Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Год смерти Рикардо Рейса

ModernLib.Net / Современная проза / Сарамаго Жозе / Год смерти Рикардо Рейса - Чтение (стр. 15)
Автор: Сарамаго Жозе
Жанр: Современная проза

 

 


Да ничего не происходит, все вздор, пустяки, просто есть люди, которым охота смертная лезть в чужую жизнь, а больше заняться нечем. Может, это и пустяки, но из-за них жизнь — я про свою жизнь, а не про нашу — будет невыносима. Перестань, как только я съеду отсюда, все тотчас кончится. Вы мне не говорили, что собираетесь уезжать. Рано или поздно придется, не могу же я тут жить до скончания века. И, значит, я вас больше не увижу, и Лидия, склонившая голову на плечо Рикардо Рейсу, уронила слезинку, и он почувствовал это: Не надо плакать, так уж устроена жизнь, за встречей следует разлука, может быть, ты завтра же замуж выйдешь. Да какое там замуж в мои-то года, а куда ж вы отсюда? Подыщу подходящую квартиру, буду жить своим домом. Если захотите. Ну, говори, что ты замолчала? Если захотите, я могла бы приходить к вам по выходным, у меня ничего, кроме вас, нет в жизни. Лидия, скажи мне, чем я так уж тебе понравился? Не знаю, может, как раз поэтому — я же говорю, ничего у меня больше нет. У тебя мать есть, брат, наверняка были и еще будут возлюбленные, и много, ты красива, когда-нибудь выйдешь замуж, нарожаешь детей. Может быть, и так, но сейчас есть только это. Ты — очень славная. Вы мне не ответили. О чем ты? Хотите, чтоб я к вам приходила, когда мне выходной дадут? А ты хочешь? Хочу. Тогда будешь приходить, пока не. Пока не заведете кого-нибудь себе под пару. Нет, я не это хотел сказать. Это или не это, но вы мне только скажите — Лидия, больше не приходи, и я не приду. Порой я не вполне понимаю, кто ты. Я — горничная в этом отеле. Но зовут тебя Лидия, и говоришь ты непохоже на горничную. Когда так вот положишь вам голову на плечо, слова говорятся как-то по-особенному, я и сама это чувствую. Мне бы очень хотелось, чтобы ты нашла себе хорошего мужа. Мне бы и самой хотелось, но послушаешь-послушаешь, что другие женщины рассказывают про своих мужей, которые считаются хорошими, да и призадумаешься. То есть, по-твоему, они — не хороши? По-моему, нет. Ну, а что для тебя — хороший муж? Не знаю. Тебе не угодишь. Да нет, мне довольно того, что есть сейчас: вот я лежу здесь и наперед не загадываю. Я всегда буду тебе другом. Кто знает, что будет завтра. Так ты что же, сомневаешься, что всегда будешь моей подругой? Не обо мне речь, я — другое дело. Скажи толком. Не получается: если бы я это сумела объяснить, то и все на свете объяснила бы. На мой взгляд, ты на себя наговариваешь — у тебя прекрасно получается. Да уж куда мне, я ж необразованная. Читать и писать ты умеешь? Да читать-то еще так-сяк, а начну писать, ошибок насажаю. Рикардо Рейс привлек ее к себе, она обняла его, разговор потихоньку вселял в них какое-то смутное, почти болезненное волнение, и потому с такой осторожной нежностью предались они тому, чему предались — всем понятно, о чем речь.

