Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Симулятор - Симулятор. Задача: выжить

ModernLib.Net / Сертаков Виталий / Симулятор. Задача: выжить - Чтение (стр. 12)
Автор: Сертаков Виталий
Жанр:
Серия: Симулятор

 

 


      Не знаю, что я буду делать, когда одеколон кончится...
      Я прибежала вниз, а там опять дрались.
      Жан Сергеевич затеял уже три или четыре драки, другие тетки с Сосновой от него не отстают. Увещевать их бесполезно, можно только связать. Жана уже дважды милиционеры связывали, после того как он чуть депутата Мартынюка трубой не убил. А потом все равно развязать пришлось, никто же не будет за пленным ухаживать. Развязали — вроде нормальный человек, тихо разговаривает, извиняется. И не помнит, что творил десять минут назад.
      Тетеньки тоже бешеные периодами. С ними, правда, справиться легче; вечером одна укусила сержанта Комарова, он разозлился и запер обеих в гараже. Потом тетеньки пришли в себя, стали плакать и назад проситься, а Комаров достал пистолет и заявил, что пристрелит обеих, если пикнут.
      Тут все наши еще больше сдрейфили, потому что второго сержанта, Саши, как раз не было, он ходил с Зиновием и генералом Томченко колодцы осматривать, а Валентин с ружьем караулил розовых на чердаке. Комаров махал пистолетом, и я уже не сомневалась, что он кого-нибудь пристрелит, но обошлось.
      Он сам вел себя не лучше тетенек с Сосновой аллеи, только слюну не пускал.
      Бешеных надо привязывать.
      Я слышала, как мужчины совещались в гараже. Доктор Белкин заявил, что все пятеро с Сосновой аллеи представляют опасность. Как будто без него мы опасности не замечали!
      — Что вы предлагаете? — спросил Дед.
      — Если вы не возражаете, я бы сначала выслушал остальных.
      — Что тут слушать? — пробурчал Комаров. — Одна из этих ненормальных старух чуть сухожилие мне не порвала!
      — Вы можете поставить точный диагноз? — поднял руку генерал Томченко.
      — Наверняка я могу сообщить одно: болезнь не заразна.
      — Не заразна? Вы что, сдурели?! — повысил голос Комаров. — Если их не изолировать, ночью безумные бабки нас перережут!
      — Так куда прикажете их девать? Выгнать на улицу? — спросил незнакомый мне голос.
      — Если выгнать на улицу, они вернутся! — продолжал гнуть свою линию Комаров. — Еще и других приведут!
      — То есть расстрелять? — деловито уточнил генерал.
      — Доктор, вы считаете, что это следствие стресса? Или правильнее назвать нервным шоком? — Дед словно не замечал истерического тона Комарова.
      — У меня конкретное предложение, — забубнил кто-то невидимый. — Давайте, наконец, сформулируем тактику и стратегию поведения...
      — Я давно предлагал разобраться! — взвизгнул депутат.
      Его словно не слышали.
      — Нервный шок? Стресс? — невесело хохотнул Белкин. — А кто у нас образец невозмутимости? Рискну предположить, что это отравление. Все мы отравлены в той или иной степени. Точный диагноз поставить невозможно; некоторые симптомы дают основание подозревать алкалоиды, и одновременно похоже на пчелиный яд...
      — Да о чем вы вообще говорите?! — запищал из своего угла депутат Мартынюк. Его пронзительный голос резал слух, точно гвоздем по стеклу водили. — Какие отравления?! Давайте определимся, что с нами происходит в целом!
      — А в целом — ты заткнись, мудило! — веско перебил Комаров. — От таких, как ты, все и происходит...
      — Добром-то не кончится! Нельзя тут дальше оставаться, — закряхтел Валентин. — Двинем вдоль просеки, может, прорвемся, а?
      — Куда прорвемся? — возразил Дед. — И кто сказал, что в Полянах вы будете в большей безопасности?
      — Это точно, — прогудел генерал. — Ни один еще не вернулся, и со станции никто не приезжал. Обычно-то с утренней электрички толпа валила...
