Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Предают только свои

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Щелоков Александр Александрович / Предают только свои - Чтение (стр. 14)
Автор: Щелоков Александр Александрович
Жанр: Шпионские детективы

 

 


— Мистер Стоун… Мисс Джен… Самолет… Был взрыв…

Янгблад замолчал, не в силах произнести главное слово. Но Андрей уже знал его.

— Я понял, Майк. Я понял…

Он автоматически чуть было не сказал «спасибо», но удержался, поняв всю неуместность такого слова, и просто повесил трубку… Андрея никогда не мучило одиночество. Ему было интересно наедине с самим собой. Он занимался делом, которое любил, которое приносило радость и удовлетворение. Он не задумывался над тем, что в последнее время одной из опор его внутреннего мира стала Джен. Конечно, умом Андрей понимал бесперспективность их связи, знал об опасностях, подстерегавших их обоих на этом пути. Больше того, он втайне сомневался в том, что чувства Джен к нему так же глубоки, как его к ней. Он не был первым и безусловно не стал бы последним мужчиной в ее жизни. Это казалось естественным и не выбивалось из рамок современной морали. Однако существуют явления, которые можно осознавать, но управлять которыми велением разума очень трудно, а то и просто невозможно. К ним в первую очередь относится любовь — чувство, превозмогающее разум и волю. Далеко не каждому дано ее познать, но каждый, кто ее испытал, знает о муках любви по опыту. Попытки их подавить не приносят успеха: обжигающее душу пламя разгорается еще сильнее, терзания становятся нестерпимыми.

Победить любовь позволяет только время, когда костер свежих чувств, прогорев, начинает угасать сам. Для Андрея такое время еще не наступило. И он с болью, с неизъяснимым отчаяньем понял, что его внутренний мир обвалился, рухнул…

Андрей не мог смотреть на картины, которые создал, которые были близки ему каждым мазком. Он не мог видеть мольберт и краски и все вокруг теперь казалось ему одноцветным, серым. Самое страшное — он боялся оставаться наедине с собой. Ему не о чем было думать, его рукам нечего было делать

У ямы горя нет дна. Со стороны кажется, что человек, свалившись в нее, уже не может провалиться глубже, чем есть, но для него самого он все летит и летит, падая глубже и глубже, и кажется, горю не будет конца. Еще хуже, когда за одним несчастьем следует другое, первый удар дополняется вторым. А такое случается чаще всего. Не зря говорят в народе, что беда не приходит одна.

Земная твердь для людей — символ надежности и устойчивости. Антей касался ее и обретал неодолимую силу. Все, что построено на земле, кажется нам вечным и непоколебимым. Люди ходят по улицам городов, поднимаются на верхние этажи зданий, спускаются в шахты, туннели метро, уверенные в их прочности и безопасности. И только те, кто испытал разрушающую тряску земли, знают, сколь обманчива ее твердость, понимают, что все созданное на земной тверди руками людей — только карточные домики, которые рассыпаются, едва под ними шевельнется земля.

Андрей никогда не задумывался над тем, что возводил хитроумные сооружения на чужой земле, хотя фундаментом их всегда была земля собственная, родная. И когда она внезапно заколебалась, сотрясаемая внутренними ударами, стало рушиться все сразу.

Две недели спустя после гибели Джен на Оушн-роуд зазвонил телефон.

— Мистер Стоун? Это Джеральд Линч. Фирма «Даймс. Лаки и краски для всею мира». У меня новинки, вас не заинтересует?

Новинки, естественно, интересовали художника: Линч был представителем Центра, с которым Андрей постоянно имел контакты.

Линч явился на Оушн-роуд собственной персоной, что было вполне естественно: фирма обслуживала клиентов с доставкой товаров на дом.

Линч выглядел крепким, а если еще точнее, то просто мощным. В молодости он занимался классической борьбой, получал призы, и это оставило в его облике неизгладимый след. Линч ходил как по ковру — широко расставляя ноги и слегка растопыривая руки, словно собирался кого-то схватить и сжать в объятиях.

