Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Год смерти Рикардо Рейса

ModernLib.Net / Современная проза / Сарамаго Жозе / Год смерти Рикардо Рейса - Чтение (стр. 24)
Автор: Сарамаго Жозе
Жанр: Современная проза

 

 


Трудно проникнуть в душу полицейского агента: быть может, вы произвели на него отрадное впечатление, и он хотел бы с вами подружиться, но понимает, что вы с ним живете в разных мирах, вы — в мире избранных, он — в мире отщепенцев, и потому тратит время, ходит, уподобясь влюбленному, под вашими окнами, смотрит, горит ли свет. Забавляйтесь, Фернандо, забавляйтесь на здоровье. Вы и представить себе не можете, какую печаль надо испытывать, чтобы забавляться подобным образом. Меня бесит эта ничем не оправданная слежка. Отчего же «ничем не оправданная» — неужели можно счесть нормальным, что вас регулярно навещает человек с того света? Вас они не могут видеть. Как когда, дражайший Рейс, как когда, случается, что у мертвеца не хватает терпения сделаться невидимым или не хватает для этого сил, не говоря уж о том, что есть такие живые, что способны видеть даже то, чего не видно. К Виктору, я полагаю, это не относится. Может быть, но, согласитесь, что рядом с полицейским сам тысячеглазый Аргус выглядел бы подслеповатым. Рикардо Рейс взял листок бумаги: Я вот тут кое-что набросал, не знаю, что выйдет. Прочтите. Это — только начало, а, может быть, потом я начну по-другому. Читайте. Мы не видим Парок, прядущих пряжу, и про них забываем, словно нет их и не было. Недурно, но, сколько мне помнится, вы столько раз выражали эту мысль столькими иными способами перед отъездом в Бразилию, и, как видно, тропики не переменили вектор вашего вдохновения. Мне больше нечего сказать, я — не такой, как вы. Не горюйте, это от вас не уйдет. Мое вдохновение — закрытое. Вдохновение — это всего лишь слово. Я — Аргус с девятьсот девяносто девятью слепыми глазами. Метафора хороша, и это значит, что полицейский агент из вас не вышел бы. Да, кстати, Фернандо, знавали ли вы в свое время такого Антонио Ферро, он возглавляет ведомство национальной пропаганды. Как же, как же, мы были друзьями, я обязан ему пятью тысячами эскудо — мне дали премию за «Послание», а почему вы спрашиваете? Сейчас объясню: тут вот в газете сказано, может быть, вы знаете, что несколько дней назад были вручены литературные премии, учрежденные этим самым секретариатом по пропаганде. Скажите, каким образом я мог бы это знать? Простите, я все забываю, что вы не можете читать. Ну, и кого же удостоили премии в этом году? Карлоса Кейроша. Карлоса? Вы были знакомы? Карлос Кейрош приходился племянником некой барышне по имени Офелинья, в которую я был влюблен когда-то, она служила в нашей конторе. Мне трудно представить вас влюбленным. Был, был влюблен, все мы влюбляемся хоть раз в жизни, и меня это не миновало. Любопытно было бы прочесть ваши любовные письма. Письма как письма, разве чуть глупее, чем все прочие. И когда же это было? Началось вскоре после вашего отъезда в Бразилию. И сколько же длилось? Достаточно, чтобы иметь право вслед за кардиналом Гонзага сказать: «И я любил!» Трудно поверить. Вы считаете, я лгу? Ну что вы, что вы, а, впрочем, мы не лжем, а в случае необходимости всего лишь произносим лживые слова. Так во что же вам трудно поверить? В то, что вам случалось любить, человек, которого я вижу и знаю, относится к разряду тех, кто любить не способен. Как Дон Жуан. Ну да, но по другим причинам. Ну-ка, ну-ка, объясните. Дон Жуан обладал избытком любовной силы, которая неизбежно должна была расточаться на тех, кого он удостаивал вниманием, а это, сколько мне помнится, — не ваш случай. А вы? А я — посередине, я — ординарен и зауряден, обыкновенен, не слишком много, не слишком мало. Одним словом, любовник уравновешенный и равносторонний. Термины геометрии или механики тут не вполне подходят. Вы, пожалуй, еще скажете, что и ваша жизнь не удалась? Любовь — трудное дело, дорогой Фернандо. Вам ли жаловаться, имея под рукой Лидию? Лидия — прислуга. А Офелинья была машинисткой. Вместо того, чтобы говорить о женщинах, мы говорим об их профессиях. А вот была еще та, с кем вы встречались в скверике, как ее, бишь? Марсенда. Вот-вот, Марсенда. Это вообще ничего. Столь решительное и окончательное суждение граничит с осуждением и звучит пренебрежительно. Мой ничтожный опыт учит, что пренебрежение к женщине свойственно огромному большинству мужчин. Милейший мой Рикардо, нам с вами следовало бы пообщаться подольше. Империя этого не захотела.