      — О какой электричке речь? Вы спросите лучше: кто-нибудь за сутки слышал шум поезда? Хоть раз?! Когда проходит товарный, обычно рокочет издалека, разве не так?
      Некоторое время все молчали. Я замерла, обливаясь потом. Я из-за двери не видела выражения их лиц, но вполне представляла. Депутат засопел, но против сержанта полезть не посмел. А тот гнусный типаж, к которому принадлежал Комаров, мне прекрасно известен. Такие и в нашей школе, и в каждом дворе есть. Ему надо периодически драться, и лучше быть битым. Потому что такие, как Комаров, не успокаиваются, пока их не излупят до крови. Даже если он во дворе самый сильный и всех победит, то покладистее не становится, а наоборот.
      Комаров уймется только тогда, когда ему морду разобьют.
      — И самолетов не слышно, — задумчиво добавил генерал.
      — Точно... Как под колпаком, — пискнул Мартынюк. — Но если не ходят поезда... То есть вообще никакие поезда, вы хотите сказать? Но это значит...
      — Это значит, что в Питере тоже?..
      — Никто... Ни с электрички, ни с автобуса... Должны же быть спасатели, вертолеты... — рассуждал сам с собой Валентин.
      — Пора понять, — отрубил Дед. — Не будет ни спасателей, ни военных, ни медиков. Никого не будет.
      — Но в Петербурге руководство области... — гнул свою линию занудный Мартынюк.
      — Мы очень далеко от Петербурга, — перебил Белкин. — Алексей Александрович, да объясните же им, наконец!
      — Это вы о чем? — насторожился генерал.
      — Хорошо, я попытаюсь, — неохотно согласился Дед. — Хотя это бессмысленно, пока большинство придерживается теории природного катаклизма. Совет простой: дождаться рассвета, выбраться на крышу самого первого дома, возле ворот. Оттуда видно гораздо дальше, тем более в бинокль. Оттуда видно, как далеко распространился цементный лес. И прекрасно видно, что уцелевший сосновый бор высох и зачах до самого горизонта.
      — И что с того? Вы сами настаивали на том, что это не военные учения! Предложите иную версию...
      — Верно, верно! Поучать других проще всего, а ты попробуй дельное что выдай!..
      — Ладно! — рявкнул Дед, и мужики, как ни странно притихли. — Посмотрите в бинокль с крыши. Вы увидите трубу котельной в Полянах, а за ней вы увидите горы.
      — Что? Горы?! Какие еще горы?
      — Глюк, коллективный глюк. Я читал, такие методики в Штатах давно апробируются...
      — Да, хорош глюк! Выйди наружу, там глюк чьюто ногу доедает. Выйди-выйди, раз такой сообразительный!
      — Мы пересеклись, понимаете? — увлеченно затараторил чей-то тонкий молодой тенорок. Видимо, это был один из приглашенных на заседание соседей. — Мы пересеклись мирами, мы наложились...
      — Сам ты наложился!
      — Дайте закончить... — устало возразил Лексей Александрыч.
      — Дед, ты в своем уме? Мы только что с дежурства — никаких там гор нету...
      Они растерялись и начали на Лексея Александрыча наезжать. Но я ему сразу поверила, потому что видела, как они с Зиновием на крышу лазили.
      — Горы растут на глазах последние сорок минут, — терпеливо повторил Дед. — Кроме того, с востока к заливу проходит открытый тектонический разлом. Среди нас нет спеца, но сомневаться не приходится. Налицо видимость мощной вулканической деятельности. Если Оно и не добралось до Питера, то помощи оттуда нам ждать явно не стоит. Коммуникации перерезаны, на горизонте плотная завеса дыма... Я бы назвал это выбросом вулканического пепла...
      — Земля постоянно дрожит... — шепотом добавил кто-то.
      — Да откуда здесь вулканы? — снова не поверили мужики.
      — Простите, но вулканы не могут вырасти за сорок минут! — пошел в атаку депутат. — Вулканичекий выброс должен сопровождаться запахом серы, а уж никак не кофе и не ванилина...
      — Я сказал «видимость вулканической деятельности», — невозмутимо поправил Дед. — Я тоже не верю, что в полутора часах от Питера внезапно выросли Гималаи.