Андрею казалось, что Линч родом из Прибалтики — латыш или эстонец: медлительный, неулыбчивый гигант, к пятидесяти годам не растерявший мужской красоты и силы.

Едва обменившись рукопожатием с хозяином дома, Линч спросил:

— Найдется что-нибудь выпить?

Андрей инстинктивно ощутил неладное. Линч был явно чем-то расстроен. Обычно сухой и сдержанный, он не позволял себе пить, когда был за рулем. Вывести его из равновесия могло только нечто чрезвычайное.

— Коньяк? Виски?

— Лучше водку, но ты ее не держишь, верно?

— Не держу.

— Тогда коньяк.

Линч взял стакашек и опорожнил его одним жадным глотком, словно старался залить пожар внутри себя. Руки его заметно дрожали,

— Что-то не так? — спросил Андрей осторожно.

— Все не так. Абсолютно все. Ты крепись, старина. Я приехал к тебе сообщать гадости.

Предисловие не сулило хорошего. Тем не менее Андрей не выдал встревоженности. В последнее время неприятности преследовали его, и он научился относиться к ним стоически.

Не дождавшись вопроса, Линч сказал сам:

— Зря мы с тобой ухлопали столько стараний.

Слово «мы», как понял Андрей, было предназначено для того, чтобы в неудаче он не чувствовал себя одиноким. Это заставило насторожиться еще больше.

— Ингибитор «Д» который мы достали, в Центре восторга не вызвал. По образцу установлено, что Диллер ничего не изобретал. Технология краденая. И ты знаешь у кого?

— У кого?

Голос Андрея звучал глухо. Он не знал, что и подумать и почему они так глупо бортанулись.

— В государстве, которое еще вчера было великим Советским Союзом. — Линч не скрывал ни злости, ни разочарования. — Некий инженер Рудольф Рогович из научного института «Октан» загнал по дешевке агентам Диллера «ноу хау» на целый ряд технологий. Инженера вычислили и взяли за задницу контрразведчики. Еще до того, как мы выслали образцы. Так что ударили мы по нулям, мистер Стоун!

— Подонок! — Андрей яростно стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

Линч посмотрел на него с грустью и налил себе еще виски. Проглотил, тяжко вздохнул. Сказал успокаивающе:

— Три к носу, старина. Рогович подонок — это ясно без слов. Но далеко не самый опасный. Давай простим его. Мужику и без того уже припаяли восемь лет. Сидеть ему, не пересидеть. Можно ли взять большее с нищего советского инженера? Тем более что самое крупное отродье ходит на свободе. Вспомни, как председатель Комитета государственной безопасности Вадим Бакатин отвез в американское посольство новинки технической разведки. Отвез с благословения главного могильщика государства Майкла Горби… Не зря говорят: предают только свои…

Андрей промолчал.

— Ладно, успокойся, — Линч придвинул к нему бутылку. — Выпей. И выслушай новость похуже.

— Ладно, бейте, — сказал Андрей обречено, но спиртного себе не налил.

— К американцам переметнулся генерал Веников. Об этом стало известно только вчера. В том, что он нас с тобой заложит, нет сомнения…

Андрей сидел не шевелясь, невидящим взором уставившись в окно. Новость ударила его с такой силой, что на какой-то миг отбила способность соображать.

— Ты слышал? — вынужден был переспросить Линч.

Андрей кивнул.

— Я приехал, чтобы срочно вывести тебя из-под удара. — Линч выдержал паузу. — Без промедления.

— Выходит, надо бросить все, закрыть дверь и уйти?

— Да, именно так.

— А вы сами?

— Дорогой коллега, я тронут, но для беспокойства обо мне у вас нет причин. На Побережье я живу восемнадцать лет и, как койот, знаю здесь все ходы и выходы… Мне главное — увести вас.

— Вдруг тревога ложная?

— Я понимаю тебя, Стоун. Но, увы, тревога настоящая. Мы уже с тобой потеряли державу, не стоит терять себя. Уж мы-то подобной участи не заслужили.

Андрей взял бутылку и налил себе виски. Спросил Линча:

— Вам?

— Немного.