Фернандо Пессоа поднялся, прошелся по кабинету, взял листок со стихами: Как это там у вас — «Мы не видим, как Парки прядут нить нашей жизни, как обрезают ее, и потому забываем о них»? Нужно быть слепым, чтобы не видеть, как Парки ежедневно приканчивают нас. Как гласит поговорка, хуже слепца тот, кто видеть не хочет. Фернандо Пессоа положил листок на стол: Вы что-то начали говорить про Антонио Ферро. Да, но разговор наш принял другое направление. Давайте вернемся на прежний путь. Так вот, пресловутый Ферро при вручении премий сказал, что те интеллектуалы, которые при сильной власти, пусть даже сила эта — не физическая, а, так сказать, моральная, чувствуют себя узниками, забывают, что выпуск интеллектуальной продукции неизменно интенсифицируется в условиях строгого порядка. Насчет моральной силы — просто превосходно: португальцы загипнотизированы, а интеллектуалы наращивают выпуск интеллектуальной продукции под зорким присмотром Виктора. Стало быть, вы не согласны? Трудно согласиться, я бы сказал, что сама история опровергает утверждение Ферро — вспомните времена нашей молодости, «Орфей» и все прочее, вспомните и скажите: разве все это делалось при сильной власти, хотя ваши оды, милейший Рейс, при внимательном чтении вполне можно счесть поэтизацией порядка. Никогда не замечал. И тем не менее — боги у вас всегда мудры и равнодушны, живут и умирают согласно ими же установленному порядку, всякие порывы человеческие — бессмысленны и тщетны, да и все остальное выткано по той же канве. Превыше богов — судьба. А судьба есть тот высший, верховный порядок, которого жаждут и сами боги. Ну, а люди-то, какую роль вы хотели бы отвести людям? Нарушать порядок, исправлять судьбу. Улучшать ее? Улучшать или ухудшать — это безразлично, i лавное — не дать судьбе быть судьбой. Вы тут помянули Лидию, она тоже часто говорит о судьбе, но несколько иначе. О судьбе, к счастью, можно говорить как и что угодно. Но мы говорили о Ферро. Ферро — дурак, он решил, что судьба португальского народа — это Салазар. Мессия? Нет, пастырь, который нас крестит, соборует, венчает, отпевает. Во имя порядка? Во имя порядка. В жизни, насколько я помню, вы были более лояльны. Приблизившись к смерти, видишь жизнь иначе, и вот на ной решительной и не предполагающей ответа фразе я с вами распрощаюсь, а ответа она не предполагает потому, что вы — живы и ответить мне не можете. Отчего не хотите переночевать? На это я как уже говорил однажды: мертвым не стоит привыкать к обществу живых, да и живым не стоит становиться на пути мертвых. Но человечество состоит из тех и других. Чистая правда, но не вся правда: будь это так, кроме меня, сидели бы у вас в гостях член Кассационного Суда и все прочее семейство. Откуда вы знаете, что жил здесь раньше член Кассационного Суда, я вам об этом не говорил. Виктор сказал. Какой Виктор — мой? Нет, другой, он уже умер, но сохранил привычку лезть в чужую жизнь, и этот горб даже могила не исправила. А луком от него несет? Несет, но не очень сильно, со временем этот смрад слабеет. Прощайте, Фернандо. Прощайте, Рикардо.

