Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тарквиний Гордый

ModernLib.Net / Историческая проза / Шаховская Людмила Дмитриевна / Тарквиний Гордый - Чтение (стр. 1)
Автор: Шаховская Людмила Дмитриевна
Жанр: Историческая проза

 

 


Людмила Дмитриевна Шаховская

Тарквиний Гордый

От составителя

Большинство произведений русской писательницы Людмилы Дмитриевны Шаховской, совершенно незнакомой нашему читателю, составляют романы из жизни древних римлян, греков, геллов, карфагенян. По содержанию они представляют собой единое целое – непрерывную цепь событий, следующих друг за другом. Фактически ею в художественной форме изложена История Древнего Рима.

Книга, предлагаемая вниманию читателей, является как бы первым томом Собрания сочинений Шаховской. Но мы в данном издании не намерены нумеровать выходящие книги. Этому есть несколько причин. Первая – внешняя: поскольку издание рассчитано на длительный срок, и участвовать в его выпуске будет несколько типографий, то может статься, что по техническим причинам какие-то книги задержатся с выходом, другие, наоборот, выйдут раньше. Согласитесь: приобретя, к примеру, 1-й, 7-й и 12-й тома, и не имея информации о их выпуске или невыходе, читатель будет испытывать некий дискомфорт. Вторая причина – внутренняя: издание построено по хронологическому принципу, а материал для него изыскивается в «глуби веков». Процесс подготовки, редактирования и т.п. осуществляется по мере поступления первоисточников. Сейчас в работе около 15 романов на эту тему, а всего их у писательницы свыше двадцати.

Поэтому мы не собираемся ни стеснять читателей нумерацией томов, ни лишать себя возможности иногда издавать что-нибудь подобное – промежуточное или параллельное в хронологическом значении. С этой целью все последующие книги отредактированы таким образом, что в начале их будут указаны годы происходящих событий, чтобы читатели имели возможность разобраться, в какой последовательности им знакомиться с творчеством Людмилы Шаховской, если они хотят придерживаться хронологического порядка чтения.

С этой же целью здесь приводится перечень романов не по времени их написания, а по ходу действия, придерживаясь хронологии согласно принятому в исторической науке разделению эпох.

ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА ДО ЗАХВАТА ЕГО ЭТРУСКАМИ

На берегах Альбунея...действие: 750 г. до н. э.

При царе Сервии... 578

Вдали от Зевса...

Набег этрусков... 536-500

Тарквиний Гордый...

Три последних романа составляют серию бытовых картин, сгруппированных вокруг личности Турна Гердония.

ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА РЕСПУБЛИКИ

Сивилла – волшебница Кумского грота 510

Данное произведение как бы закрывает предыдущую тему, конкретно к этой эпохе относится лишь первая часть романа.

По геройским следам... 362

ПУНИЧЕСКИЕ ВОЙНЫ И ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА РЕСПУБЛИКИ

Карфаген и Рим... 213-200

Над бездной... 79-62

Жребий брошен... 62-50

Эти романы не имеют общности в фабуле ни с предыдущими, ни с последующими, но два последних из них тесно связаны между собой и отчасти с романом «Нерон».

ЭПОХА КЕСАРЕЙ

Молодость Цезаря Августа... 45-38

Под властью Тиверия... 4 г. до н. э. – 38 г. н. э.

Эти романы связаны между собой общностью фабулы, а исторической стороной слиты с романом:

Нерон... 54-68 г. н. э.

Роман слегка касается фабулой предыдущих и относится к «Над бездной» в плане воспоминания потомками своих предков, как сравнение быта помещиков и поселян той и другой эпохи.

ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА ХРИСТИАНСТВА

Весталка... 77-85

Ювенал... 85-100

Потомки героев... 96-109

Серебряный век... 109-119

Кесарь Адриан... 119-124

Конец римской доблести... 124-138

Римляне в Африке... 136-140

Последние три романа имеют общих героев фабулы; тем, кто придает этому значение, следует читать их в вышеозначенном порядке.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК

Бесчинства преторианцев и гладиаторов от эпохи Марка Аврелия и дальше до слияния римской Истории с византийской, галльской, сирийской и других стран, где от перемещения центра действия расплывается интерес в событиях, относящихся к Риму уже косвенно.

Сила духа... 138

Любимец Кесаря... 155-192

По праву сильного... 192-217

Первый из указанных романов, хоть и относится по времени к гонениям эпохи Кесаря Адриана, но совершенно отстоит от нее в смысле происходящих событий. Два последних произведения не имеют с предыдущим общей фабулы, но тесно связаны ею между собой.

