Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Фон Карстен - Доминион

ModernLib.Net / Фэнтези / Сэвил Стивен / Доминион - Чтение (стр. 6)
Автор: Сэвил Стивен
Жанр: Фэнтези
Серия: Фон Карстен

 

 


      Но я не дурак. Эта власть поглотит меня. Я пока не могу надеяться вместить ее, только не в нынешнем состоянии. Мудрец знает свои пределы и меряет ими свои амбиции. Мне мои известны. Я не могу тягаться с создателем этой книги или темной мудростью, переданной им. Пока нет, но я стану… стану…
      — Я верю тебе, — сказал Скеллан и не соврал.
      — И все же ты понятия не имеешь, что видишь перед собой. Вера слепа. Так вот, мой слепой друг, позволь открыть тебе глаза. Эти заклинания сотворены первым и величайшим некромантом, самим верховным владыкой мертвых. Теперь понимаешь?
      — Нагаш, — с шипением процедил Скеллан сквозь стиснутые зубы имя эфемерное, как дыхание умирающего, растворяющееся в огне лихорадки.
      — Нагаш, — согласился Маннфред. — С этой силой я мог бы править миром живущих, превращая его в землю мертвецов. С этой силой я стал бы непобедим. Однако с этой силой я обрек бы себя, отказался бы от того, что называю своей душой, и стал им.Я видел, как действует его магия, видел ловушки, сплетенные из чар, затягивающие читающего все глубже и глубже во тьму, в тот кромешный мрак, из которого уже не выбраться. Ради всей силы и власти мира я не принесу себя в жертву.
      — У нас нет души. Мы пусты.
      — Ты в это веришь? Ты чувствуешь себя пустым?
      Скеллан не нашел ответа. Он снова поправил угли, размышляя. Сила отомстить, сила владеть Империей человеческих отбросов — вот она, перед ним, только руку протяни. Но рука не поднималась.
      Как бы ему ни хотелось, он не мог принять дары, сулимые книгой.
      — Тогда книга бесполезна, — проговорил он, тыча веткой в самое сердце пламени.
      — Сегодня — да, но кто знает, что принесет завтра? Наши пути сейчас расходятся, но, не сомневаюсь, они сойдутся снова. В сумерках я покину тебя. — Он поднял руку, словно отсекая все возражения. — Я должен пойти по этой дороге один. Но мне понадобится твоя помощь. Мне нужны глаза и уши при дворе графа-вампира, чтобы, когда придет время, я мог потребовать то, что принадлежит мне по праву.
      — Я буду твоим шпионом?
      — Не только моим шпионом, а чем-то большим. Новому графу нужны друзья, и я хочу, чтобы ты стал одним из них. Хочу, чтобы ты с ним сблизился, сблизился настолько, чтобы лелеять его неуверенность и подстегивать его эгоизм. Мы охотились вместе, Скеллан. Я знаю тебя не хуже, чем собственных братьев. Сыграй на своих сильных сторонах, сделайся необходимым — и стая запляшет под твою дудку.
      — А что помешает мне отвернуться от тебя, воспользоваться приобретенным влиянием, предать всех фон Карштайнов и самому завладеть стаей? Они знают меня. Мы вместе сражались. Они охотились со мной, но, кроме того, они боятся меня, потому что я лишен их слабостей.
      — И все же тебя взяли в плен, а они бежали, свободные. Ты лишен их слабостей, но у тебя, поверь, есть собственные. Что помешает тебе захватить власть в стае? Две вещи: во-первых, уверенность и твердое знание, что, когда я вернусь из Земель Мертвых, тебе придется встретиться со мной. Я не страдаю угрызениями совести, когда убиваю, чтобы добыть то, что я хочу, даже если я когда-то охотился бок о бок с жертвой. Во-вторых, страх, который будет глодать тебя, страх, что я, вернувшись, буду не толькоМаннфредом, которого ты знаешь. Этого достаточно. Стань моим орудием при дворе Кровавого Графа. Будь голосом в ночи, доводящим моих врагов до безумия, — или будь моим врагом. Выбор за тобой, Скеллан.