      — Тогда что? Что это?.. — нервно выдохнул Валентин.
      — Иллюзия. Мистификация. Уместно сравнение с панорамой Бородинского сражения. На переднем плане все реально, даже более чем... Каким образом это осуществляется, я не понимаю.
      — Кино... — пробормотал сержант Комаров.
      — Я бы сказал — интерактивное кино, — хмыкнул доктор Белкин. — Аттракцион с трупами и сумасшедшими.
      Снова загомонили все разом, Деду пришлось ждать.
      — От жары скоро все свихнемся! За бутылку вина подрались...
      — Все равно тех, кто взбесился, следует изолировать!
      — У нас дети маленькие!
      — Если вы сейчас выгоните на улицу старушек, завтра придет ваш черед, — перекрикивая остальных, надрывался Дед. — Нельзя допускать самосуд. Мы обязаны создать организацию...
      — С какой стати не выгонять? Поить их и кормить? — усомнился незнакомый мне низкий голос.
      — Старушек?! — зарычал Комаров. — Этого борова вы старушкой обозвали?
      Очевидно, он имел в виду Жана Сергеевича. Мне Даже за Жана стало обидно немного; он скорее не на борова, а на медведя походил. И вообще. Несмотря на блатной апломб, он внешне мужчина довольно интересный. Он даже прикованный к батарее не унижался. Не сюсюкал и ни о чем не просил. Совершенно внезапно для себя я пришла к выводу, что именно такой тип мужчин мне и нравится. Нелепее мысли в тот момент мне прийти в голову не могло. Наверное — перегрелась или тоже помаленьку начала терять рассудок
      Точнее — Жан мог бы понравиться, если бы Эличка не выросла слепошарой инвалидкой. Тут уж ничего не попишешь, что выросло — то выросло, наш удел — узкоплечий, вечно рефлексирующий, хлюпающий носом Зиновий, и то ненадолго. Это пока он прыщи давит и умничает в математической школе, а годик-другой пройдет, и — привет дачным подружкам! Захомутает слюнявого мальчика грудастая, и самое главное — прямоногая студентка, без всяких кифозов, близорукости, хромоты, веснушек и прочих прелестей! Поймает Зинкин сопливый нос своими грудищами, прижмет нашего математика в тихом месте к стенке, и все его прыщики мигом сойдут на нет...
      И до того мне себя жалко стало, еще и про маму вспомнила, что чуть белугой не разревелась. Стою, как шизанутая, хнычу жалобно, коленка ноет все сильнее, дышать тяжело, и сама себя уговариваю, что плакать нельзя.
      Потому что не будет у Зинки никакой грудастой и длинноногой. Никого у него, кроме меня, не будет, да и то не факт. Я Деду верила.
      Страшно далеки мы от мира, где царят длинноногие блондинки, ха-ха-ха!
      Мужики еще долго совещались, но тут меня позвали помочь с перевязкой. В подвале тусовалось несколько раненых; раны, кстати, заживали замечательно. Я рвала на куски последние простыни и думала о словах сержанта Комарова. Если раньше я сомневалась, то теперь всякие сомнения растаяли.
      А на маму я смотреть в бинокль не хотела. Скорее всего, это вовсе не мама. Не потому, что я деревянная, а совсем наоборот. Помогать надо, за ранеными ухаживать порядок наводить, спать всех уложить кудато. Я слышала, как дура Маркеловна кому-то сказала, что я деревяшка. Это потому, что мамочка и Жора не вернулись с озера, а Валентин их видел в бинокль.
      Они там, на озере, далеко, рядом с другими. На озеpe рыбачили не только мама с Жорой, плавали на лодке еще соседи, а на другом берегу туристы разбили целый палаточный городок. Валентин их рассмотрел в бинокль, потом он давал бинокль другим, Деду и сержанту милиции. Я слышала, как они шептались, говорили, чтобы оптику не давать ко мне в руки. Дед заволновался, что мне плохо станет, если я мертвую маму увижу. Зря он волновался, я даже смотреть туда не хочу, я и так все знаю.