Они выпили, глядя в глаза друг другу.

— Судя по всему, — сказал Линч, громко выдохнув, — ты был военным. Так? — И, не ожидая ответа, чтобы придать весомость своей догадке, сказал. — Я тоже. И всегда считал, что это нормально, когда решение, кому из нас умирать, кому оставаться в живых, принимали другие. Им принадлежало право приказывать нам: «Убей другого, погибни сам». И мы убивали и погибали. Во всяком случае, всегда были готовы убить и сгинуть по приказу. Потом я задумался: все ли здесь нормально? В древности вожди не посылали подчиненных на смерть, а вели за собой. Александр Македонский сам шел в бой в своих фалангах. И рисковал не меньше рядового всадника. Карл Двенадцатый был под Полтавой ранен. Кутузов в бою получил удар штыком в глаз. Наполеон сам всегда был на поле боя. И солдаты не задумывались, почему им надо идти в огонь. Сегодня право посылать на смерть других присвоили себе лицемеры. Они вырыли для себя бункера по обеим сторонам океана. В случае большой опасности они спрячутся под землей. Македонский, Карл Двенадцатый, Петр Первый отстаивали право на свою власть в боях. Сегодня власть требует, чтобы ее право на руководящие кресла защищали другие. Ты не задумывался, почему, когда три подлеца развалили великую державу, ни один райком компартии, ни один партком не опустел из-за того, что все ушли на фронт? Да потому, что те, кому мы даже не присягали, посадили нас всех в кучу дерьма. Горбачев, Яковлев, Лигачев — лжецы и подонки. Так не пора ли нам подумать и о себе?

— Похоже, что это так, — сказал Андрей, выныривая из глубины размышлений, — но…

— Стоун! Ты мне не веришь?! — делая открытие, почти радостно воскликнул Линч. — Тогда я скажу тебе два слова. «Львиный леопард», — Линч произнес это по-русски. — Я, признаться, такого зверя не знаю, но меня просили в крайнем случае назвать для тебя именно его…

«Львиный леопард»…

Один из последних дней в Питомнике Андрей и Корицкий провели на лесном озере. Захватив палатку и рыболовные снасти, они махнули в самую глушь, где рыба одинаково охотно клевала на мотыля и опарыша, на личинку стрекозы и просто отрезок красной виниловой проволоки.

Они устроились на крутом берегу среди зарослей ольхи, забросили удочки и лежали на мягкой траве, делая вид, что никаких дел, никаких забот для них не существовало и не существует.

— Я сам володимирский, — говорил Корицкий. Говорил, нарочито нажимая на оба «о. — Мы из духовных. И я горжусь тем, что коренной русич. А вообще-то мы, русские, подрастеряли свое величие. Право, подрастеряли. Гордость утратили. Язык портим. Говорим не на русском, а черт знает на каком тарабарском жаргоне. Названий русских городов не уберегли. Многих слов не сохранили. Сейчас скажи, что мой пращур ушкуйником был, так, пожалуй, из десяти русских все десять и не поймут, о чем я. А ведь когда-то слово звучало серьезно. „И бысть их, — писал летописец, — двести ушкуев, и поидоша вниз Волгою рекою, и взяша ушкуйники оные Кострому град разбоем…“

Корицкий замолчал.

Они лежали на теплой земле и смотрели в небо, по которому текли белые легкие тучки. И это беззаботное созерцание вернуло обоих в пору детства, когда в каждом изгибе облаков люди умеют угадывать то очертания дракона, спрятавшегося за камнями, то тигра, приготовившегося к прыжку. Вот и сейчас одно из облаков, тяжелое и мохнатое сверху, стало выгибаться книзу, принимая вид сказочного чудовища.

— На кого оно похоже? — спросил Корицкий.

Андрей понял, что они думали в тот момент об одном и том же.

— На медведя, — ответил он весело. — Или скорее на льва…

— Не угадал, — Корицкий ответил с мальчишеской веселостью. — Это львиный леопард.

— Такого чуда не знаю, — признался Андрей. — Вы шутите.