Глава 7
При дворе Кровавого Графа

       Дракенхоф, Сильвания
       Умирающий свет, исход осени, 2056
 
      Конрад фон Карштайн окружил себя подхалимами и дураками и знал это, но его стремление к пошлой лести и похвалам перевесило потребность в откровенности. Для этого у него имелись Йерек и гамайя. А для всего остального были тупые лизоблюды с раздвоенными языками.
      Он представлял сущность битвы, осознавал потребность в мудрых советах и правдолюбцах. Он знал, что нужна сила и нужна хитрость, но яснее всего граф понимал, что он один и никому нельзя доверять.
      Он видел, как люди умирают, — и сам убивал их. Таков естественный порядок: волки режут ягнят. Так всегда было, и так всегда будет. Философия эта проста, но простота не делает ее менее значимой. Конрад как никто другой понимал, что различие между жизнью и смертью состоит всего в одном ударе сердца. Он понимал, что остальные свергли бы его, если бы могли, если бы хоть на миг увидели, что он — ягненок. Такова природа зверя: выживает сильнейший, заставляя слабых кланяться и пресмыкаться перед ним.
      Гуляя по коридорам замка, Конрад чувствовал, как ворочается в нем страх. Здесь все напоминало о его наследии, о том, кто он и что он. Портреты Влада и Изабеллы висели оскверненные, исполосованные ножами, в погнутых золоченых рамах. Галерея превращенных в лохмотья холстов насмехалась над мертвыми. Конрад не гордился тем, что он потомок Влада. Влад потерпел поражение. Он пал жертвой одной из главных человеческих слабостей: любви. Это его и сгубило. Конрад такого не допустит. Это единственное обещание, которое он дал себе. Он не потерпит неудачи.
      Страх полезен, он дает силы человеку, в сердце которого поселился. Странная, но правда. Он часто слышал, как другие называют страх слабостью, и каждый раз ловил себя на том, что считает говорящего дураком. Отсутствие страха так же летально, как, скажем, паника или самоуверенность. Паника подрубает бойца, размягчает мускулы воина, а самоуверенность влечет за собой беспечность. Нет, не важно, что там твердят другие, глупо стыдиться страха.
      Конрад вгляделся в сгнивший лик своего прародителя, обрамленный расщепленной рамой. Нож рассек холст яростным крестом, разбив изображение на четыре ломаных ромба. Тщеславный Влад окружил себя своими подобиями, чтобы масляные краски напоминали ему о его существовании. Звери внутри них не были похожи друг на друга. Влад носил свою холодную надменность, как саван, как защитный экран, но в конце концов, столкнувшись с насмешками обычного смертного, поддался гневу, и гнев этот стал его погибелью. Мертвый граф забыл простой урок страха. Сохрани он хотя бы унцию страха для своего врага, то никогда не пал бы от руки верховного теогониста. Главный грех Влада состоял в том, что он поверил в свое бессмертие. К этому его привело тщеславие. Он позволил себе поверить, что он особенный.
      И забыл одну истину: даже мертвый может умереть, и такой смерти стоит бояться.
      Конрад отвернулся от портрета и продолжил в одиночестве обходить древний замок.
      Здесь, конечно, жили призраки, задержавшиеся надолго воспоминания. Ему чудился смех подданных Влада, эхом проносящийся по покоям, но, распахивая двери, Конрад обнаруживал лишь пустую комнату и пыль — много пыли. Женское хихиканье и похотливые возгласы распалившихся мужчин обращались в ничто, стоило только закрыть створки и отправиться дальше.
      Да, он был один, но истинного одиночества не ведал. Призраки побежденных метались по старому замку, верные камням, которые называли домом. Конечно, почти постоянно рядом сновали и люди, слуги и льстецы, готовые кланяться и потакать всем капризам хозяина.
      Любопытное получалось раздвоение. Конрад страстно желал того самого общества, в котором чувствовал себя таким одиноким и заброшенным.
      А потом еще этот скот со своими жалкими проблемами. Они кишат, как вши в волосах оборванца, пресмыкаются, ищут в нем свое спасение.