Особняком в ряду исторических произведений Шаховской стоит роман «Лев-победитель», относящийся к 6-му веку нашей эры. Никакой связи с римской Историей он не имеет. Интересен тем, что является первым в русской литературе романом из Абиссинийской жизни.

Намерены мы показать и другую сторону творчества Людмилы Шаховской, в частности, опубликовать роман «Женщины моего века», состоящий из двух различных серий рассказов, охватывающих по времени вторую половину прошлого столетия.

Одним словом, наших читателей ждет знакомство с интересным и неординарным автором. И я им искренне завидую: ведь им еще только предстоит это прочесть.

Борис АКИМОВ

ГЛАВА I

Дух времени. – Два злодейских сердца

В наше время во всем житейском обиходе, пустом и важном, одинаково, человечество стремится кончать дела «скорее».

Вследствие этого люди не терпят ни затянувшихся спектаклей, урезывая без церемонии пьесы величайших гениев, ни многотомных романов, подобных знаменитому «Вечному Жиду».

Но так изменили вкусы и воззрения на искусство еще не все зрители и читатели; среди образованной публики есть много особ, вовсе не сочувствующих духу нашего времени.

Не желая ни навязывать огромных книг, ни сокращать их в ущерб цельности впечатления картин, мы решили соблюсти вместе и то и другое, чтобы читатели сами могли, по их вкусу, выбрать длинное или краткое повествование.

Мы решили делить наши крупные произведения на мелкие, чтобы для любителей длинных повествований в нескольких книгах получался роман, состоящий из частей, обработанных каждая в отдельные бытовые картины для желающих иметь рассказ краткий.

Наш рассказ «На берегах Альбунея» – бытовые картины древнего Лациума, относящиеся ходом действия к 750-му году до Р. X. и ранее, – составляют введение в самую суть нашей беллетристической «Римской Истории», как собрание легенд о латинских царях до основания Рима, их обычаях, верованиях, взаимных отношениях между собой и с иностранцами, в самой глубокой древности, когда Лациум еще был ничто иное, как идиллическое пастушье царство.

За этою книгой у нас следуют рассказы эпохи римских царей:

При царе Сервии.

Вдали от Зевса!..

Набег этрусков.

Читаемые по порядку, эти книги для желающих составляют один длинный роман, которому можно дать какое-либо общее название.

Они относятся к событиям 570-536 г. до Р. X.

Их продолжением является «Тарквиний Гордый» – эта предлагаемая книга, тоже составляющая нечто промежуточное, но вместе с тем и понятное для не читавших предыдущих повестей, оформленное в отдельный роман.


Древний Рим походил на муравейник, как в наши времена понимается строй жизни обитающих его насекомых: есть муравьи сторожа, воины, ухаживатели за яйцами и детенышами, слуги муравьиной царицы-матки, добыватели пищи, строители.

Каждый муравей употребляет всю свою жизнь только на заботы в вверенном ему деле для поддержания муравейника, а иное ничто муравью не интересно, даже не знакомо.

Древний Рим был человеческий муравейник, жители которого, хоть и одаренные разумом, употребляли все свои способности только на исполнение возложенных на них обязанностей.

Строгие формалисты, они не вдавались ни в какую критику. В ту эпоху, к которой мы относим наши три предыдущие и этот рассказ, в Риме редко выделялись люди, смотревшие несколько дальше религиозной обрядности и буквального подчинения дисциплине.

К таким инертным римлянам принадлежал даже знаменитый чудак того времени Люций Брут, родственник царской семьи[1].

Многое, творившееся в Риме, глубоко возмущало душу и сердце этого честного человека, но обо всем, что ему не нравилось, он молчал, затаив свои мнения в мрачных думах, молчал, пока необходимость не вынуждала его делиться горем с друзьями или остерегать их от явной опасности.

Большинство друзей Брута тоже молчало, покорное обстоятельствам, плыло по течению потока своего времени, не сопротивляясь ему, и лишь один человек из этого кружка римской аристократии, благородный Турн Гердоний, возвышал голос против слишком резких несправедливостей, начавших твориться в Риме.

Турн был горячего темперамента, пылкий человек.

Маститый царь Сервий любил его, охотно выслушивал горькую правду, говоримую без лести этим честным патрицием прямо в глаза, но, к сожалению, не исполнял советов ни его, ни его тестя, которого тоже любил, сбиваемый с толка людьми совсем другого склада направления.

Царь спокойно уехал в Этрурию на войну, поручив Рим мужу своей дочери, Люцию Тарквинию, формально сделав его своим заместителем, префектом-регентом.