В последующие дни Рикардо Рейс занимался поисками квартиры. Он уходил утром, возвращался к ночи, обедал и ужинал где-нибудь в городе, и путеводителем по Лиссабону служили ему страницы объявлений в «Диарио де Нотисиас», однако далеко не забирался, поскольку окраинные кварталы не отвечали ни вкусам его, ни привычкам, и ни за что бы не стал он жить, к примеру, на улице Героев Кионги или на Мораэса Соареса, где аренда стоила и вправду недорого: просили от ста шестидесяти пяти до двухсот сорока эскудо в месяц — не пристало ему жить без вида на реку и в отдалении от Байши. Он отдавал предпочтение меблированным комнатам, да оно и понятно: каково одинокому холостяку заниматься покупками бесчисленного множества необходимых в быту вещей — всяких там шкафов, стульев, постельного белья, посуды — если не у кого попросить помощи и совета, и, несомненно, никто из нас не в силах представить себе ни Лидию, которая ходит вместе с доктором Рикардо Рейсом по магазинам и высказывает свое просвещенное мнение — бедная Лидия! — ни Марсенду, хоть она-то с отцом в подобных заведениях бывала, но мало что смыслит в практических делах, а что касается квартир, то знает исключительно свою собственную, которая, впрочем, вовсе не является ее квартирой в полном смысле слова, предполагающем, что нечто принадлежит нам и нашими руками сотворено. И знает Рикардо Рейс только этих двух женщин и никого больше, так что Фернандо Пессоа, назвавший его Дон Жуаном, допустил сильное преувеличение. Из всего этого следует, что покинуть отель будет ему не так-то просто. Жизнь, жизнь любая и всякая, расставляет свои силки, плетет тенета, для каждого человека — свои, вызывает присущую ей инерцию, непостижимую для того, кто критическим оком озирает ее со стороны, с колокольни собственных установлений и правил, в свою очередь совершенно непонятным озираемому, а потому довольствуемся той малостью, которая все же доступна нашему разумению в жизни других, которые нам за это будут благодарны и, может быть, отплатят той же монетой. Сальвадор же к их числу не принадлежит — его бесят длительные отлучки постояльца, ведущего себя совсем не так, как в первые дни, и бесят до такой степени, что он уже собрался пойти посоветоваться с другом Виктором, однако в последний момент его удержало смутное опасение влипнуть в историю, которая, если скверно кончится, замажет и его тоже. Он стал особенно обходителен с Рикардо Рейсом, чем окончательно сбил с толку своих подчиненных, теперь уже решительно не знавших, как себя вести — да простятся нам эти обыденные подробности: не все ж коту, как говорится, о высоком рассуждать.

Жизнь наша полна контрастов. В те дни, когда разнеслась весть об аресте Луиса Карлоса Престеса [36] — будем надеяться, что Рикардо Рейса не станут больше тягать в известное ведомство, выспрашивать, не знал ли он его в бытность свою в Бразилии хотя бы в качестве пациента — в те дни, когда Германия денонсировала локарнский пакт и оккупировала Рейнскую область, то есть иными словами — как ни болела, а померла, в те дни, когда в Санта-Кларе состоялось торжественное открытие водоразборной колонки, прошедшее при большом стечении и неистовом ликовании публики, до сей поры вынужденной набирать воду из пожарных гидрантов, и славный вышел праздник: под гром рукоплесканий и раскаты протяжного «ура!» двое невинных детишек — мальчик и девочка — наполнили два кувшина водой, б-благородный народ, б-бессмертный народ, в те дни, когда прибыл в Лиссабон знаменитый румын по имени Маноилеску, заявивший по приезде: В пределы вашей страны меня привела новая идеология, распространяющаяся в ней в настоящее время и вселившая в мою душу одновременно уважение ученика и священный восторг верующего, в те дни, когда Черчилль в своей речи назвал Германию единственной в Европе страной, которая не опасается войны, в те дни, когда была объявлена вне закона и распущена партия под названием «Испанская Фаланга» и арестован ее руководитель Хосе Антонио Примо де Ривера, в те дни, когда вышел в свет «Феномен отчаяния» Кьеркегора, в те, наконец, дни, когда состоялась в «Тиволи» премьера фильма «Бозамбо», где демонстрировались достойные всяческих похвал усилия белого человека по вытравлению из диких народов ужасного духа воинственности, так вот, в эти самые дни Рикардо Рейс ничем, кроме поисков прибежища и обиталища, не занимался. Он уже близок к отчаянию и без прежнего жара листает страницы газет, сообщающие совсем не то, что ему надо — о кончине Венизелоса, о том, что, по словам морского министра Ортинса де Бетанкура, интернационалист не может быть военным да и вообще португальцем, о вчерашнем дожде, о том, что в Испании нарастает красная волна, о