      А он не спаситель. Ни для кого.
      Итак, пока они молят о милости и взывают к его мудрости, чтобы урегулировать права на спорные земли и пастбища, или просят возмещения убытков от глупых краж хлеба и молока, он чувствует, как медленно сходит с ума. Ему плевать на них и их заботы. Они — скот. Они существуют, чтобы ими питаться.
      Почему Влад считал, что на них стоит тратить время, Конрад понятия не имел. Возможно, мертвого графа развлекала игра в хозяина и властелина? Конрад не находил подобные забавы увлекательными, по крайней мере, когда они требовали его непосредственного участия. Смена правил игры дает некоторые интересные возможности. Импровизация — вот секрет увеселения. Многих просителей он просто бросал волкам, не заботясь, обидчики они или оскорбленная сторона. Их смерти оборачивались чистым посмешищем. Они падали на колени, умоляли, рыдали, некоторые даже пытались сопротивляться, но куда их голым рукам до волчьих клыков. Парочку жертв он спас и передал некромантам для опытов. Да, он преподаст скоту урок не беспокоить его мелочами.
      Конрад наслаждался своей репутацией жестокого графа, даже сам пестовал ее: это ставило людское отребье на место и ясно давало понять родне, кто тут главный.
      Конрад спустился по мраморной лестнице и прошел по главному залу, набитому кающимися грешниками, не обращая внимания на мольбы и тянущиеся руки, старающиеся прикоснуться к нему. Он пребывал не в том настроении, чтобы нюхать немытый скот, — они воняли, весь дом пропах испарениями грязных тел. Посреди зала Конрад остановился, представляя себе вспыхнувший тут пожар и объятый пламенем, сгорающий дотла скот. Что там говорят об очищающем огне? Улыбаясь, граф продолжил путь.
      Комната, которую он искал, была сокрыта глубоко в недрах старого замка, под погребами и темницами, даже под склепами. Когда-то, возможно, здесь располагалась сокровищница, во теперь покои стали своего рода галереей ужаса. Тридцать отрубленных голов в различной степени разложения торчали на воткнутых в землю, по три в ряд, кольях. Конрад знал тут всех — знал настолько хорошо, чтобы собственноручно убить их. Годами собиралась эта коллекция трофеев — голов тех, кто подвел его. Ему приносило мрачное удовлетворение осознание того, что в смерти они принадлежат ему.
      Он заглядывал в эту каморку регулярно, делясь с молчаливой публикой своими мыслями, раскладывая идеи по полочкам, ища изъяны в ходе рассуждений. Проговаривание вслух помогало, и выступать перед слушателями было легче.
      Только вот недавно они начали отвечать.
      Сперва это было слово или два, он даже сомневался, что вообще слышал что-то. Однако несколько коротких слов вскоре переросли в целые фразы. Конрад отмахивался от шепотков «убийца» и «изверг», но невольно внимал беседам голов об изменах и предательстве.
      — Все еще жив? — прошипел голос Йоханнеса Шафера.
      — Да, — ответил Конрад, прикрывая дверь.
      — Удивительно, — усмехнулся череп Бернхольдта Брехта. Брехт находился тут дольше всех, его гладкая, опаленная отнявшим у вампира жизнь пламенем кожа натянулась, как на барабане. — Мы тут, внизу, кое-что слышим, знаешь ли.
      — Ты запер нас во тьме, но мы все еще слышим шепот.
      Голоса сливались в безумный хор, слова переплетались, звуки, перемешивающиеся друг с другом, были хрупки и неотчетливы. Конрад едва разбирал их.
      — Мы знаем самые страшные тайны тех, кто рядом с тобой.
      — Ты окружил себя людьми, говорящими то, что ты хочешь слышать, но за твоей спиной они строят козни, планируют твое свержение.
      — Ты слишком доверяешь тем, кто твердит то, что ты от них ждешь, и никто не дает тебе хороших советов. Ты любишь подхалимов и не обращаешь внимания на преданных служак. Это приблизит твой конец.