— Нисколько. Потому как вы не бывали во Владимирской губернии. А там с давних пор на гербе рисовался чудо-зверь, стоящий на задних лапах. «Львиный леопард», — объяснял нам учитель. И я воспринимал это как должное. У нас — володимирских — все свое, все исконное. Когда подрос и учился в Москве — уже усомнился. Стал выяснять. Прочел описание старых русских гербов у Винклера и узнал, что на владимирском червленом щите именно львиный леопард. Так в старинной геральдике называли льва, который стоит на задних лапах и повернул морду на зрителей. Если лев изображен в полный профиль, то он остается львом. Так вот львиный леопард во всей красоте изображался на уездных гербах губернии. А названия у нас какие! Вязники, Киржач, Меленки, Суздаль, Муром, Юрьев, Судогда… Вы вслушайтесь: Ме-лен-ки… Что-то исконно русское, такое, чего и объяснить не могу. Или Юрьев. Сейчас его некоторые зовут Польским. А ведь это неверно. Краков — это город польский. А наш Юрьев — ПольскОй!

— Я не догадывался, Алексей Павлович, — сказал Андрей, что вы такой…

Он запнулся, не зная, как воспримет его слова и Корицкий.

— Отчизник, хотите сказать? Ревнитель России? Тогда говорите без стеснения. Хоть и затаскали у нас болтуны слово «патриот», не обращайте внимания. У меня это чувство не позолота на коже, а качество внутреннее. Скажу больше, именно это и о позволяло мне служить России, когда порой невмоготу было видеть зверства дяди Джо, а я все же служил. Не ему, а своей России. Верил, она отряхнет с себя перхоть и воссияет…

— Кто такой дядя Джо? — не сразу понял Андрей.

— Вождь и учитель, дорогой товарищ Сталин. Так его называли там, где я жил тогда, где его дела и качества были куда виднее, чем здесь, на родине. А я все же служил…

Андрей посмотрел на Линча.

— Вы давно виделись?

— С Алексом? Нет, в прошлом году. В Испании на футболе.

— Все ясно, приказывайте!

30

Поздним вечером того же дня Андрей и Линч оставили дом на Оушн-роуд, выехали по Приморскому шоссе за город и помчались в сторону гор.

Сидя рядом с Андреем, Линч все время курил и давал ему последние наставления.

— Я знаю тебя, Стоун. О твоем упрямстве Алекс предупреждал особо. Так вот, учти, о возвращении домой пока и не думай.

— Я не думаю.

— Думаешь. А должен понять — в Россию тебе вход закрыт. Что бы после того как ты испаришься, ни писали газеты — убит, погиб, пропал без вести, — для тех, кто идет по следу, — это не довод. Они поставят на уши всю свою службу. В точках, откуда можно уйти в Россию, красный свет зажгут у каждой щели…

— Догадываюсь.

— Учти, наши, если их так можно назвать сегодня, в случае чего сделают вид, будто тебя не знают, в глаза не видели и ничего о тебе не слыхали.

— Понимаю.

— Ты мне еще ответь «так точно».

— Отвечу.

— Что с тобой? — Линч явно встревожился.

— Со мной? Я помер.

— Брось глупить. Если на то пошло, помер Чарльз Стоун. А он к этому моменту и без того был достаточно мертв.

— Глупость, — Андрей ответил зло и резко. — Он был жив. Стоун — это я. Нельзя жить и не быть тем, в чьем обличии существуешь. Несколько лет привыкал к чужой жизни, пока она не стала моей. В каждом движении, в каждой моей привычке, в моих картинах — я Стоун, Стоун, Стоун. И вот теперь умер. Сдох. Жизнь окончена. Навсегда.

— Ты успокойся, — Линч положил ладонь на колено Андрея.

— Убери руку! — взорвался тот. — Мне это не очень приятно.

— Успокойся, — повторил Линч, но руку убрал.

— Я спокоен. Я просто мертв. Во мне нет интереса к жизни. Я не могу начать все сначала. Все, чем жил, что меня волновало — в прошлом. Еще вчера мое прошлое оставалось в минувшем дне. В минувшем, а теперь оно даже не в будущем. Не в дне завтрашнем, послезавтрашнем. Я труп, понимаешь?

