил его на стул. Царь только теперь заметил, что Полубояров расстроен и как будто собирается ему на что-то пожаловаться.
      – Иль жёнка снова мутит?
      – Сладу с ней нету, – обиженно заморгал дворецкий. – Ныне, говорит, царь полную праву дал бабам верхом на мужьях сидеть. Каждую ночь измывается да ещё сулит полюбовника привести. Всё на тебя, ваше величество, валит. Ты-де волю дал.
      – И ночью гонит? – фыркнула Екатерина. – Ну и Марьюшка! Не иначе с кем-нибудь амор завела.
      – Я её и пряником потчевал, и платочек фряжского дела поднёс. Все, как ты, ваше царское величество, поучал, в точности выполнил. К ручке, – тьфу, пропади она пропадом! – ножкой пошаркав, прикладывался! Со всей тоись великатностью нашей. И хоть реви. Ништо ей. «Не могу, говорит, мон ами, эме тебя, дурака, коли у меня зуб с утра ноет!»
      И он с такой горечью и так выразительно представил ночное ухаживание, что все покатились со смеху.
      Пётр сорвал с головы Меншикова парик и напялил его на себя.
      – Готовальню!
      Екатерина ощупала висевший на спинке кресла кафтан, достала из бокового кармана две готовальни с медицинскими инструментами, которые государь всегда носил при себе. Пётр взял одну из них – плоскую – и, опираясь на плечо кривоглазого «мажордома», вышел из терема.
      – Ужо, братец, я её научу, как верхом на муже сидеть. Будет она помнить про зубную боль.
      Войдя к Марьюшке, царь ни слова не говоря сунул ей два пальца в рот.
      – Болит?
      – Мму-у, – отрицательно покачала женщина головой.
      – Ан врёшь! Знаю, что всю ночь у тебя зуб болел. Вам бы все по-азиатски, заместо того чтобы лечиться по-учёному, ведуний кликать да хворь с уголька сводить. Какой зуб болит? Говори! Не то в глотку перстами полезу.
      Встретившись с похолодевшим взглядом царя, женщина побледнела и пальцем показала на свои зубы.
      – Так бы давно!
      Ловким толчком Пётр повалил Марьюшку на кровать, засучил рукава холщовой рубахи, поплевал «для чистоты» на щипцы, вытер их о замасленное колено и, сжав крепкий, совсем здоровый зуб, одним махом вырвал его.
      Марьюшка тихо всхлипнула.
      – Ловко я его? А? То-то же, бабонька.. Отселе помни апостола Павла: «А жена да боится своего мужа». Инако верно говорю, быть тебе без зубов.
      За сараем ждал Полубояров.
      – Поздравляю. Смелёхонько амор иди починай. Шёлковой стала…
      Вернувшись к Екатерине, царь застал у неё Ягужинского, о чём-то взволнованно беседовавшего с Александром Даниловичем.
      – Вы чего тут?
      Павел Иванович подал челобитную ярославских, суздальских, ивановских и шуйских торговых гостей.
      – Дело не шуточное, ваше царское величество. Я Сенату показывал, а господа Сенат изволили сие дело под спуд.
      Государь трижды перечитал челобитную и забегал по терему.
      – Как же быть? – остановился он на полном ходу. – Исстари места сии выделкой полотна промышляют. А и купчинам не солодко. Боле всех помехой фабрикам ихним рукомесло крестьянишек суздальских, ярославских да шуйских с ивановскими…
      Царь присел к столу и взъерошил волосы. «Эка ведь незадача!» То, что он сотворит по челобитной, было для него ясно. «Крестьянишки разорятся, – думал он, – ну что ж! Пускай землеробствуют, а либо к компанейщикам идут на работу». Думка сосредоточилась на другом: как бы так составить указ, чтоб никто не осудил его за жестокость к ремесленникам, из рода в род промышлявшим ткацким делом.
      – Эй, ты! – стукнул Пётр кулаком себя по колену. – Думай, Пётр Алексеевич!
      Он заставил Ягужинского точно рассчитать, сколько аршин полотна выделывают крестьяне.
      – Однако, – скривились его губы, – не зря, выходит, купчины печалуются.
      Он вскочил и снова забегал.
      – Какие наши полотна боле всего иноземцам потребны? Я про ширину спрашиваю. Чего вылупился на меня?
      – Аршин с четвертью, Пётр Алексеевич. А то и аршин с половиною.
      – А крестьянишки каковские вырабатывают?
      – Не боле аршина, Пётр Алексеевич.
      Морщины на царёвом лбу постепенно разгладились, взор прояснился.
      – Так, так… Аршин, значит… Угу…
      Окончательно что-то решив, он взял со стола перо и бумагу и сунул их Ягужинскому:
      – Пиши, Павел Иванович. Дескать, понеже забота наша елико возможно увеличивать вывоз русских полотняных изделий за рубеж, почли мы за благо воспретить выделку узких полотен. Ты на «благо», Павел Иваныч, покрепче нажми. Чтобы видно было людишкам, что мы не для чего иного их огорчаем указом, а по великой нужде. Так оно в самом деле и есть… Чего же мы купчинам станем мешать в ихних фабричных делах? А? Или вороги мы государству?