том, что за семь с половиной эскудо можно приобрести «Письма португальской монахини» [37], а вот где найти дом, который бы его устроил, — ни слова. Несмотря на благожелательность Сальвадора, атмосфера в «Брагансе» такая, что дышать решительно нечем, стало быть, надо съезжать, тем более, что, покинув отель, он не потеряет Лидию, она ему это обещала, гарантировав тем самым удовлетворение известных потребностей. О Фернандо Пессоа он почти не вспоминает, и образ его не то чтобы изгладился, а скорее — выцвел и потускнел, как портрет на ярком свету, как матерчатые цветы на погребальном венке, блекнущие день ото дня, он ведь сам сказал тогда: Девять месяцев, да, пожалуй, и это — много. Фернандо Пессоа не появляется больше — по прихоти ли, из-за дурного расположения духа, с досады или же потому, что ему, покойнику, надо выполнять обязанности, налагаемые этим статусом, впрочем, это всего лишь предположение — что дано нам знать о потусторонней жизни, а Рикардо Рейс, который имел возможность порасспросить об этом, шансом своим не воспользовался, даже и не вспомнил, ибо все мы — живые, жестокосердые себялюбцы, черствые эгоисты. Проходят монотонные пепельно-серые дни, прогнозы сулят наводнения в провинции Рибатежо, гибельные разливы рек, уносящие на стремнину скотину и живность, рушащие дома и втаптывающие их в грязь, на которой некогда были они возведены, затопляющие посевы, оставляющие над неимоверным пространством воды, покрывшей поля, лишь круглые кроны плакучих ив, всклокоченные макушки ясеней и черных тополей, а на верхних ветвях, словно для того, чтобы потом, когда спадет вода, всякий, не веря своим глазам, мог сказать: Вон докуда доходило, застрянут высохшие травинки. Рикардо Рейс не принадлежащий к числу жертв или очевидцев этих катастроф, читает газеты, разглядывает фотографии под заголовком «Образы трагедии», и ему трудно поверить в терпеливую жестокость высших сил — ведь в их распоряжении столько способов отправить нас на тот свет, а они со сладострастием избирают огонь и железо или эту вот прорву воды. Да, не обладай мы даром читать в душах человеческих, то, глядя на этого господина, так уютно расположившегося с газетой на диване в согретой калорифером гостиной, нипочем бы не поверили, каким горестным размышлениям он предается, как сочувствует несчастью ближнего — куда уж ближе: всего пятьдесят, ну, от силы восемьдесят километров отсюда — какую печальную думает он думу о жестокости небес и о равнодушии богов, ибо все это одно, абсолютно одно и то же — покуда я слушаю, как Сальвадор посылает Пименту в табачную лавочку за испанскими газетами, покуда различаю на лестнице шаги Лидии, — я узнаю их уже издали — поднимающейся на второй этаж, и все это отвлекает меня, но вот я вновь берусь за объявления, чтению коих предаюсь в последнее время как одержимый, вот раздел «Сдается в аренду», и я незаметно вожу по строчкам указательным пальцем, незаметно — чтобы Сальвадор не заметил и не заподозрил чего-нибудь, и вдруг натыкаюсь на: Санта-Катарина, полностью обставленная квартира, стоимость амортизации мебели включена в арендную плату, и перед глазами у меня четко, как на фотоснимках, запечатлевших разрушительный паводок, возникает этот самый дом, да, в тот вечер, когда я виделся с Марсендой, там на втором этаже висело какое-то объявление, как же я могу позабыть, сейчас же туда пойду, тихо, тихо, без суеты и спешки, это будет вполне естественно — дочитал «Диарио де Нотисиас», аккуратно сложу ее, какой ее взял, такой и оставлю, я не из тех нерях, что бросают на столе развернутую газету, и теперь поднимаюсь на ноги, говорю Сальвадору: Пройдусь немного, дождь вроде унялся, а какое бы не слишком банальное объяснение представить, если потребуют? — и, обдумывая все это, понимает Рикардо Рейс, что как-то странно сложились у него отношения с отелем «Браганса» или с Сальвадором, что попал он почему-то в зависимость от них, и вновь чувствует себя воспитанником иезуитского коллежа, преступающим правила, нарушающим дисциплину лишь по той единственной причине, что существуют правила и дисциплина — да нет, пожалуй, даже хуже, потому что сейчас у него не хватает смелости сказать: Вот что, любезный, я иду смотреть квартиру, подойдет — перееду из вашего отеля, осточертели мне и вы, и Пимента, да и все вообще, разумеется, кроме Лидии, которая заслуживает иной участи. Ничего подобного он не сказал, а сказал, словно прощенья просил: До свиданья — а смелость, заметим, проявляется не только на поле битвы или при виде ножа, готового пропороть твое сжавшееся нутро: у иных людей там, где полагается быть смелости, дрожит нечто студенистое, но они, впрочем, в этом не виноваты, такими уж уродились.