Есть зловещие признаки того, что моральная сила Салазара по мере удаления от своего могучего источника теряется и по назначению не попадает. Демонстрирующий это ослабление эпизод имел место на берегу реки Тежо, где по случаю спуска на воду вестового судна второго класса «Жоан де Лижбоа» состоялась торжественная церемония, которую почтил своим присутствием глава государства. Корабль украшен разноцветными флажками или, если употребить подходящее случаю морское выражение — флагами расцвечивания, стапель смазан салом, команда выстроена под тентом, и вот приближается президент республики генерал Антонио Оскар де Фрагозо Кармона, тот самый, который заявил, что Португалия ныне известна повсеместно и потому стоит быть португальцем, приближается в сопровождении свиты в штатском и в форме: те, кто в форме — в парадных мундирах, а те, кто в штатском — в цилиндрах, в визитках, в полосатых брюках, а президент поглаживает свои красивые седые усы, должно быть, сдерживаясь, чтобы не произнести — не к месту и не ко времени — свою неизменную фразу, слетающую с его уст при посещении художественных выставок: Шикарно, просто шикарно, мне очень понравилось, и вот уже поднимаются по ступеням, ведущим на трибуну, высшие должностные лица государства, без которых ни один корабль на воду спущен быть не может: есть среди них и представитель церкви, католической, сами понимаете, а от него ждут благословения, освящения, жаркой молитвы Господу нашему, чтобы введенный в строй корабль наш врагов топил, а сам не тонул, мелькают в раззолоченной толпе любопытные и работяги-судостроители, хроникеры, фотографы, репортеры, вот и бутылка местного шампанского ожидает того высокоторжественного мига, когда разлетится она о нос «Жоана де Лижбоа», и тут он вдруг сам собой начинает съезжать по стапелю вниз, и воцаряется всеобщее ошеломление, встопорщивается снежно-белый президентский ус, качаются, обнаруживая смятение своих носителей, цилиндры, корабль же, к которому никто и прикоснуться не успел, соскользнул в славные воды, моряки кричат положенное «ура!», носятся ополоумевшие чайки, оглушенные сиренами и гудками с других судов, но главным образом — громовым хохотом, потрясшим всю набережную, эту шкоду учинили рабочие с верфей — самый зловредный народ — но Виктор уже шныряет в их толпе, провода первичное дознание, а вода внезапно спала, и разинутые пасти канализационных канав исторгают луковое зловоние, поспешно отступает побагровевший президент, суетятся в ярости чины свиты, требуя, чтобы си-ю-же-ми-ну-ту был установлен виновник подлого покушения на славу отечества, доблесть флота и достоинство высшего должностного лица в стране: Слушаю, сеньор председатель Совета министров, отвечает капитан Агостиньо Лоуренсо, начальник Виктора, но от насмешек не уйдешь, весь город только о том и говорит, и даже испанские постояльцы отеля «Браганса», хоть и добавляют не без робости: «Cu[53]. Но, поскольку все это относится к внутренней лузитанской политике, тем комментарии и ограничиваются, и герцог Альба с герцогом Мединасели, втихомолку сговорившись устроить себе чисто мужское развлечение, без жен — отправляются в «Колизей», где на чемпионате по, «кетчу» в леденящих кровь схватках сходятся их соотечественник Хосе Понс, польский граф Кароль Новина, иудей Аб-Каплан, русский — белый — Зыков, чех Штрешнак, итальянец Нероне, бельгиец Деферм, фламандец Рик де Гроот, англичанин Рекс Гэйбл, некий Штрук, чье отечество нам неведомо, искушенные в бросках и подсечках, двойных нельсонах и мостиках, в приемах болевых и удушающих, а если бы участвовал в этом чемпионате Геббельс, победа, скорей всего, осталась бы за ним, ибо он вызвал бы себе на подмогу сколько-то там боевых самолетов.