      – Нынче изготовлю указ, Пётр Алексеевич. Только как быть, ежели крестьянишки новыми станами обзаведутся?
      – Где они их добудут, новые? А ежели и добудут, как в избу втиснут? Станы-то шире избы. А Сенату, – резко перескочил государь на другое, – хоть и учинил я его, да не верю. И ежели не остерегался бы гусей дразнить, нынче поставил бы тебя, Павел Иванович, генерал-ревизором, дабы был ты в Сенате и во все очи следил за всяким делом. Как нынче вот, с челобитной.
      В терем вошёл Полубояров.
      – Ну, как?
      – Спаси тебя Бог, ваше царское величество! Как дитё ластится.
      – То-то же! Ну, ступай… Постой, чего-нибудь закусить похлопочи.
      – Мигом, ваше величество. И на енерал-кригсцалмейстера приборчик прикажете?
      – Разве Самарин тут?
      – Давно дожидаются.
      – Зови.
      Самарин вошёл и сразу же заговорил:
      – Коменданты, ваше царское величество, жмутся. Приказ-де выполнить рады, а где людишек набрать для пополнения войска, в ум не возьмут.
      – Где уж ум взять, коли Бог умишком обидел!
      Неожиданно отвесив нижнюю губу так, что она плотно прилегла к подбородку, царь сунул под неё ложку.
      Накрывавший на стол Полубояров покачал головой:
      «Не то помазанник, не то дитё».
      Екатерина глядела на Петра с трогательной материнской любовью.
      – Так же вот матушка моя на меня глядела, когда я в младости ранней озорничал, – улыбаясь, сказал Пётр. – Ну как есть, Катеринушка, очи у тебя матушкины, упокой, Господи, светлую душеньку рабы твоей Натальи.
      Он привлёк жену к себе и поцеловал в глаза, в лоб, потом в шею, в уютные тёплые ямочки на щеках.
      – А рекруты будут, – сказал Меншиков Самарину – Помнишь, как мы в пятом годе сотворили?
      – Как не помнить!
      – Впрямь, государь! – убеждённо повернулся Александр Данилович к Петру. – Какая нынче может быть грань между крестьянишками и холопами?
      – Ни к чему в государстве нашем сия вредная грань, – подхватил Ягужинский.
      – Эка ведь «птенцы» у меня! – усмехнулся Пётр – Ну как мне не хаживать гоголем, когда Бог меня эдакими окружил споручниками?.. Не инако, Александр Данилович с Павлом Ивановичем присоветовать хотят, чтобы брать даточных людей наряду с крестьянишками из холопов, сидящих отдельными дворами и живущих во дворе господ своих.
      – От сего указа казне будет убыток, – заметил Самарин.
      Его перебил светлейший:
      – А чтоб убытку не было, вместно с дворовых людишек, кои на пашне не сидят и посему податей не платят, брать вдвое, втрое, а то и всемеро больше рекрутов, нежели с крестьянишек и задворных.
      Гости разошлись, когда заблаговестили к вечерне.
      Пётр развалился на диване и попытался заснуть. Но беспокойные мысли не давали забыться. «Утром еду, а дел ещё край непочатый…»
      Хотелось встать, бежать снова в Адмиралтейство, в Сенат.

Глава 15
ВПЕРЁД… ТОЛЬКО ВПЕРЁД

      Для заключения союза с Петром от молдавского господаря Дмитрия Кантемира прибыл посол Стефан Лука. Шафировым всё было подготовлено заранее, и оставалось лишь подписать готовый договор.
      – Великим неправдам ныне пришёл конец, – начал свою беседу с послом государь. – Настало время, когда христианские народы собираются воедино против осквернивших крест Господень турок.
      Он развернул бумажный свиточек и прочитал:
      – «Молдавия получит старые границы свои до Днепра, со включением Буджака . До окончательного образования княжества все укреплённые места будут заняты царскими гарнизонами…»
      – Смею надеяться, – рискнул перебить Лука, – что войска будут находиться у нас только до окончания брани?
      Пётр расплылся в душевнейшей улыбке:
      – Всеобязательно только до окончания брани с Портою.
      – Разрешите так окончательно сей пункт и вписать?
      – Гм… да… Ну да, так и запишем, – пробормотал Пётр и, с трудом сдерживая раздражение, продолжал: – «Молдавия никогда не будет платить дани. Молдавский князь может быть сменён только в случае измены или отречения от православия; в таком случае будет избран в преемники ему один из сыновей или братьев его; престол останется всегда в роде Кантемира, до совершенного его прекращения». Ладно ли?
      – Очень хорошо, ваше величество.