      Они там, под водой, вместе с лодкой. Я не верю, что они умерли по-настоящему. То есть я бы верила, если бы они утонули в настоящей воде. А они не утонули, они провалились, как древние мухи в янтарь. Если с водой случилась такая беда, то почему я должна считать маму мертвой?
      Дед очень умный, он предложил добывать воду из ржавых веток, и воду сумели добыть, уже когда никто не верил. Так же будет и с моей мамой. Когда все перестанут верить, кто-нибудь придумает способ вытащить ее из озера.
      Очень может быть, что Лексей Лександрыч вырвет эту страничку из нашего общего дневника, чтобы случайно не прочли другие. Мы договорились писать только факты, и никаких личных переживаний, а я написала про маму. Я бы не стала писать, но Тамара обозвала меня деревяшкой. А я вовсе не деревянная. Мы хоть в церковь и не ходим, зато побольше других некоторых понимаем, как жить среди людей следует. Христос сказал, что мертвые позаботятся о мертвых, как-то так, я точно не помню.
      Это значит, что живые должны спасать живых.
      Тамара Маркеловна считает, что я должна кататься по земле и непрерывно выть. А я не хочу кататься и выть, но я вовсе не холодная. У меня внутри словно перегорела деталь, отвечающая за торможение. Я должна непрерывно двигаться, чтобы не сойти с ума. Так даже лучше, работы в доме оказалось полно. Если я замираю, то начинаю задыхаться; я даже не сплю почти эти дни. Когда всех разместили в подвале, и одеял хватило, и лекарств всяких, и когда еду в кладовке заперли (это я предложила!), я тогда напросилась на разведку, потому что сидеть на месте не могла.
      Внезапно отупевшую Эличку посетило небольшое откровение. Я словно посмотрела на себя со стороны и ужаснулась. Зловредный, истекающий сарказмом, хромоногий гном, вот кто я.
      Кто дал мне право поносить несчастную Маркеловну, пусть она трижды меня ненавидит? Что со мной вообще происходит, откуда столько желчи? Я себя не узнавала.
      Я многих не узнаю.
      У людей сдвигаются лица, особенно у пожилых. В первый день это происходило медленно, почти незаметно, а сегодня — гораздо быстрее. И не только лица. Плечи, ноги.
      Но и это не так страшно. Фразы, интонации, вот что незнакомо. Кто-то кинул клич собраться и вышвырнуть молдаван из пионерского лагеря. Идею поддержали общим ревом, отправились наверх за ножами. Они всерьез собирались резать людей. Там случилась стрельба, погибли люди, но не это меня ужаснуло.
      Никто об этом не вспоминает, никто не переживает. Мы привыкаем к убийствам.
      Зиновий не ошибся, многие теряют индивидуальность. Они становятся похожи друг на друга, как...
      злобные псы. Нападения на соседний коттедж удалось избежать только потому, что переключились на белого медведя. Медведь убежал, затем накатила волна, идея вылазки подзабылась... Это невозможно не заметить. Обострения нарастают или стихают рывками, после каждой стеклянной волны.
      Эти волны — как выключатели ненависти.
      Обострения нетерпимости. Ненависть. Иногда они готовы перегрызть друг дружке горло, и не за воду, а просто так.
      Чаще вспышки случаются перед тем, как накатывает стекло. Дед называет это всплесками нестабильной материи, хотя непонятно, откуда эта самая материя взялась и почему вдруг стала нестабильной.
      Вот что я думаю. Я ведь не деревяшка, я еще могу думать. Я думаю — а вдруг это мы сами вызываем нестабильность? Может быть, начинается все наоборот, просто у науки недостает данных? Может быть, не материя вскипает, а люди своей ненавистью вызывают всплески?
      В таком случае у нас не очень много шансов.
      Скоро мы перестанем разговаривать, а ведь основа цивилизации — это речь. Мы перестанем разговаривать не потому, что забудем слова.
      Похоже, у нас изменятся рты.

16

ДЕДУШКА СТАРЫЙ, ЕМУ ВСЕ РАВНО...

 
      Мне не все равно. Ученому, пусть он так и не стал Келдышем, ха-ха, никогда не бывает все равно.