Через несколько минут Рикардо Рейс был на Алто-де-Санта-Катарина. Двое стариков сидели па той же скамейке, что и в прошлый раз, смотрели на реку, при звуке шагов они обернулись, и один сказал другому: Вон тот самый, что был здесь три недели назад, и ему не понадобилось добавлять подробности, потому что второй тоже припомнил: Ну да, с барышней, и, хотя великое множество других мужчин и женщин приходило сюда или проходило мимо, старики, однако, знают, что говорят, ошибочно суждение, будто в старости память слабеет, и лишь давние события остаются в ней, постепенно всплывая, как листва — на поверхность спадающей высокой воды, нет, бывает в старости память ужасная, память о последних днях, запечатлевшая самый конечный образ мира, самый крайний миг бытия: Вот как все было, когда я ушел, и, ей-богу, не знаю, останется ли это таким, говорят старики, оказавшись на другом берегу, те же слова произнесут и эти двое, хотя для них сегодняшние впечатления — еще не последние. Бумажка на дверях сдававшегося в наем дома сообщала, что желающие осмотреть помещение благоволят обращаться к поверенному и указывался адрес, время еще было, и Рикардо Рейс, сбежав на Кальярис, взял такси, приехал на Байшу и вскоре вернулся в сопровождении тучного человека: Да, сеньор, ключи у меня, они поднялись наверх, вот, смотрите, просторная, вместительная, для многочисленного семейства, мебель красного дерева, широкая кровать, высокий шкаф, столовый гарнитур целиком, сами видите — буфет, поставец, для посуды или белье хранить, это уж кто как хочет, стол обеденный, а вот это кабинет, обставленный витым и будто дрожащим черным деревом, письменный стол в углу был наподобие бильярдного затянут зеленым сукном, кухня, ванная, примитивная, но приемлемая, плохо было то, что вся мебель была пустой и голой — ни тарелки, ни салфетки, ни простынки. Здесь раньше жила дама уже сильно в годах, вдова, теперь переехала к детям и все вывезла, дом сдается с одной только мебелью. Рикардо Рейс подошел к не завешенному шторой окну, увидел пальмы, Адамастора, стариков на скамейке, а чуть подальше — мутную от глины воду реки, военные корабли, развернутые носом к берегу, потому что неизвестно, будет ли вода спадать или подниматься, но мы-то, если задержимся здесь, это узнаем: И сколько же вы хотите? и уже меньше чем через полчаса умеренного торга соглашение было достигнуто, толстяк убедился, что имеет дело с человеком порядочным и основательным: Завтра вам придется наведаться ко мне в контору, мы подпишем договор аренды, и, глядите, сеньор доктор, ключ отдаю вам, вы теперь здесь хозяин. Рикардо Рейс поблагодарил, спросил, может ли он оставить задаток, и толстяк тотчас выдал ему временную расписку — присел к письменному столу, вытащил вечную ручку, украшенную золотыми стилизованными листочками и веточками, и в тишине некоторое время слышались только скрип пера по бумаге да тяжелое, с астматическим присвистом дыхание толстяка: Вот, извольте, нет-нет, пожалуйста, не беспокойтесь, я возьму такси, я же понимаю, что вам хочется побыть здесь еще, прочувствовать новое жилье, освоиться, так сказать, в своих владениях, это в порядке вещей, человек любит дом, та дама, что жила здесь прежде, так плакала, бедняжка, когда переезжала, никто не мог ее утешить, да что ж поделаешь, так жизнь складывается — вдовство, болезни, что должно быть, то и должно быть, и, значит, завтра я вас жду. Оставшись один, Рикардо Рейс с ключом в руке еще раз прошелся по комнатам — он ни о чем не думал, а только смотрел, а потом остановился у окна: корабли, развернувшись по течению, стояли теперь параллельно берегу, безобманный признак того, что начался отлив. Старики, как и прежде, сидели на скамейке.