      — Не задирай нос, мертвец. Скоро ты станешь таким же, как мы, тебя насадят на кол и оставят гнить, и Морр заберет твою душу.
      — Уже забрал, — произнес Конрад без всякой иронии в голосе.
      — Нет, твоя душа бредет по длинной темной дороге в поисках покоя. Она обречена на вечные муки, поймана в капкан меж явью и сном. Отдыха не будет ни убийце в тебе, ни мальчишке, ни мужчине. Твоя душа чахнет. Ребенок, которым ты был, горит. Мужчина, которым ты был, горит. Это не кончится никогда. Пожар не погаснет. Он поглощает все, чем ты был, и все, чем ты мог бы стать.
      Голоса так торопились сказать свое, что сталкивающиеся друг с другом слова, протискиваясь сквозь частое сито Морра, слились в один голос помешанного, словно и не исходили из разных ртов.
      — Вас нет. Думаете, я этого не знаю? Вы все в моей голове.
      — А ты — во всех наших.
      — Во всех наших.
      — Да. Во всех наших.
      — Если мы в твоей голове, наши слова должны быть правдой, в которую ты веришь. Добро пожаловать в свою истину, Конрад. Добро пожаловать в правду, осужденная на адский огонь душа, не будет тебе покоя, когда отправят тебя на путь твой. О нет. Не будет тебе покоя, когда нож в ночи вырежет твое гнилое сердце и скормит его тебе. Не будет тебе покоя. Не верь никому, даже самым близким. О нет, в земле слепцов — кто увидит невидимую угрозу? Кто вспомнит тебя, когда ты исчезнешь и превратишься в пыль? Они вертятся вокруг тебя, они ищут твои слабости, и они найдут их. Найдут, потому что ты слаб.
      — Я не слаб. — Конрад резко сорвал с пики голову и швырнул ее на пол. Череп покатился кувырком.
      Остальные рассмеялись. Чудовищный, издевательский звук едва не оглушил графа.
      Он яростно пнул голову, шмякнувшуюся о влажную каменную стену, и зашагал вдоль ряда, готовый ударить любого, кто осмелится уколоть его.
      — Он будет первым, — заявила последняя голова.
      — Кто?
      — Он — Золотой, он тот, кто сияет ярче всех, он тот, кто горит. Весь блеск — фокус, чтобы сбить с толку недоумков. Верить ему — значит умереть.
      Конрад мерил шагами крохотное пространство, стиснув виски, словно пытаясь очистить сознание, привести в порядок мысли. Никогда еще головы не подводили его, так что их совет было не так-то просто отвергнуть.
      — Как я узнаю?
      — Посмотри в зеркало и увидишь ложь, отраженную в стекле.
      Конрад горько рассмеялся.
      — Я окружен ложью и лжецами, и никто из них не отражается в зеркалах. Что вы мудрите? Ведь невидимость — проклятие нашего племени.
      — Невидимой угрозы мудрый человек боится больше всего. Они как ты. Они слабы, и слабость движет ими. Им нельзя доверять, как змеям. Да, как змеям. Они змеи, не верь им. О нет, не верь.
      Конрад опустился на колени и поднял укатившуюся голову. Медленно и осторожно насадил он ее обратно на кол.
      — Это безумие.
      — Но это же твои мысли, не так ли? Это высказывается твой разум. Не верь никому. Вот мудрость, которую мы дарим тебе. Внемли ей. Ты должен. Она спасет тебе жизнь.
      Голоса разом смолкли.
      Говорить больше не о чем.
      Кто-то предаст его, кто-то близкий. Кто-то, кого он считает другом: Золотой.
      Конрад прошел вдоль застывших лиц, изучая их одно за другим.
      Молчание.
      Он тыкал в них пальцем, толкал, хватал за челюсти и пытался заставить черепа говорить, но они не издавали ни звука.
      Они уже поделились своей мудростью.
      Графу хотелось бы отмахнуться от их слов, но как? Они знали то, чего не могли знать. Они знали то, чего не знал он.
      И все же разговор состоялся.