      Среда обитания, в которой не хватает тысяч компонентов — растений и животных. Среда обитания, в которой люди явно лишние, поскольку не способны протянуть больше недели.
      Забыл отметить. Еще двое ушли вчера вечером. Супруги Киреевы. Роман Киреев мне нравился, тихий толковый парень. С виду скромный, а заведует большим торговым центром, из тех, где арендуют площадки иностранные бутики. Будет правильнее сказать заведовал. Начиная с воскресенья следует употреблять лишь прошедшее время. Все, что мы когда-то делали, потеряло смысл. Я попытался убедить в этом Киреева, когда он подошел попрощаться.
      — Вашего магазина, скорее всего, не существует, — предупредил я. — Нет ни покупателей, ни продавцов.
      — Дело не в магазине, нам надо дозвониться на Украину, убедиться, что с детьми все в порядке, — Киреев небрежно улыбнулся и продолжал навьючивать велосипед, затем ушел в сарай.
      Мы стояли во дворе его дачи, под навесом, дом одиннадцать по Березовой. Я обмакнул в бутылку с варевом платок и обмотал голову. Разило от меня гадко, но мозг следовало защищать. Варево из ржавой проволоки лишь в первые часы вызывало тошноту, потом к нему привыкаешь... Супруга Киреева тщательно заперла окна и двери, подергала замки. В последний момент она обнаружила, что забыла спрятать в гараж барбекю. Пришлось ей снова отодвигать тяжелые ворота. Стальные створки упорно разворачивались на петлях, не желали смыкаться. В другое время я бы бросился на помощь, но в новом, раскаленном мире я предпочитал экономить силы.
      Я и так сделал для них слишком много, хоть Киреевы этого и не ценили. Приперся по жаре, прислушиваваясь к колебаниям почвы, дергаясь от каждой тени, всматриваясь в каждое темное пятно на земле. После событий в пионерлагере мы не выходили из подвала без бутылки с зажигательной смесью. Мы — я имею в виду нашу, так сказать, коммуну. Создать «молотовский коктейль» оказалось делом несложным, у Жорки гараже нашелся бензин, чудом оставшийся жидким. Главное — поджигать и кидать, не раздумывая, при малейшем признаке черного люка. Двоим бутылки спасли жизнь...
      Семейный «форд» Киреевых, с распахнутыми дверцами, с окаменевшим топливом в баке походил на грустного жука с оборванными крыльями.
      — Вы надеетесь, что за пределами поселка обретете безопасность? — Я чувствовал себя полным идиотом, уговаривая людей не бросаться в петлю. Над нами сияли незнакомые звезды, на севере занимался сиреневый рассвет. За моей спиной, у штакетника, собралась небольшая толпа. Женщины настороженно поглядывали в сторону леса, у многих в руках поблескивали бутылки, заткнутые паклей.
      — Там не безопаснее, но я не намерен ждать у моря погоды, — буркнул Киреев. — Я обещаю, что найду машину и вернусь за вами.
      Кажется, он так и не понял, что произошло с горючим.
      — Хорошо, но вы могли бы пойти на разведку один, — попытался я зайти с другого конца. — Пусть ваша жена пока побудет здесь...
      — Я его одного не отпущу! — категорически заявила Киреева.
      — Но вам же будет спокойнее, если она переждет в компании с соседями... — Я снова апеллировал к мужчине.
      — А вам-то что за дело до моей жены? — уже с явной злобой проворчал Киреев.
      Он выкатил велосипед, подождал, пока я выйду за ограду, и тщательно запер ворота. Жена светила ему фонариком. Несмотря на ужас нашего положения, на немыслимое пекло, в ту минуту мне стало смешно. Я совершенно четко знал, что не пройдет и часа как либо наша «поисковая партия», либо конкуренты вскроют дачу Киреевых, перевернут все вверх в поисках воды и пищи.
      — Вы правы, я чужой для вас человек, — по возможности миролюбиво произнес я. — Но мы могли бы вместе сходить к Белому, посмотреть, что там случилось, а уж потом...