И вот как раз самолеты и искусство воздушного боя находится в центре внимания в нашем столичном городе, после того, как позорно сел в лужу военно-морской флот, о чем было поведано прежде и к чему мы возвращаться более не намерены, сказав лишь, что благодаря усердию многочисленных Викторов удалось установить преступный умысел, исключив версию простой халатности какого-нибудь клепальщика или конопатчика. Ну-с, так вот, поскольку грозовые тучи войны все гуще заволакивают европейские небеса, национальное правительство решило на живом примере — а живой пример есть наилучший и нагляднейший урок — доходчиво объяснить жителям, что следует им делать и как спасаться в случае налета вражеских бомбардировщиков, хотя наши власти не простерли правдоподобие ситуации столь далеко, чтобы определить национальную принадлежность вероятного противника, лишь туманно намекнув, что нашлет крылатые армады враг наш извечный и наследственный, иными словами — кастилец, ныне ставший красным, поскольку радиус действия современных самолетов не позволил бы помыслить о рейде бомбардировщиков Франции или Британии, тем паче, что обе державы числятся нашими союзниками, что же до итальянцев или немцев, то было уже дано такое множество доказательств дружбы, связующей наши народы и зиждущейся на общности идеалов, что в час испытаний нам следует ждать от них содействия, а никак не истребления. Итак, правительство в газетах и по радио известило, что двадцать седьмого числа, в канун десятой годовщины Национальной Революции Лиссабон будет присутствовать на премьере нового спектакля, а точнее — при имитации нападения с воздуха на квартал Байша, а еще точнее — при демонстрации воздушно-химической атаки, имеющей намерением уничтожить вокзал Россио и заразить прилегающие кварталы отравляющими газами. Первым появится самолет-разведчик, который пройдет над Россио и сбросит дымовую шашку, указывая цель. Правда, иные неисправимо негативистские умы, критически настроенные ко всему на свете, склонны полагать, будто результаты были бы несравненно более впечатляющими, если бы бомбардировщики прилетели и сбросили свой груз сразу, безо всякого предупреждения, но их извращенному сознанию недоступны и глубоко противны рыцарские законы ведения войны, как раз и воспрещающие нападать врасплох. Итак, едва в небесах возникнет компактное облачко дыма, зенитная артиллерия произведет залп, который послужит сигналом для включения сирен — те завоют, возвещая воздушную тревогу, и, поскольку не услышать их невозможно, будут предприняты соответствующие меры. Полиция, республиканская гвардия, отряды Красного Креста, пожарные немедленно вступят в дело, эвакуируя граждан с угрожаемых участков, в число коих попадут все соседние улицы, а бригады спасателей сломя голову помчатся в очаги поражения, тогда как пожарные с брандспойтами наперевес, — к очагам возгорания. Тем временем самолет-разведчик удалится, удостоверившись, что сигнальное облако дыма зависло там, где ему положено, что выдвинулись на исходные спасатели и что среди них находится, как мы скоро увидим, актер театра и кино Антонио Сильва во главе волонтеров-пожарных. Теперь вот наконец-то могут прилетать вражеские бомбардировщики, роль которых возьмет на себя эскадрилья бипланов, вынужденных держаться невысоко от земли из-за того, что их кабины открыты всем ветрам и дождю, и тут уж откроют огонь пулеметы и пушки противовоздушной обороны, но поскольку все это — учения, ни один самолет не собьют, и все они будут безнаказанно шнырять под облаками, даже не имитируя сброс бомб фугасных, зажигательных и химических, ибо они сами по себе начнут взрываться на Площади Восстановителей, которую, будь все это всерьез, не спасло бы патриотическое название. Не избегнет гибели и стрелковая рота, переброшенная к Россио — поляжет там весь ее личный состав до последнего человека, и хотелось бы все же знать, какого дьявола делают пехотинцы в квартале, который, если верить гуманистическому предупреждению противника, будет подвергнут жестокой бомбежке, но будем надеяться, что этот плачевный и позорный эпизод забвению предан не будет, в отличие от генерального