— Все сказал? — Линч завелся и психанул. — А теперь слушай меня. Ты понимаешь, что вокруг нас запалили лес? Чтобы выгнать наружу и схватить? Был бы я подлецом и трусом, давно бы унес ноги подальше. А я вывожу первым тебя. Потому что есть долг. У тебя, у меня. И не перед сраными дураками, которые загубили страну. Долг перед нашим братством. Перед сообществом, в котором провал одного может повалить остальных. Да, наши вожди и цари нынешней России — непотребные люди. Для них мы пешки, которыми можно жертвовать без ощущения укоров совести. Сталин, тот был честнее, когда называл людей винтиками. Сейчас мы просто серая масса сограждан, на которых вождям наплевать. Они дрожат за свои шкуры. За кресла, в которых устроили задницы. Но я рядом с тобой. Думаю о тебе. Пройдет время, и ты поймешь — ты еще не умер вместе со Стоуном. Да, часть тебя отмерла, это верно. Но только часть. Тебе еще жить и жить. И ради этой твоей жизни я делаю то, что делаю…

— Спасибо, Линч, — сказал Андрей искренне.

Он назвал бы товарища и настоящим именем, но оба они не знали, кем были в жизни до этого…

— Не за что, Стоун. Главное, успокойся и действуй по схеме. Все будет о'кей!

— Вы подумали о себе?

— Спасибо, Стоун. Подумаю. Но пока — о тебе. Главное — не перепутай бумаги. На каждом этапе — своя.

— Помню.

— Придержите машину, Стоун, — попросил Линч.

Андрей съехал на обочину и притормозил. Линч помог ему надеть черный парик с короткой ершистой стрижкой.

— Все, отлично. Поехали дальше.

За небольшим поселком, который стоял на берегу реки, стекавшей с гор, они свернули с шоссе и углубились в массивы кукурузных полей. Здесь, на границе плантаций и леса, была оборудована взлетная полоса для легкомоторных самолетов. Ею время от времени пользовались контрабандисты. Сколько и кому отвалил Линч, Андрей не знал, но их уже ждал двухмоторный «твин-бич».

Летчик, худенький живчик с загорелым лицом и выцветшими от солнца белыми волосами, увидев приехавших, пошел к ним навстречу.

— Я Джон Макгрейв. Кто из вас летит, джентльмены? Нам надо поторопиться. Приближается грозовой фронт.

— Летит мистер Райли, — сказал Линч и положил руку на плечо Андрея.

Взревев двигателями, самолет сорвался с места, легко оторвался от земли. Входя в рваные серые тучки, Макгрейв накренил машину, и Андрей увидел оставшуюся внизу взлетную дорожку и маленький, как спичечный коробок, «Понтиак» — призрак своего прошлого…

Они летели на кромке надвигавшейся непогоды, то ныряя в обгонявшие их тучи, то выныривая из них. Машину качало.

— Не обращайте внимания, — предупредил летчик по внутренней связи. — Все нормально. Такие ветры здесь в порядке вещей. Сейчас выйдем к океану…

После нескольких часов полета трудолюбивый «твин-бич» совершил посадку на небольшом аэродроме в Панаме в районе Сантьяго. Легко коснувшись посадочной полосы, машина прокатилась к небольшому ангару, над которым нависали зеленые опахала высоких пальм.

— Мы прилетели, мистер Райли, — устало объявил летчик.

Дверца распахнулась. В самолет ворвался раскаленный воздух духовки. Подхватив кейс, Андрей пожал руку пилоту, двинулся к выходу, простучал ногами по металлическому трапу. Быстро огляделся.

Все прекрасно. Местность глухая. Посадочная площадка уединенная. Самолет отправится в обратный путь сразу после заправки. Мало кому в голову придет выяснять, зачем он прилетал. Все отлично. Главное теперь — добраться вовремя до Панамы.

У ангара Андрея ожидал загорелый высокий мулат с кукольно-красивым лицом модного певца.