      — «Потом» не будет! — осадил меня Киреев, — Потом вас запрут в душегубки и развеют пеплом!
      Я не мог придумать, как втолковать великому менеджеру Кирееву, что на свете есть люди, которых заботят чужие жизни. В том числе и жизнь его супруги.
      Особенно жизнь его супруги. Но не мог же я намекнуть Кирееву, что меня особо заботят женщины детородного возраста. Этот великий менеджер, пожалуй, прибил бы меня велосипедом.
      — Отстаньте от него, вы, паникер! — осадили меня издалека наши подвальные «активистки». — Что пристал, дедуля? Пусть себе проваливают...
      Они все считают своим долгом прикрикнуть на сторожа, все крупные руководители, или жены руководителей, детки бесклассового советского общества... Киреевы сели на велосипеды и укатили, огоньки их фар сияли во мраке, как зрачки глубоководных рыб.
      Оба погибли, хотя проверить это мы сумели гораздо позже. Велосипеды и сумки парни обнаружили нетронутыми, буквально в километре от поселка, прямо на тропинке. Естественно, мы нашли их вещи тогда, когда сами научились ходить по лесу, За рюкзак Киреева разгорелась настоящая схватка, кого-то серьезно порезали ножом. Потому что там лежали два тетрапака сока...
      Киреевым стоило подождать сутки, вместе с нами учить обстановку и правила игры...
      Правила игры. Ненавижу подобные клише, но мальчиу подобрал удивительно верную формулировку.
      Правила игры, условия игры. Некто вполне разумный, никак не подпадающий под определение «стихийное природное явление», задал условия, согласно которым можно выжить в прелестном мирке розовых шариков. Особую пикантность ситуации придает то, что правила явно написаны не для гомо сапиенс.
      Но это так, размышления на досуге...
      Я пишу подробно для тех, кто мог бы предположить, что Дед тоже съехал. Нет уж, мы, пожалуй, повоюем, несмотря на обилие руководящего состава. Непросто быть рядовым, когда окружающие мнят себя полковниками. В нашем поселке нет рядовых, сплошные начальники. Даже Гриша — он был не рядовой водолаз, а начальник их службы, подводной очистки. В нашем поселке рядовые водолазы не живут...
      Я хотел сказать — «в их поселке». Здесь ничего моего нет, а им принадлежит все. Ведь они же не знают, да и ни к чему... Никто не догадается, с какой стати Дед нанялся охранять дачу этого бездаря Литичевского, пусть земля ему будет пухом. Ведь я когда-то, своими руками, в студенческой юности, строил этот пионерлагерь и два десятка лет с полным правом считал его своим.
      А теперь в моей стране все не мое.
      Когда мой котелок выдает проблески сознания, я размыщляю над словами доктора Белкина. Остается все меньше людей, которым можно доверять, доктор пока еще кредит доверия не исчерпал. Мы с ним, если уместно употребить революционный пафос, люди старой закалки, не то что Жан или Мартынюк, а молодежь я обсуждать и не берусь. Они сосуществовали рядом в поселке несколько лет и жили в разных плоскостях, словно не замечая присутствия друг друга на земле. Оказалось достаточно провести двое суток в общей компании, и эти двое чуть не поубивали друг друга.
      Впрочем, другие не лучше. Но водолаз с его краллей-баптисткой, приблатненные приятели Жана, у которых убило детей, еще не самый тяжелый случай. Истеричная блондинка Тамара получила бы первую премию на конкурсе по сдаче желчи государству. Депутат и Жан недолюбливают друг друга по очевидным причинам: один из них олицетворяет государство, а второй — воровские понятия. Но Тамара Маркеловна люто ненавидит и власти, и бандитов, и нас, безмозглых потребителей, не желающих ценить ее грандиозный бизнес. Меня она чуть не загрызла после моих слов, что в новых условиях деловым женщинам придется проявить совсем иные деловые качества.
      Я всего лишь выдал парочку предположений, и никаких личных выпадов. Сказал, что в новых стаях в женщинах будут цениться послушание, плодовитость и умение заговаривать кровь. Я пошутил, а она набросилась на меня под хохот Жана.