штаба, который, наоборот — будет, в полном составе будет предан суду военного трибунала и приговорен к расстрелу. Большие потери несут бригады спасателей и медиков, которые самоотверженно действуют в огне и под огнем, вытаскивая погибших, оказывая помощь раненым — те пестро расписаны зеленкой и йодом, перевязаны и шинированы, обмотаны бинтами, а бинты эти, когда их выстирают, потом — и тридцати лет не пройдет — еще пригодятся и уже без дураков, по-настоящему. Невзирая на героические усилия ПВО, вражеские самолеты заходят на второй круг, накрывая зажигательными бомбами здание вокзала, развалины которого вмиг охватывает прожорливое пламя, однако надежда на то, что победа будет за нами, не гаснет, ибо король Себастьян с непокрытой головой, чудесным образом уцелев, по-прежнему высится на своем постаменте. Разрушение ширится, охватывая новые и новые участки, древние развалины монастыря Кармо становятся новыми руинами, а из здания Национального Театра валит густой дым, множится число жертв, повсюду горят дома, матери зовут потерявшихся детей, потерявшиеся дети — матерей, о мужьях и отцах никто почему-то и не вспоминает, на то и война. Кувыркаясь в небесах наподобие крылатых бесов, отмечают летчики удачное выполнение задания рюмочкой коньяка «Фундадор», заодно и согреваясь, поскольку жар сражения спал. Записывают, зарисовывают, фотографируют результаты, а потом, издевательски покачав крыльями, отваливают в сторону Бадахоса, хотя нам казалось, что прилетели они со стороны Кайи. Город — в сплошном огне, счет убитым идет на тысячи, словно повторилось пресловутое землетрясение. Тут зенитки рявкают в последний раз, снова взвывают сирены, учения окончены. Население вылезает из канав и подвалов, расходится по домам, нет ни убитых, ни раненых, и дома стоят как стояли, все оказалось игрой.

Программа представления исчерпана. Рикардо Рейс, видевший издали бомбардировки Урки и Прайя-Вермелья — до такой степени издали, что и они бы могли восприниматься как учения, имеющие целью повышение боевой выучки пилотов и отработку методов эвакуации населения, если бы, конечно, не портили все дело газеты, сообщавшие на следующее утро о погибших не понарошку и раненых взаправду — так вот, Рикардо Рейс решает собственными глазами взглянуть на место действия и действующих лиц, но, чтобы не нарушать правдоподобие, с какой-нибудь высокой точки вроде подъемника Санта-Жуста. Однако эта же мысль пришла в голову и другим, причем раньше, чем ему, и потому протолкнуться на смотровую площадку Рикардо Рейс не сумел и, двинувшись вниз, по Калсада-де-Кармо, поймал себя на том, что будь дорога пыльной и гравийной, она ничем бы не отличалась от той, по которой совсем недавно валила толпа на поклонение святым местам, а он подумал бы, что снова оказался в Фатиме: ведь в конце концов все это явления одного порядка, — самолеты, пассаролы или явления Богоматери. Поначалу он не понял, почему вспомнился ему летательный аппарат, названный изобретателем его, падре Бартоломеу Лоренсо де Гусман, «пассаролой», но, поразмыслив, нашел, что по бессознательной филиации идей перешел от сегодняшних учений к бомбардировкам Прайя-Вермелья и Урки, от этих вполне бразильских событий — к падре-аэронавту, а от падре — к обессмертившей его пассароле, которая, впрочем, никогда и не летала, кто бы что ни говорил. С верхней площадки лестницы, двумя маршами спускающейся на улицу Первого Декабря, он видит толпу на площади Россио, а он и не предполагал раньше, что зевак подпустят так близко к тому месту, где, имитируя разрывы бомб, грохочут петарды, и дает ликующе-любопытствующему потоку вынести себя, так сказать, в партер театра военных действий. Вступив на площадь, он обнаружил, что толпа еще гуще, чем казалось, пробиться нет никакой возможности, но Рикардо Рейс уже успел постичь некоторые хитрости: Позвольте пройти, разрешите, дайте дорогу, я врач, повторяет он, и не сказать, чтобы это была неправда, но, согласимся, что самым бесстыдным образом мы лжем именно в тех случаях, когда пользуемся правдой для оправдания и удовлетворения своих пороков. Благодаря этой стратагеме он протискивается