* * *

В ту же ночь Рикардо Рейс сообщил Лидии, что снял квартиру. Лидия всплакнула, жалея, что не сможет теперь каждую минуточку быть с ним рядом и видеть его: это легкое преувеличение, объяснимое страстью: она и раньше не каждую минуточку его видела, ибо ночью свет был погашен, а утром она торопливо убегала, вечером же выказывала к постояльцу избыточное почтение при посторонних, то есть ломала комедию, только и дожидаясь удобного случая, чтобы взять реванш за все. Рикардо Рейс утешил ее: Ну, что ты, мы же будем видеться в твои выходные, и там будет спокойней, ты же сама хотела, а ответ на эти речи известен заранее: значит, зря хотела, а когда же вы переедете? Когда там можно будет жить: мебель-то там есть, но, кроме мебели, ничего — ни посуды, ни постельного белья, мне много не надо, лишь самое необходимое для начала, какие-нибудь простыни, подушки, одеяло, а постепенно по мере надобности буду прикупать. Если квартира долго простояла без жильцов, там надо прибраться, я ее приведу в порядок. Да зачем же тебе, я найму кого-нибудь по соседству. Нет-нет, никого не надо нанимать, я-то на что? Ты — очень славная. Да уж какая ни есть, и фраза относится к числу тех, которые не предполагают и не допускают ответной реплики: каждый из нас должен превосходно знать, каков он, благо уж чего-чего, а советов «Познай самого себя» наполучали мы множество еще со времен греков и римлян, но достойно удивления, что Лидия вроде бы не питает на свой счет ни малейших сомнений.

На следующий день Рикардо Рейс отправился по магазинам, купил два комплекта постельного белья, полотенца для лица, для ног и банные, слава Богу, не возникнет сложностей с водой, с газом, со светом, не перекрытыми и не отключенными соответствующими компаниями: Если не угодно заключать с ними новые договоры, пусть все будет оформлено на прежнюю владелицу, сказал ему покоренный, и Рикардо Рейс согласился. Приобрел он также сколько-то там кастрюль эмалированных и алюминиевых, некую емкость для кипячения молока, кофейник, чашки и блюдца, салфетки, кофе, чай и сахар, чтобы было чем позавтракать, ибо обедать и ужинать он дома не предполагал. Все эти хозяйственные заботы развлекали и тешили его, напоминая первые дни в Рио-де-Жанейро, когда он без чьей-либо помощи налаживал свой быт. Между двумя вылазками в магазин он написал краткое письмо Марсенде, сообщая адрес своего нового жилища, по необыкновенному совпадению расположенному совсем рядом с местом их свидания: да, как ни обширен наш мир, у людей, равно как и у животных, есть свой ареал обитания, свои охотничьи угодья, своя делянка или курятник, своя паутина — вот это, пожалуй, самое удачное сравнение: пусть даже одну свою нить паук забросит в Порто, а другую — куда-нибудь в Рио, но все равно — оба города будут всего лишь опорными балками, столбами, причальными кнехтами, ибо не там, а в центре сети разыгрывается действо жизни и судьбы — жизни и судьбы паука и мух. Во второй половине дня Рикардо Рейс на такси объехал магазины, забирая купленный скарб, и в последнюю минуту присовокупил к нему гору разнообразных сластей и лакомств, все это отвез на улицу св. Екатерины в тот самый час, когда двое стариков брели к своему дому в глубине квартала, покуда Рикардо Рейс в три приема перетаскивал свои приобретения из машины в квартиру, и не успели отойти на такое