      Он побыл немного в тишине, обдумывая сказанное головами. Фокус невелик. Все власти предержащие окружают себя честолюбивыми и жадными советчиками. Предательство неотделимо от их сердец. Немногие, рвущиеся к власти, чисты. Речи о том, что семена краха прорастают повсюду вокруг него, это речи его собственной паранойи, сеющей зерна сомнения.
      Но даже у параноика могут быть объективные причины бояться ближних своих.
      Он не единственный наследник фон Карштайна, но пока он пользуется поддержкой, дающей ему достаточно сил, чтобы отсекать исходящую от других угрозу.
      Но власть эта не продлится вечно. Он был бы круглым дураком, если бы полагал иначе. Преданность переменчива. Людей можно покупать и продавать.
      Он затеял долгую игру. Власть нужно укреплять, стать бесспорным хозяином всех вампиров.
      Пока живы остальные, всегда существует угроза захвата трона. Они сильны, они сильнейшие из оставшихся потомков Влада. Они фон Карштайны. Наследие порченой крови Влада струится в их венах. Ирония в том, что ему необходимо укреплять силы своего народа, но паранойя велит вырывать чужие сердца ради спасения своей шкуры. Выпади им шанс, они убьют его. Он это знал. И не собирался давать соперникам этот шанс.
      Итак, прежде чем игра завершится, ему придется разобраться с ними.
      Вот единственное разумное решение.
      Конрад покинул комнату с головами. Константина он нашел в библиотеке. В прошлой жизни вампир был ученым, великолепно разбирающимся в истории Старого Света.
      — Как дела?
      — Идут, — отозвался Константин, почесывая затылок замаранными чернилами пальцами.
      На столе перед ним лежали бумаги.
      Конрад уселся на стул возле первого из своих отпрысков. С Константином его связывали прочные узы, он испытывал к юноше почти отеческие чувства и, как любой отец, питал большие надежды. Переплетя пальцы, Конрад с притворным интересом уставился на покрытые письменами документы.
      Новая библиотека была лишь малой частью наследства Конрада, но частью жизненно важной. Со знанием приходит сила. Окружая себя великими знаниями, собранными со всех четырех концов света, Конрад рассчитывал обезопасить свою власть. Он страдал при мысли о том богатейшем знании, которое его предшественник потерял по собственной глупости. Несомненно, проклятые сигмариты сожгли все, и гений Нагаша утрачен навеки. Скверно и тошно. Одним-единственным заклинанием Влад поднял из грязи войско. А что сделал бы он, Конрад, будь в его распоряжении такая сила? Вот и еще один грех Влада: ему недоставало воображения. Имеющейся силе надо давать волю.
      — Вижу, ты продвигаешься. — Конрад обвел рукой разбросанные бумаги.
      — На составление перечня всего этого уйдет две жизни, — буркнул ученый, но потом, кажется, вспомнил, что его мир изменился, дав ему достаточно времени, чтобы прочитать все книги в этой обширнейшей библиотеке, и даже больше. — Полагаю, тебя в основном интересует история?
      Трудами Константина в том, что касалось магии и древних знаний, библиотека Конрада могла конкурировать с любым домом науки в любой точке мира. История была личным вкладом Конрада. С помощью ученого новая версия его жизни угнездилась в истории Старого Света. И не важно, что это ложь, со временем она неразрывно срастется с правдой. Конрад мог создать собственную династию, проследить свой род до самого Вашанеша, первого великого вампира, и люди поверят в вымышленные истории, которые станут канонической истиной. Да, знание удивительно — оно текуче, податливо.
      Конрад изучал историю со страстью не меньшей, чем могли бы внушить отец, мать и обстоятельства любому юному отпрыску аристократов, — не годится быть невеждой среди равных себе. Он знал об эпидемиях и войнах, о победах духа и черных днях, когда все, казалось, подходило к концу. Даты и подробности утратили ясность, но это было не важно. С Константином он потихоньку переписывал мир, страница за страницей.
      — А… э… другие темы?
      Конрад не обладал даром постигать сокровенное, хотя оно, конечно, восхищало его. От таких, как Константин, наделенных природной хваткой, он хотел узнать все, что можно, но чем больше они объясняли, тем меньше он понимал.