в первые ряды, откуда может видеть все. Самолетов пока нет, но полиция пребывает в заметном беспокойстве, начальники, расхаживая в свободном пространстве перед зданиями театра и вокзала отдают приказы и распоряжения, вот проехал автомобиль с правительственными номерами, провез министра внутренних дел с семьей, а кто не поместился, следует в других машинах, они будут наблюдать за учениями из окон отеля «Авенида Палас». Слышен сигнальный выстрел из орудия, тревожно взвывают сирены, голуби, точно ракеты, взвиваются над площадью, но что-то пошло не так, как было задумано, кто-то поспешил: сначала вражеский аэроплан должен был сбросить дымовую сигнальную шашку, и только после этого — начаться хоровые стенания сирен и стрельба из зениток, ну да ладно, наука идет вперед семимильными шагами, и не за горами день, когда бомба полетит на десять тысяч километров, вот тогда и узнаем, что припасло нам будущее. Показался наконец аэроплан, и толпа волнообразно заколыхалась, вскинула руки: Вот он, вот он, глядите, грянул глухой взрыв, и плотное облачко черного дыма поплыло в воздухе, возбуждение стало всеобщим, пересохшие от волнения глотки исторгают хриплые крики, врачи вставляют в уши наконечники стетоскопов, фельдшера наполняют шприцы, могильщики в нетерпении ковыряют землю. Издали донесся ровный слитный гул, производимый моторами «летающих крепостей», близится решительный миг, самые испуганные зрители спрашивают, а не всерьез ли все это, кое-кто удаляется, опасаясь осколков, но большинство с места не трогается, и после того, как бомбы доказали свою безвредность, толпа в считанные минуты удвоилась. Рвутся петарды, военные натягивают противогазы, на всех не хватило, но это и не важно, главное — создать впечатление реальности, мы тотчас узнаем, кто в ходе химической атаки погибнет, а кто — спасется, час всеобщей гибели пока еще не настал. Дым заволакивает все, толпа кашляет, чихает, кажется, что над фасадом Национального Театра возносится черный вулкан, кажется даже, что над ним — столб пламени. Но все же трудно принять эти происшествия всерьез. Полиция оттесняет напирающих зевак, которые мешают действиям спасателей, и тут выносят на носилках первых пострадавших, а те, позабыв, какую драматическую роль призваны исполнить, ржут как сумасшедшие, словно вдохнули веселящего газа, и даже санитары вынуждены остановиться на минутку, чтобы, плача от смеха, а не от газа слезоточивого, утереть глаза. И вот, как апофеоз всего этого подготовительного действа, когда одни лучше, а другие хуже проживают истину воображаемой опасности, появляется служитель Палаты, вооруженный шваброй и металлическим ящичком на палке, сметает бумажки, собирает их вместе с прочим мелким мусором в свой совок, делает свое дело, не обращая никакого внимания на суматоху, суету, толчею, шум, ныряет в облака дыма и без ущерба для здоровья выныривает из них, ни разу не подняв голову к небу, к испанским самолетам. Одного эпизода, как правило, — достаточно, два — уже перебор, но история, которой мало дела до законов литературной композиции, выпускает на сцену почтальона, и он с толстой сумкой на ремне преспокойно пересекает площадь, торопясь вручить корреспонденцию адресатам, они ведь ждут писем, волнуются, может быть, сегодня пришло письмо из Коимбры с сообщением: Завтра я буду в твоих объятиях, а письмоносец — человек, ответственно относящийся к своим обязанностям, он не станет терять время на всякие представления и уличные сценки. Среди этого множества народа только у Рикардо Рейса хватает образованности сравнить лиссабонских почтальона и уборщика с тем парижским мальчуганом, который продолжал торговать пирожками, когда разъяренная толпа штурмовала Бастилию, а и в самом деле мы, португальцы, ничем не отличаемся от цивилизованного мира — и у нас в избытке отчужденных от всего героев, углубленных в себя поэтов, беспрерывно подметающих дворников, рассеянных почтальонов, не замечающих, что письмо из Коимбры надлежит вручить вон тому господину: Но у меня нет писем из Коимбры, скажет он, а метельщик будет подметать, тогда как португальский пирожник — предлагать пончики из Синтры.