      Видимо, догадалась, что шутки кончены...
      Я сбиваюсь с мысли. Сейчас я пишу, а ребята ушли на разведку вокруг озера. Тема похода муссировалась в течение последних суток почти непрерывно. Почему-то считалось, что справа за озером, там, где сохранился узкий клин зеленого сосняка, можно найти колодец с жидкой водой. Там, на пригорке, возле старого домика лесника, по слухам, есть целых два колодца. Но для того, чтобы до них добраться, надо обойти заросли рыжей проволоки, каким-то образом пересечь цементную реку и углубиться в лес...
      Ах да, я не закончил про семейку безумцев с топором...
      Мы следили за чокнутыми Рымарями в щели окон, пока они не спустились к пирсу. Окна первого этажа мужики изнутри забили досками, на всякий случай, хотя ни один зверь в окна пока не лез. В доме Элиных родителей не осталось, кажется, ни одного целого стола или шкафа, вся древесина пошла на строительство баррикад.
      Женщины молча следили за троицей, а у меня онемели руки, так крепко я сжимал ружье. Жан Сергеевич, бандитская его физиономия, ухмылялся из своего угла. Он откровенно потешался.
      Рымари исчезли из виду всего на миг, их заслонила баня пионерского лагеря. Потом мы услышали противный металлический скрип, и через мгновение увидели тачку, как будто Рымари спрятались за банькой, а тачку толкнули вперед. Тачка, которую они прихватили в Эличкином саду, лежала, перевернутая на бок, одно колесико крутилось и скрипело. В нашем поселке теперь очень тихо, любой звук разносится на километры и царапает нервы.
      Я смотрел в бинокль на пустую тачку и думал, какие же они все-таки сволочи, что ее забрали. Я поймал себя на том, что совершенно не сочувствую Рымарям, что бы с ними там ни случилось. Мне было жаль нашу трехколесную помощницу.
      Затем я чуточку повел биноклем и разглядел мамашу Рымаря. Она сидела, прислонившись спиной к стволу дерева, и казалась вполне живой. Рассмотреть ее лицо с километрового расстояния было невозможно, но рядом совершенно точно не появлялись ни розовые шары, ни медведи. Мать Рымаря сидела к нам боком, вытянув ноги, опустив руки вдоль туловища.
      Притомившаяся старушка, ушедшая в лес за грибами.
      Наверху на чердаке дежурили художник Дмитрий и шабашник этот молоденький, Раду. Кстати сказать, с Дмитрием, в отличие от прочих эстетов нашего поселка, вполне можно найти общий язык. Парни наблюдали побег Рымарей сверху. Дима даже спросил меня, не пуститься ли вдогонку и не отбить ли у придурков нашу коллективную тачку. Но мне очень не хотелось кровопролития. У «придурков» имелись ножи.
      Художник спустился вниз попить. Его обступили наши женщины, и минуту спустя все уже знали об исчезновении ренегатов. А еще спустя минуту началось брожение. Сестрички-старушенции Кира и Лида защебетали, что, возможно, мать Рымаря ранена, и ее необходимо вытащить. Раду тоже склонялся к идее «все за одного». Жан хихикал у себя в углу.
      Да, я забыл упомянуть. Он ведь еще вечером устроил драку, но не из-за воды. Он сцепился с депутатом, якобы тот поцарапал его «мерседес». Конечно, дело, не в «мерседесе»... Кончилось дело тем, что сержант Нильс, уходя, приковал Жана Сергеевича наручниками к радиатору, а ключи оставил мне. На всякий пожарный случай, вдруг не судьба вернуться живым. Хотя отправились они недалеко, изучить последние два дома у шлагбаума.
      Таким образом, я стал личным врагом Жана Сергеевича.
      Ладно, опять сбился... Они отправились втроем за мамашей Рымаря: художник Дима, Раду и Лидия, мадам в газетной панамке, одна из той породы активисток, которым до всего есть дело. Она заявила, что мамашу Рымаря не оставит, поскольку та — хорошая приятельница ее матери. Более того, ежели мужчины испугаются, то пойдет к озеру одна, пусть нам всем будет стыдно. Лидия соорудила из газеты новую панамку, подхватила зачем-то лыжную палку и возглавила экспедицию. Она двинула идею, что я, «бесчувственный ирод», просто не доглядел, упустил главное.