— Буэнос диас, сеньор, — сказал он доброжелательно. — Нас предупредили, что будет нужна машина. Она ждет.

Они обменялись рукопожатиями.

В тени ангара на грунтовой дороге под сенью пальм стоял «БМВ» серебристого цвета.

— Сколько я должен? — спросил Андрей мулата.

— Заказ оплачен, сеньор, — сообщил тот. — Ваше дело ехать.

Андрей сел на заднее сиденье, поставив кейс в ноги. Водитель — молодой темнокожий парень — за всю дорогу к нему не оборачивался и не проронил ни слова.

Машина какое-то время шла по лесной дороге, потом выехала на магистраль. Леса, поджимавшие ее с двух сторон, были густыми и выглядели непроходимыми. На свободных от деревьев участках тянулись прекрасно возделанные поля кукурузы. Свежий ветер, врывавшийся в машину, трепал волосы и в какой-то мере снимал лютую жару. Перед аэропортом в Панаме водитель притормозил. На неплохом английском сообщил:

— Сеньор, мы прибыли. Дальше вам идти самому.

Андрей вылез из машины, не прощаясь двинулся к зданию. Обойдя стоянку автомобилей, неожиданно оказался лицом к лицу с полицейским патрулем. Пугаться причин не имелось, но любая встреча со стражами закона могла таить в себе неприятные последствия. Тем более что патруль был в форме военно-морской полиции флота США. О том, чтобы повернуться назад и удалиться, не могло быть и речи. Такой маневр неизбежно показался бы подозрительным для людей, которые настороженно наблюдали за происходившим вокруг. «Эм Пи» — флотские полицейские — стояли, разговаривая между собой и куря, однако по тому, как они расположились, было заметно — все трое внимательно следят за проходившими. Надеяться на их беспечность не приходилось. Раз так, надо идти на сближение.

Помахивая кейсом, Андрей направился к патрулю. Выбрал самого крупного полицейского с сержантскими шевронами на рукаве, изобразил смущение и спросил:

— Сэр, будьте добры… Гальюн…

Полицейские засмеялись. Увидеть в чужой стране соотечественника, обуреваемого нуждой, — разве не смешно?

— Поднялось давление в системе? — спросил сержант.

— Да, сэр, — Андрей изобразил почтение, которое обычно испытывают люди, отслужившие свой срок в армии и не избавившиеся от уважения к военным чинам. — Есть такая необходимость.

— Ближе всего заведение в зале отлета, — объяснил сержант. — Беги, только не расплескай!

Быстрым шагом, чуть ссутулясь, Андрей вошел в зал отлета. Он успел заметить, что полиция и агенты в штатском держали в плотном кольце зал прилета: кого-то выборочно задерживали, просматривали документы, вежливо козыряли, отпуская, или провожали к полицейскому фургончику для более детальной проверки. Кого искали, можно было только гадать, не было сомнения в одном: поиск велся среди тех, кто прилетал в Панаму. На улетавших внимания не обращали.

Прямо в аэропорту Андрей приобрел билет и уже час спустя вылетел прямым рейсом в Боготу. В дело пошла новая кредитная карточка, которая позволила оборвать ему связь с фамилией Райли. Дальше он летел как Джон Лоулесс. Если кому-то и удастся проследить его маршрут на этом этапе, то придется затратить немало времени.

Перед тем как уничтожить карточку, Андрей выбрал остававшиеся на ней три тысячи долларов наличными в двух банкоматах — на почте и в ресторане.

В аэропорту Боготы он купил свежий номер «Коуст таймс». В разделе «Хроника Побережья» нашел маленькую заметку. Она была заверстана в колонку происшествий, не имела заголовка и отделялась от другой информации тремя звездочками.