расстояние, чтобы не заметить, как зажегся в окнах второго этажа свет: Смотри-ка, кто-то вселился в квартиру доны Луизы, и удалились старики, лишь когда новый жилец показался в окне, как-то не по-хорошему взбудораженные, такое порой случается — и слава Богу, что случается: монотонность бытия прерывается, уж совсем было казалось, что — вот он, конец пути, ан нет — это всего лишь новый поворот, а за ним открываются новые виды, случаются новые курьезы. Рикардо Рейс из окна, не завешенного шторами, оглядывал ширь реки, а чтобы лучше видеть, выключил электричество в комнате: небо было припорошено пепельной пыльцой гаснущего дня, суда с зажженными сигнальными огнями скользили по бурой воде, огибая стоящие на якоре эсминцы, и, полускрытый крышами, возвращался в док последний фрегат, похожий на детский рисунок, и вечер так печален, что в душе нарастает желание заплакать, прямо здесь, упершись лбом в запотевшую от твоего дыхания холодную гладь стекла, отделясь им от мира и видя, как постепенно размываются очертания вывороченной громады Адамастора, и гаснет его гнев на зеленую фигурку, оросившую ему вызов [38], но отсюда неразличимую и оттого имеющую значение не большее, чем он сам. Поздним вечером Рикардо Рейс вышел из дому. Он поужинал в ресторанчике, располагавшемся в полуподвале на улице Шорников, сидя в одиночестве среди таких же одиноких людей — а кто они? что у них за жизнь? что привело их именно сюда? — жевавших треску или жареного тунца, бифштекс с картошкой, пивших, все как один, красное вино, прилично одетых, но скверно воспитанных: они стучали ножом по краю стакана, подзывая официанта, со сладострастной методичностью ковыряли в зубах обломком спички или просто пальцами, время от времени звучно отрыгивали, расстегивали жилет, распускали ремень, ослабляли натяжение помочей. Рикардо Рейс думал: Теперь все мои трапезы будут проходить так: под стук и звон тарелок, под возгласы официантов, выкрикивающих в окошко на кухню: Суп — два раза! или Полпорции лангуста! и голоса здесь звучат тускло, и обстановка унылая, на неподогретых тарелках каемка застывшего жира, на скатерти — винные пятна, хлебные крошки, в пепельнице еще тлеет непотушенный окурок, да-с, разителен контраст с отелем «Браганса» хоть он и не первого класса, и Рикардо Рейса вдруг пронизывает острая тоска по Рамону, которого он, впрочем, завтра увидит, ибо завтра четверг, а переезд состоится только в субботу. Рикардо Рейс, надо отдать ему должное, знает цену этой тоске: это — вопрос привычки, привычки приобретаются, привычки утрачиваются, вот он в Лиссабоне меньше трех месяцев, а Рио-де-Жанейро отодвинулся куда-то в дальнюю даль, отошел в область давних воспоминаний, словно был он в другой жизни, в жизни другого, других, тех бесчисленных, что заключены в нем, и, предаваясь этим размышлениям, склонен допустить Рикардо Рейс, что в этот самый час он ужинает в Порто или обедает в Рио, а то и в еще какой-нибудь точке планеты, если, конечно, разброс так велик. Дождя не было целый день, он мог спокойно сделать все покупки и сейчас спокойно возвращается в отель, а придет — скажет Сальвадору, что, мол, в субботу съезжает, что может быть проще: В субботу уезжаю, однако он чувствует себя подростком, который, оттого что отец не дает ему ключи от дома, рискнул взять их самовольно, поставив его перед свершившимся фактом.