      — В обработанных документах упоминается Иммолай Фей. Она благодарна тебе за это, мой господин, и надеется, когда придет время, отплатить за доверие.
      Опять это слово: «доверие».
      — Конечно, ничто в этом мире не дается даром, Константин. Ей известно, что я ожидаю кое-чего в обмен на свою щедрость. Придет день, когда я потребую плату, какой бы она ни была. И доверие тут ни при чем. Я приказываю ей: хозяин — служанке. Скажи, Константин, а в наших отношениях присутствует доверие?
      — Господин?
      — Ты веришь мне, и, кстати, следует ли мне верить тебе?
      Ученый на секунду задумался, и это понравилось Конраду. Значит, ответ не будет непроизвольным. Он не унижается перед своим господином, не кланяется верноподданнически, а оценивает все стороны их взаимоотношений. Если это не признак доверия, то, что же тогда?
      — Нет, мой господин. Боюсь, между нами очень мало, а то и вовсе нет доверия. Со свой стороны, я живу в страхе, что разочарую тебя и разделю жестокую судьбу многих других. Ты привел меня в эту жизнь, и, отбросив в сторону вопрос крови, эта жизнь — не такое уж плохое место пребывания, но в ней нет веры, а есть лишь страх. Ты же, подозреваю, жаждешь того, чего не имеешь, в данном случае — знания. Ты видишь эти бумаги и презираешь тот факт, что они ничего не значат для тебя. Ты ненавидишь слабость, таящуюся в тебе. Значит, несмотря на свою силу, ты, по крайней мере, в одном отношении ниже меня и, следовательно, намерен выжать из меня все, что можно, а потом, осушив до капли, раздавить в лепешку. Здесь нет доверия, одна горечь.
      — Ты проницателен, Константин.
      — На том стоим, милорд.
      — О, но, видишь ли, это здоровые взаимоотношения, не так ли? Мы уважаем друг друга, пусть это уважение и основано на страхе, но это взаимное уважение. Мы нужны друг другу.
      — Только однажды я стану бесполезен, — Константин взял перо и макнул его в чернильницу, стоящую рядом с раскрытой книгой, — и этот день будет днем моей смерти.
      — Тогда от тебя зависит, как сделать себя полезным, верно?
      — Я стараюсь, милорд.
      — Я хочу, чтобы ты написал балладу. Что-нибудь героическое. Хорошо иметь трубадуров, воспевающих мои победы, как ты считаешь?
      — Напишу, — согласился Константин. — Дело стоящее. Легенды о тебе станут распевать по всему миру.
      — Ты славный человек, Константин. Надеюсь, ты всегда будешь полезен мне.
      — И я надеюсь, милорд.
      Конрад отодвинул стул и поднялся, но вдруг замер, словно пораженный внезапной мыслью. Граф кивнул самому себе:
      — За вечерней трапезой ты сядешь рядом со мной во главе стола.
      — Это честь для меня, милорд.
      — Посмотрим, не сделаешь ли ты что-нибудь полезное, славный человек.
      — Как пожелаешь, милорд, хотя, может быть, это несколько… поспешно.
      — Я совершенно уверен в тебе, Константин. Ты меня не подведешь.
      Ученый торопливо зацарапал пером по листу, зачеркивая только что написанную строчку. Конрад ушел, не желая ему мешать.
 
      Пиршество само по себе было скучным занятием в отличие от банкетов, которыми он наслаждался при жизни. Гамайя отобрали в качестве основного блюда десяток счастливчиков из числа кающихся грешников. Обнаженные, они медленно истекали кровью, один за другим, наполняя густой, красной и горячей жидкостью кубки, которые передавались сидящим во главе стола. Жонглеры показывали фокусы и кувыркались, но все это давно уже набило оскомину. Конрада утомляло однообразное действо. Он лениво махнул рукой, и актеров стащили со сцены, присоединив к деликатесным яствам. Лишь их смерть вызвала на лице графа-вампира улыбку.