Спустя несколько дней Рикардо Рейс рассказал обо всем, что видел — о самолетах, дымах, о том, как грохотали зенитные орудия и тарахтели пулеметы, — Лидия же слушала со вниманием, сокрушалась, что ее там не было, смеялась над меткими наблюдениями и живописными подробностями, а потом вспомнила, что и ей есть что рассказать: Знаете, кто сбежал, и, не дожидаясь, пока Рикардо Рейс ответит, ответила сама: Мануэл Гедес, ну, тот моряк, о котором я вам говорила, помните? Помню, но откуда он сбежал? Его повезли в трибунал, а он возьми да сбеги! — и Лидия рассмеялась от всей души, Рикардо Рейс же ограничился улыбкой: Полный бардак в стране — корабли съезжают со стапеля раньше времени, арестованные убегают, письмоносцы не доставляют писем по назначению, дворники, гм, впрочем, о дворниках ничего худого он сказать не смог, а Лидия считала — очень хорошо, что Мануэл Гедес сбежал.


* * *

Сокрытые от взоров, заливаются среди пальм Санта-Катарины цикады. Хоровой стрекот, оглушительно отдающийся в ушах Адамастора, едва ли заслуживает причисления к сладостному разряду «музыка», но звуки эти в значительной степени зависят от расположения слушающего, и когда внимал им влюбленный гигант, прогуливаясь вдоль берега и поджидая сводницу Дориду [54], назначившую ему желанное свидание, то и море пело, и любимый голос Тетии носился над водою, хоть это действие и принято относить обычно к Духу Божьему. Здесь, у нас, распевают всего лишь цикады — цикады-самцы — вернее, не распевают, а трут жесткими крылышками друг о друга, издавая этот беспрестанный, назойливый стрекот, похожий на звук пилы, вгрызающейся в кусок мрамора, и вдруг знойный воздух содрогается от пронзительного резкого визга, словно зубья пилы натолкнулись в сердцевине камня на более твердую и неподатливую жилку. Жарко. Еще в Фатиме впервые повеяло настоящим нестерпимым летним зноем, однако потом потянулись серенькие пасмурные дни, даже и без дождичка не обошлось, зато теперь в низинах разом упал уровень воды, а от огромного разлива не осталось теперь ничего, кроме лужиц зловонной воды, которую постепенно высасывает солнце. Старики приходят сюда с утра пораньше, когда еще прохладно, приносят с собой зонтики на случай дождя, но когда раскрывают их, уже начинает припекать всерьез, так что служат они для защиты от солнца, то есть происходит превращение parapluie в parasol, лишний раз доказывающее, что назначение предмета важнее его названия, хотя одно зависит от другого, как мы только что отметили, волей-неволей опять и снова вернувшись к словам. Входят и выходят корабли со своими флагами, дымящими трубами, малюсенькими матросиками, могучим голосом сирен — люди так наслушались воя океанских шквалов, остервенело дующих в исполинские раковины, что мало-помалу научились разговаривать с богом морей на равных. Двое стариков никогда никуда не плавали, но не кровь стынет у них в жилах, когда раздается, чуть приглушенный расстоянием, могучий рев — нет, содрогается что-то в самой глубине нутра, словно фарватером вен и артерий проходят корабли в кромешной телесной тьме, лавируя меж исполинских костей мира. В недвижной духоте спускаются они по склону, идут обедать, проведут дома, как исстари повелось, сиесту, при первом дуновении вечерней прохлады вернутся на Алто, усядутся на ту же скамейку, раскроют зонт, ибо тень от деревьев, как нам известно, непостоянна, стоит солнцу чуть снизиться, как сдвинется тень, но сейчас, впрочем, она спасает от палящих лучей — это потому, что пальмы такие высокие. Помрут старики, так и не узнав, что пальма — это не дерево, даже невероятно, до каких пределов может простираться невежество человеческое, а иными словами — не поверят они, если мы скажем им, что пальма — это не дерево, что в сущности не