Сальвадор еще за стойкой, но уже предупредил Пименту, что когда отужинает последний посетитель, он пойдет домой, чуть раньше, чем обычно, жена прихворнула, грипп у нее, и коридорный отозвался с фамильярностью давнего сослуживца: Немудрено, в такую-то погоду, на что управляющий пробурчал: Только я один и заболеть не могу — понимай как знаешь это загадочное и многосмысленное суждение — то ли сетуя на железное здоровье, то ли предуведомляя злобные высшие силы о том невосполнимом ущербе, который нанесет отелю его отсутствие. Рикардо Рейс вошел и поздоровался, потом на миг заколебался, надо ли отозвать Сальвадора в сторонку, но тотчас счел, что будет нелепо и смешно с таинственным видом бормотать что-нибудь вроде: Вот какое дело, сеньор Сальвадор, мне, право, неловко, вы уж меня извините, сами понимаете, жизнь по-всякому складывается, полоска белая, полоска черная, дело-то все в том, что я намереваюсь покинуть ваш гостеприимный кров, нашел себе квартирку, надеюсь, вы не будете на меня в претензии и мы останемся друзьями — и, внезапно ощутив выступившую на лбу испарину волнения, словно вернулись отроческие годы в иезуитском коллеже, и он стоит на коленях в исповедальне — я лгал, я завидовал, у меня были нечистые мысли, я трогал себя — он подходит к стойке, и когда Сальвадор, ответив на его приветствие, поворачивается, чтобы достать ключ, Рикардо Рейс, стремясь успеть, покуда управляющий не смотрит на него, торопясь застать врасплох, сбить с ног, пока он вполоборота, то есть в состоянии неустойчивого равновесия, спешит выговорить освобождающие слова: Сеньор Сальвадор, будьте добры, приготовьте мне счет, в субботу я уезжаю, и, произнеся все это с приличествующей случаю сухостью, почувствовал, как кольнуло его раскаянье, ибо управляющий Сальвадор уже в следующий миг стал являть собою аллегорию скорбного недоумения, жертву человеческого коварства с ключом от номера в руке, нет, конечно, по отношению к управляющему, столь часто доказывавшему, какой он истинный друг своим постояльцам, так себя вести не пристало, надо, надо было отвести его в сторонку и сказать: Вот какое дело, сеньор Сальвадор, мне, право, неловко, но нет, постояльцы все до единого — не-благодарные твари, а этот — хуже всех, подкрался из-за угла, а ведь как его обихаживали, сквозь пальцы смотрели на его шашни с прислугой, характер у меня мягкий, а по-хорошему следовало бы выставить его на улицу, его, да и ее тоже, или пожаловаться в полицию, не зря предупреждал меня Виктор, вечно моя же доброта меня и подводит, все так и норовят на шею сесть, нет, клянусь, это было в последний раз. Если бы все минуты и секунды были одинаковы, наподобие тех черточек, какими обозначают их на циферблатах, не всегда бы нам хватало времени объяснить, что там в течение их творится, каким же содержимым они заполнены, но, по счастью, наиболее значительные и важные эпизоды приходятся на самые протяженные секунды, на самые долгие минуты, оттого мы и получаем возможность с присущей нам неторопливой обстоятельностью описать во всех подробностях кое-какие случаи, при этом не нарушая возмутительным образом самого тонкого из трех аристотелевых единств — единство времени. Сальвадор медленно протянул постояльцу ключ, придал лицу выражение оскорбленного достоинства и отеческим тоном произнес с расстановкой: Надеюсь, вы нас покидаете не потому, что остались недовольны нашим обслуживанием, уж вам-то мы старались угодить, как только могли, и есть опасность истолковать эти слова, исполненные скромной профессиональной гордости, превратно, ибо в них легко можно обнаружить едкую иронию, особенно если мы вспомним о Лидии, однако Сальвадор ничего подобного не имел в виду, влагая в слова свои лишь обиду и боль предстоящей разлуки. Помилуйте, сеньор Сальвадор, с жаром воскликнул Рикардо Рейс, напротив, просто я подыскал себе квартиру, решил все-таки осесть в Лиссабоне, нужно же человеку иметь свой угол. Ах, вот как, квартиру? в таком случае я распоряжусь, чтобы Пимента помог вам перевезти вещи, если, разумеется, квартира ваша в