      — Наконец-то какое-то развлечение, — сказал он, наклоняясь к Питеру.
      Брат усмехнулся.
      — Тебя всегда было легко позабавить.
      За время, проведенное в Драквальде, Питер изменился. Все они изменились, но Питер — больше чем кто-либо другой из его извращенной пародии на семью. Он регрессировал, вел себя почти как животное и жрал так, словно каждая еда — последняя. Отвратительно.
      В лесу он затеял свою игру за власть, бросив вызов Йереку, отстаивая право самому вести вампиров к безопасности. Волк ответил на вызов — и одним ловким ударом кастрировал Питера. Сделавшись слабейшим из всех, теперь он подкрадывался к жертве в темноте, как мелкий хищник, хорек или горностай, или иной зверек, привыкший рыться в людских отбросах.
      Эммануэль, жена Питера, была чудовищем совсем иного рода. Конрад понимал, почему Питер выбрал ее. Не из-за красоты: она была скорее интересной, чем привлекательной, и черты ее лица казались слегка перекошенными. Нет, Питер обратил ее за то, какой женщиной она была. Даже сейчас смертное сияло в ней, затмевая бессмертное. С губами, рдеющими от свежей крови, и глазами, переполненными потерянными душами, в ней легко виделась женщина, бывшая при жизни очаровательной. В смерти же она стала роскошной.
      Рядом с ней располагался весьма недовольный соседством Ганс. Из них всех он, пожалуй, больше всего походил на того, кто его породил. В нем чувствовалась какая-то отчужденность, но она легко ломалась под напором его дикого темперамента.
      Йерек прятался в тени, не присоединяясь к застолью. Как всегда. Ганс не выносил Волка. Он не делал тайны из своей брезгливости — зачем Влад разделил кровь с отребьем вроде Йерека? Из издевательского почтения Йерек старался держаться как можно ближе к Гансу, раздувая угли вампирского гнева. За столом он лично прислуживал Гансу, зная, что это раздражает вампира. Конрад был уверен, что Йерек ощущает: его место в семействе под угрозой из-за последнего отпрыска Влада. А Ганс все никак не мог повзрослеть. Порой он становился совершеннейшим ребенком, избалованным шалопаем, и часто бесился, не в силах добиться своего.
      Фриц, последний из братьев, сидел рядом с Константином; если Ганс был луной, то он — солнцем. Угрюмости и задумчивости Ганса Фриц противопоставлял оживленность и болтливость. Его окружали целый выводок потомков и семь великолепных женщин, соревнующихся друг с другом за право исполнить его причудливейшие капризы. При жизни он был гедонистом, а в смерти удовлетворял любое свое желание. Любое.
      Младшие вампиры занимали скамьи у стен, насыщаясь потихоньку местным мясцом.
      — А теперь танцы, — хлопнул в ладоши Фриц. Семь его «дочерей» кинулись к центральной сцене, и их гибкие тела поплыли в текучей эротической пляске с тончайшими покрывалами — женщины танцевали для своего отца, подарившего им смерть. Фриц скрестил руки на объемистом животе и откинулся поудобнее, наслаждаясь представлением.
      Конрад тоже наблюдал за женщинами. Их провокационный танец смущал его. За спинами плясуний маячила тень его матери, неодобрительно покачивая головой и хмуря брови, вдребезги разбивая всякое возбуждение. И все же он следил, как они движутся, играя в танце короткими кривыми мечами, чьи опасные лезвия усиливали чувственность грации вампирш.
      Затаив дыхание, Конрад не отрываясь смотрел, как блеснули мечи, вспарывая кожу, а потом все кончилось — семь женщин упали на пол под восторженные аплодисменты Фрица. Когда плясуньи поднялись, к овации присоединились и остальные, и вскоре зал наполнился шумом восхищенных голосов. Конрад встал, поднял руку, призывая к тишине, и не опускал ее, пока не обрел полный контроль над толпой. Только тогда он кивнул.
      — Думаю, пришла пора вкусить иную усладу. Мы уже набили желудки свежим мясом и порадовали взгляд видом этих юных леди. Теперь же настало время заглянуть в будущее. После этого, кажется, молодой Константин желает исполнить нам балладу собственного сочинения. Но сперва — прорицатель.