имеет значения, ибо повторяется история с зонтиком: хоть горшком назови, лишь бы дарил защиту. Впрочем, если спросим у сеньора доктора, ну, того, что каждый день после обеда приходит сюда, правда ли, что пальма — это не дерево, уверен, что и он с ходу не ответит, ему придется пойти домой, порыться в своем ботаническом справочнике, если он не забыл его в Бразилии, а верней всего, что представления его о растительном мире — самые приблизительные, предназначенные для украшения стихов: просто цветы, ну разве что — лавры, пришедшие из эпох богов, никак не поименованные деревья, виноградные лозы и подсолнухи, тростник, подрагивающий от струения вод, плющ забвения, лилии и розы, розы, розы. Между стариками и Рикардо Рейсом установились вполне дружеские отношения, однако никогда не придет ему в голову загодя припасти для них вопросец: А вы знаете, что пальма — это не дерево? — а те до такой степени уверены в том, что знают, что и не подумают спросить: Сеньор доктор, а пальма — это дерево? — и когда-нибудь все они разделятся, так и не прояснив до конца этот фундаментальный вопрос бытия: оттого ли, что похоже на дерево, пальма — это дерево, оттого ли, что похожа на жизнь эта ветвящаяся тень, которая ложится от нас на землю, — это жизнь?

Рикардо Рейс теперь встает поздно. Он перестал завтракать, научившись перебарывать утренний аппетит, и так преуспел в этом, что воспоминаниями о чьей-то иной жизни кажутся ему те заставленные снедью подносы, которые вносила Лидия в его номер в изобильные времена отеля «Браганса». Он спит чуть не до полудня, просыпается и вновь задремывает, как со стороны наблюдая за собственной дремой, и с нескольких попыток удается ему сосредоточиться на одном-единственном и одном и том же сне, и ему снится, что ему не хочется видеть сон, и сон укрывает сон, как человек заметает следы, уничтожает предательские отпечатки своих ступней, а это ведь очень просто — достаточно протащить за собой ветку дерева или пальмы, и ничего не останется, кроме листочков или остроконечных узких стрел, которые скоро иссохнут, смешаются с дорожной пылью. А когда он встает, время — к обеду. Мытье, бритье, одевание — все это совершается механически и машинально, почти без участия сознания. Лицо, густо покрытое мыльной пеной, — это просто маска, которую можно надеть на любое лицо, и когда бритва постепенно стягивает ее, Рикардо Рейс смотрит на себя с беспокойным любопытством, словно тревожась, не обнаружится ли там чего дурного. Он внимательно вглядывается в то, что показывает ему зеркало, пытается определить черты сходства между этим лицом и тем, которое он давно уже перестал видеть, и о том, что этого быть не может, говорит ему разум, хватит и уверенности в том, что он бреется каждое утро и каждое утро видит эти вот глаза, этот рот, этот нос, этот подбородок, эти бледные щеки, эти сморщенные забавные отростки, именуемые ушами, и вместе с тем — кажется, будто он много-много лет не смотрел на себя, будто жил там, где зеркал не бывает, а сегодня наконец взглянул — и не узнал себя. Он идет пообедать и иногда встречает спускающихся по склону стариков, и они приветствуют его: Добрый день, сеньор доктор, а он отвечает: Добрый день, тем и ограничиваясь, поскольку до сих пор не знает, как их зовут, что за имена они носят, деревья они или пальмы. Изредка он отправляется в кино, но чаще сразу после обеда — возвращается домой, пустынен сад, придавленный тяжкой плитой зноя, слепя глаза, блестит река, вот-вот испустит оглушительный крик прикованный к своей скале Адамастор — крик ярости, если судить по выражению лица, которое придал ему скульптор, а если судить по резонам, известным нам со времен Камоэнса, то — крик боли.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30