Лиссабоне. Ну да, конечно, в Лиссабоне, я вам очень благодарен, но Пименту затруднять не стоит, я найму какого-нибудь носильщика. Сам же Пимента, расценив широкий жест начальства, предложившего воспользоваться его услугами, как разрешение встрять в разговор, проявил настойчивость, к которой побуждали его и собственное любопытство и легко угадываемый интерес управляющего — где же этот Рейс решил обосноваться? — и возразил: Зачем же вам, сеньор доктор, тратиться, я сам снесу ваши чемоданы. Нет, Пимента, большое спасибо, но не надо, и Рикардо Рейс, тщась пресечь новые домогательства, произнес краткую и несколько преждевременную прощальную речь: Хочу сказать вам, сеньор Сальвадор, что сохраню наилучшие воспоминания о вашем отеле, где я чувствовал себя в полном смысле как дома и был окружен неусыпным попечением и заботой, согрет душевным теплом всех служащих, создавших исключительно сердечную атмосферу в пору моею пребывания на родине, которую я решил никогда больше не покидать, и еще раз приношу всем вам мою искреннюю признательность, и в данном случае не имело значения, что далеко не все внимали речи: повторять ее Рикардо Рейс не намерен, он и так чувствовал себя полным идиотом, и более того — невольно употреблял слова, которые вполне могли бы вызвать у слушателей ядовитые мысли, ибо невозможно было не связать с Лидией эти рацей и о сердечности, заботах, согревании — хотелось бы, конечно, знать, почему слова, так верно и часто служившие нам, вдруг надвигаются на нас с угрозой, а мы не в силах отстранить их, не произносить, и в конце концов выговариваем все, чего не хотели: это похоже на то, как неодолимо притягивает к себе пропасть, знаем ведь, что рухнем, а все равно делаем шаг вперед. Управляющий Сальвадор выступил с ответным словом, в котором, впрочем, не было никакой нужды — вполне достаточно было им поблагодарить за честь, оказанную отелю «Браганса», таким постояльцем, как доктор Рейс: Мы всего лишь исполняли свой долг, сеньор доктор, и нам очень жаль, что вы уезжаете, нам всем будет вас не хватать, не так ли, Пимента? — и этот неожиданный вопрос, разрушающий торжественность момента, задан вроде бы для демонстрации добрых чувств, обуревающих всех до единого, а на самом деле — совсем наоборот, и есть в нем этакое ехидно-недоброе подмигивание: Уразумел, о чем я? Рикардо Рейс уразумел, попрощался и пошел по лестнице к себе в номер, гадая, что сейчас говорят у него за спиной, а говорят, должно быть, гадости, и наверняка уже прозвучало имя Лидии, что ж еще, но только он и представить себе не мог то, что было сказано на самом деле: Послезавтра, Пимента, выясни, что это за носильщик, мне надо знать, куда наш доктор переезжает.

Бывают на часах такие пустые — при всей своей краткости, свойственной, впрочем, всем прочим и любым отрезкам времени, за исключением тех, что предназначены вмещать в себя судьбоносные эпизоды, о чем было вам доложено выше — часы, ну до того пустые, что стрелки, кажется, вовек не переползут с одного деления на другое: утро не наступает, день не уходит, и не кончается ночь. Именно таковы были последние часы, которые Рикардо Рейс, маявшийся от бессознательного чувства вины, от нежелания показаться неблагодарным и безразличным, провел в отеле безвыходно. Что ж, до известной степени он был вознагражден за свои жертвы, когда, наливая ему суп, Рамон произнес слова, проникнутые такой неизбывной и смиренной скорбью, на какую способны одни лишь ресторанные лакеи: Стало быть, покидаете нас, сеньор доктор. Имя «Лидия» не сходило с уст Сальвадора, который беспрестанно посылал ее с поручениями то туда, то сюда, отдавал и тотчас отменял приказания, немедленно сменявшиеся новыми — и каждый раз пытливо всматривался в выражение лица и глаз, примечал осанку и повадку, словно надеясь увидеть затаенную тоску, следы слез, столь естественные для женщины, которая брошена и знает, что брошена. Однако свет еще не видывал подобной безмятежности и умиротворения — Лидия казалась тем редкостным существом,


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30