      Ведь у мамаши Рымаря от зноя мог случиться сердечный приступ, а подлые дети ушли дальше, бросив старушку на произвол судьбы.
      Они отправились втроем. Я следил в бинокль, не отрываясь. Остальные наши, кроме каторжанина Жана Сергеевича, тоже высыпали на крыльцо.
      С ребятами ничего плохого не случилось. Правда, с сердцем стало плохо самой Лиде, и Раду пришлось ее везти обратно в тачке. Они вернулись молчаливые и белые. Старуха продолжала сидеть под деревом, очень ровно, опустив руки по швам.
      — Ну что? — закричали наши тетки. — Что с ней? Почему вы ее не забрали? Она жива?
      Дмитрий и Раду молча выгрузили Лиду, молча поднялись на чердак. Позже Лидия очухалась, приняла валериану и рассказала. Хотя рассказывать особо было нечего.
      Мамашу Рымаря забрать не представлялось возможным. Она стала пустая внутри. Снаружи все в ажуре, ни дырок, ни ранений, и одежда целая, но стоит прикоснуться — кожа ломается и крошится, как бумага. Кто-то скушал старушку изнутри, буквально за несколько секунд.
      От ее взрослых детей не осталось и следов. На земле валялись топорик, нож и рюкзачок с вещами.
      Лидия до сих пор считает, что Рымари сбежали, бросив мать на произвол судьбы. Кому так удобнее, разделяют ее мнение. Лично я уверен, что сбежать никто из этой троицы не сумел. Поэтому мы с Зиновием спланировали поход к Белому озеру другой дорогой, через лес из ржавой проволоки. По крайней мере, там наши парни уже побывали. Вполне можно пробраться между ветвей.
      Пусть Лидия выдумывает любые сказки, пусть наивные облизываются, созерцая скромный уголок соснового бора на пригорке. Лично я уверен, что это приманка. Оно не разумно, но ведь и лисицу, водящую за нос охотников, нельзя назвать разумной.
      — Чужой бог в гостях у нашего, хе, — выдвинул теорию хирург Белкин, когда мы дежурили с ним на чердаке. — Как вам такая идея, Алексей Александрович? Наш бог пригласил в гости приятеля, просто. И предложил ему попробовать. На небольшом кусочке суши переделать по-своему. Проверить решил, а вдруг так будет лучше? Красивее, что ли... Милое дело, да.
      — В таком случае, «наш» бог должен был давно заметить, что нам нисколько не лучше от его экспериментов, — отозвался я.
      — Эх, Алексей Александрович, в речах ваших сразу проступает атеистическая молодость, — хмыкнул Белкин. — Пролистайте священные книги, жития... Вы нигде не найдете, что. Что нас мечтают облагодетельствовать...
      Белкин показал мне шрам. Он сказал, что поделиться может только со мной, даже супруге сообщить пока не отваживается. У него справа на боку внушительный рубец, полученный еще в армии. Такие украшения не заживают всю жизнь.
      Шрам доктора заживает.
      Воздух, сказал Белкин, других предположений нет. Мы едим консервы и пьем из закрытых источников. Посему — только воздух...
      — Вы хотите сказать, что здешний климат нас оздоровит? — усомнился я. — У всех глаза, как у кролей.
      Мы сидели в темноте, используя для освещения тряпочку, полузатопленную в банке с растительным маслом. Почему-то масло не каменело. Свечки все за» кончились. Мы наблюдали за небом, за тем, как рыжая проволока пожирает остатки березовой рощицы за жутковатой игрой теней среди серых «поганок». Дежурства придумал сержант Саша. Всем здравомыслящим людям было понятно, что тимуровские затеи на чердаке ни к чему не приведут, но лучше играть в военное положение, чем в полный бардак.
      Левая половина поселка перемолота серой заразой, справа наползают рыжие заросли с люками, а жалкий клин привычной, но засохшей земли зарастает липким паркетом.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24