      – А хорошо, тогда, стало быть, и конец… Ах да! – будто вспомнив о главном, спохватился государь. – Ещё вписать надо, что царь не будет заключать мира с Турцией, по коему Молдавия должна будет возвратиться под турецкое владычество. Как вы полагаете?
      Стефан вместо ответа низко поклонился и поцеловал руку Петра.
      Довольный заключением выгодного договора, царь пригласил Луку «испить ковшик боярского русского». Гость замялся. По глазам его видно было, что он хочет ещё о чём-то поговорить.
      – Иль не всё?
      – Ещё один пустячок, ваше величество.
      Пётр вежливо преклонил голову, и Стефан, потупясь, точно стыдясь за Кантемира, залпом оттараторил:
      – Господарь мой повелел ещё добиться того, что, в случае если русские принуждены будут заключить мир с турками, он получит два дома в Москве и поместья, и сверх того русская казна будет давать ему ежегодно содержание для него и для свиты.
      – Значит, господарь не ахти как верит в нашу викторию? Домы на Москве оговаривает? – усмехнулся Пётр, но вовремя опомнился и клятвенно поднял руку: – Да будет так.
      Обеспечив войскам свободную стоянку на молдавской земле, царь, преисполненный стремления попасть к Дунаю раньше турок, приказал Шереметеву идти немедленно через Днестр.
      Стояли знойные дни. Палило солнце. Истомлённые походом и недоеданием, солдаты валились от солнечных ударов. Фельдмаршал отправил Петру первое тревожное письмо:
      «Зело имею великую печаль, что хлеба весьма взять невозможно, ибо здешний край конечно разорён. А впрочем, буду ожидать вашего величества высокого указу и сведения, что повелите чинить».
      Государь ответил коротко:
      «О провианте – отколь и каким образом возможно, делайте, ибо когда солдат приведём, а у нас не будет что им есть?»
      На военном совете один из генералов растолковал смысл этой ответной цидулы так:
      – Грамотка сия есть грамота разрешительная на насильный захват у крестьянишек молдавских баранов и хлеба.
      И фельдмаршал скрепя сердце распорядился снарядить конницу за добычей.
      Войска продвигались от Днестра к Яссам. Далеко вокруг расстилалась пустыня: ни деревца, ни источника. Солнце жгло, как цренная печь в солеварне. Томила жажда. Поставленная купецкими фабриками обувь оказалась гнилой и разваливалась. Голодные люди шли босиком, подпрыгивая и корчась от жестоких ожогов.
      Штаб начинал теряться. «Куда идти? – всё чаще и тревожнее спрашивали генералы друг друга. – Что там впереди, в неведомом вражьем краю?»
      Только один генерал Рено не унывал и спорил со всеми.
      – Теперь отступить – значит погибнуть, – говорил он. – Выхода нет. Надо продвигаться вперёд. Смелость наша может устрашить врага. Он подумает, что если мы отважились на такой безумный поход, то у нас имеются и великие силы воинов, и обилие провианта. А повернём назад – он тотчас же окружит нас и перебьёт, как ворон.
      Государь неизменно соглашался с горячими доводами Рено.
      – Вперёд… только вперёд. Ещё неделя-другая, и восстанут угнетённые Портой христианские народы. Для сего и нужно идти вперёд, чтобы народы сии понадеялись на силы наши.
      Пётр не лукавил. Он всей душой верил в близкое восстание покорённых турками славян. То же самое твердила не падавшая духом и державшаяся молодцом Екатерина. В форме драгуна, разудалая и хмельная, она вселяла в Петра невольную бодрость.
      На привалах царский поезд неизменно окружали солдаты. Шальная пляска царицы, ухарство, вольность в обращении, похабные песни, подзаборная брань, которою она сыпала, как заправский казак, восхищали войско.
      – Ну и бой-баба! – перемигивались солдаты. – Даром что иноземка.
      – Куды там! Наших лебёдушек за пояс заткнёт.
      – А пьёт-то!
      Царь не отставал от жены. Заложив фертом руки, он вприсядку нёсся на толпу. Солдатские ноги сами собой тоже начинали выделывать кренделя. Таков уж, видно, склад убогого человека. Голод ли, жар, стужа, чёрная ль впереди неизвестность, – а была не была! Каждая капля крови преисполнена жаждой жизни, неуёмным стремлением к радости. Как не плясать, коли кругом песни играют!
      Однако отряды, посланные на поиски провианта, возвращались ни с чем. Поля Молдавии, опустошённые capанчой, были голы как ток. И песни с каждым днём убывали. Даже неугомонная Екатерина приумолкла. Изредка она пыталась ещё «поднять дух» окружавших государя полков, но это уже мало удавалось ей.
      Солдаты больше походили на мертвецов, чем на живых людей. Оборванные, серые от пыли, худые, они, едва дождавшись привала, падали на песок, как сражённые пулей. Кровоточили изъязвлённые ступни. Комариные стаи обволакивали лица. Ряды угрожающе редели. Тех, кто не мог встать после привала, оставляли умирать в голодной и безводной степи.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58