«В среду неподалеку от Черного мыса береговая охрана нашла полузатонувшую весельную лодку Чарльза Стоуна. Судя по повреждениям, лодку таранило металлическое судно, возможно, быстроходный катер. Есть предположения, что совершено преднамеренное покушение. Тело художника не обнаружено. Наличие в этом районе океана большого числа акул позволяет сделать вывод, что Стоун погиб…»

Итак, он умер…

Сменив в уборной парик и документы, Андрей вышел из здания аэровокзала и нашел такси. Машина была старой, дышала жаром, в ней одуряюще пахло бензиновым перегаром. На ходу такси дребезжало, лихорадочно тряслось, демонстрируя каждым скрипом, что они никуда не доедут, а сама машина вот-вот развалится.

Водитель, пожилой усатый колумбиец, не переставая болтал.

— Вы не ошиблись, сеньор, что взяли именно меня. Хосе Рохас — это я, сеньор, — человек надежный. Со мной предпочитают ездить все деловые люди. Вчера на трассе застрелили полицейского. Полиция вне себя от ярости. Уже второй день трясут все машины подряд. Я вас провезу так, что нас никто не остановит. Это будет чуть дальше и чуть дороже, но спокойней…

— Я похож на преступника? — спросил Андрей.

— Нет, сеньор, но зачем лишний раз встречаться с полицией?

— Мне это не повредит. Поехали прямо, — приказал Андрей.

— Си, сеньор, — разочарованно согласился таксист и замолчал. Должно быть, потерял интерес к спутнику. Окажись тот не в ладах с законом, возможность сорвать с него лишнее песо, а затем шепнуть полиции о странном пассажире была бы совеем неплохой. А коли сорвалось — ничего не попишешь.

По дороге машину никто не задерживал, хотя несколько полицейских с мотоциклами им попались.

В Боготе на имя канадского гражданина Ричарда Лайтона Андрей арендовал старенькую «Тойоту», объявив, что едет в город Кали — центр провинции Валье-дель-Каука. Добравшись до места, он сдал авто в указанном ему месте и на такси уехал в порт Буэнавентура.

После двух дней ожидания Ричард Лайтон отплыл на теплоходе «Пэсифик» в Сидней.

Из Австралии на товаропассажирском судне «Кофу-мару», уже Айра Олдингтон, подданный Ее Величества королевы английской Елизаветы Второй, отбыл в Папуа — Новую Гвинею. Дальше его след потерялся в просторах Тихого океана.

31

К вечеру душный ветер, тянувший с океана, начал слабеть. Воздух на острове посвежел, стало легче дышать и двигаться. Солнце, умерив полуденную ярость, огромным шаром скатилось к горизонту, легло на воду и начало растворяться в ней, быстро уменьшаясь в размерах. Синяя даль сперва порозовела, затем накалилась докрасна, сделалась темно-вишневой. А солнце все таяло, пока наконец не исчезло совсем.

И тогда мир сделался темно-синим, холодным. В небе заискрились, замерцали южные звезды.

Высокий, худощавый мужчина, еще не старый, но с головой, которая в свете луны отливала серебром, сидел на опрокинутой лодке, которая лежала у самого моря. У его ног, набегая на песок, утрачивали силу и умирали волны. Вода, песок — текучие символы времени…

Транзистор, стоявший на лодке, негромко лил музыку.

«Тра— та-та, тра-та-та!» -били барабаны. Воскресло в памяти утраченное — всего лишь один эпизод, краткий миг несостоявшейся жизни. Незабываемое и забытое…

«Тра— та-та, тра-та-та!» -били барабаны. «Мы идем, мы идем! — пели флейты. — Мы идем, поступь наша тверда! Нас не задержать!»

Но куда мы идем, и придем ли? Кому нас не задержать?!

Человек с головой, отливавшей серебром, сжал виски пальцами.

«Тра— та-та!» -вели барабаны убыстрявшийся ритм — резкий, напористый, полный скрытой угрозы и силы. Что-то далекое, но удивительно знакомое рождалось в воспоминаниях. Но что? И когда это было? Когда? И было ли это вообще?

Может быть, все, что рождалось в памяти — всего лишь дрожащий мираж; сон, мелькнувший в утомленном воображении?

У самых ног человека, набегая на песок, умиротворенно шипели утратившие ярость волны. Стихла музыка. А он все сидел и сидел, одинокий, и смотрел куда-то в неведомую даль…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14