      Двое из гамайя Конрада почти внесли под руки маленького чумазого человечка. За собой он тащил козла на веревке, которого, неуклюже поклонившись, подвел к столу. Козел был тощ, кожа да кости, и его хозяин выглядел не лучше.
      Питер подавил смешок.
      Ганс с отвращением покачал головой.
      Фриц радостно захлопал, а Константин слегка поежился.
      Эммануэль смотрела на Конрада, а не на странного коротышку с козлом, и граф обнаружил, что не может отвести взгляда. Правильно ли это — вожделеть потомство собственного брата? Он был уверен, что нет, но, так или иначе, множество лучших вещей в жизни дурны. Но это же не останавливало его желаний.
      — Мой темный господин, — пробормотал вещун, пытаясь привлечь внимание Конрада. — Скажи, что ты желаешь узнать, и мы сверимся со знамениями. — Из-за скрученного обрывка веревки, служащего ему поясом, гадальщик вытащил тонкий, усеянный драгоценными камнями ритуальный кинжал, поднес клинок к губам и поцеловал лезвие. — Так что же, мой господин? Какой вопрос жжет твое сердце?
      Слово «жжет» взорвалось у Конрада в голове. Кажется, сегодня оно преследовало его. Вампир повернулся к жалкому плешивому человечку с реденькой бороденкой и кожей, темной не от загара, а от грязи.
      — Я желаю знать будущее Дома фон Карштайнов, предсказатель. Говори, человек. Ты держишь нас всех на крючке любопытства. Что гласит мудрость богов?
      Двое из гамайя Конрада поставили козла на центральный стол и, придерживая за загривок, прикрыли ему глаза ладонями. Скоро животное успокоилось, хотя пугливость его было легко понять — в воздухе висел густой запах крови.
      — Услышьте наши слова, о богини раздора, о боги вражды, покажите судьбы тех, кто собрался в этом великом доме, откиньте завесу черных теней, осветите путь мудрости, покажите щели, где прячутся в засаде ошибки, мы просим вас. Покажите.
      Завершив речь, коротышка вонзил ритуальный кинжал глубоко в брюхо козла и дернул, расширяя рану, чтобы внутренности животного вывалились на стол черно-кровавыми петлями, шлепаясь на тарелки, еду и сползая на пол. Козел забился в агонии, копыта его скользили, путаясь в вонючих потрохах. Когда предсмертные судороги животного прекратились, гадальщик спихнул тушу на пол и опустился на колени, изучая предзнаменования, таящиеся в смердящих на столе кишках.
      Наконец вещун поднял взгляд. На его уродливом лице ясно читался страх.
      — Знамения недобрые, господин.
      — Недобрые? — Брови Конрада приподнялись. — Объясни.
      Коротышка сглотнул и выпрямился. Даже стоя, он не возвышался над сидящим графом-вампиром.
      — Потроха гнилые, господин. Плоть животного воняет. Это дурной знак.
      — Действительно, но, возможно, у тебя под рукой есть другой козел, которого можно выпотрошить и еще раз проникнуть в суть нутряных пророчеств?
      — Какая нелепость, — фыркнул Ганс. — Может, прекратим эту ерунду? Мне и без того есть чем заняться.
      — Сиди, — холодно бросил Конрад. Ганс поднялся.
      — Я сказал — сиди! — грозно повторил Конрад и тоже встал.
      — Не собираюсь.
      — Братья, братья, давайте лучше насладимся представлением. Смотрите, привели барана. Это должно быть поувлекательнее, ведь наш перепуганный коротышка-вещун, чтобы спасти свою шкуру, явно собирается предсказать нам великолепное будущее. — Фриц вклинился между братьями. — Зачем ссориться? Будем вести себя благопристойно.
      Ганс с ворчанием опустился на стул и принялся демонстративно стягивать с себя перчатки, палец за пальцем, а потом — чистить ногти острием ножа, упорно не желая глядеть на гадальщика, потрошащего барана.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18