Царь не верил дурной молве, ходившей про его зятя и другую, недавно овдовевшую дочь, будто эти люди, развратившись до забвения всех правил нравственности, составляют какой-то заговор, а между тем, на самом деле такой слух не был клеветою.

Хитрая Туллия, овдовевшая дочь царя, давала коварному Тарквинию советы, подстрекала на безрассудное дело, которое он пока еще старался скрывать даже от своих явных приверженцев, уверяя, будто заговор составляется им не против Сервия, а лишь с целью удалить от царя подчинивших его себе любимцев, заменить людьми своей партии.

Главную сущность затеянного дела Тарквиний доверял лишь самым надежным особам; такими им считались оставленные царем в Риме верховные жрецы, фламины Юпитера, Марса и Януса; они главенствовали в составляемом заговоре, держали в своих руках и направляли все его нити, как люди недовольные возвышением Эмилия Скавра, Турна и других вельмож, которым они завидовали.

Вполне охладев к своей жене, Тарквиний любил ее сестру Туллию с каждым днем сильнее, не замечая, что злая царевна наталкивает его на темные дела, каких без ее внушений он, может быть, не хотел бы совершить.

Два злодейских сердца поняли друг друга, сблизились; Тарквиний и Туллия пошли солидарно по мрачному пути губителей.

Новый правитель бесцеремонно и неотложно принялся карать и истреблять в Риме всех, кто ему не люб.

Между другими жертвами своей тирании Тарквиний казнил, велел сбросить с Тарпейской скалы, родственника Турна, презрительно отказавшись исполнить царскую волю, не обратив внимания на выхлопотанное помилование осужденному за участие в набеге этрусков[2].

Труп казненного Тарквиний отдал жрецам, выполняя свой обет, первого пленника принести в жертву одному из низших божеств, Инве, имевшему вместо храма посвященную ему пещеру в Палатинском холме.

Это жертвоприношение в главной сущности сходствовало с тем, как происходило чествование Терры[3], только общий тон его вышел не таким, как у поселян, губивших людей без злобы, по добродушному суеверию невежественных полудикарей[4].

Пред Палатинским гротом в обыкновенные праздники обитавшего в нем чудовища всегда бывало большое оживление, но теперь это торжество вышло не веселым.

Народ стеснялся присутствием регента с целой толпой вельмож; молодежь из простонародья неохотно и недолго кружилась хороводом около жертвы.

Некоторым не нравилось, что отдан на пожирание знаменитому чудовищу казненный мятежник, вопреки искони веков установленному правилу приносить в жертву только невинных.

На это жрецы низших разрядов, снисходившие до болтовни с простонародьем, давали уверение, будто регент не поступил самовольно, против царского повеления, а лишь фиктивно отверг присланное помилование, специально выхлопотанное для того, чтобы этруск перед казнью был как бы невинным.

Одни молчали, другие спорили, но в общем контингенте толпы участвующих было мало таких, кто поверил сбивчивому, запутанному объяснению, а всем вообще мнилось, что в этом не совсем обычном деле «что-то неладно».

Многие слышали ужасающий рев чудовища, раздавшийся изнутри горы, из какого-то провала в ней, после помещения жертвы в грот, не сомневались в приближении сверхъестественного существа для принятия или отвержения им жертвы, но видеть Инву, дождаться появления страшилища, никто из простонародья не рискнул, опасаясь, что живой человек покажется ему вкуснее мертвого.

Фигурировавший среди главных жертвоприносителей фламин Руф полагал, что роль Сильвина играет, как прежде, преданный его интересам разбойник Авл, не обращая внимания на неоднократные уверения своей невольницы, колдуньи Диркеи, будто она подметила некоторые изменения в его голосе, жестах, походке, общем облике фигуры, поведении.

Эта новость совпала с временем гибели Арпина, сына великого понтифекса, но ни гадалка, ни ее господин не придавали тому большого значения.

Руф торжествовал, победив своего заклятого врага Турна тем, что сгубил его зятя искусно сделанными внушениями регенту не лично, а через своего товарища, фламина Клуилия.

Как зверь, отведавший крови, Тарквиний жаждал казней и всяких иных терзаний ненасытно; гибель Авфидия не могла удовлетворить его лютость.

Во время жертвоприношения Инве подле пещеры стоял в глубокой задумчивости и отчасти рассеянный Марк Тулий, Vir sacris faciundi коллегии храма Марса, один из верховных жрецов, не принимавший активного участия в ходе обрядов этого моления по причине своей глубокой старости.

Когда простонародье бросилось бежать врассыпную прочь от Палатинского священного грота, испуганное ревом чудовища, Туллий, усмехнувшись, неосторожно пробормотал сам с собою:

– Экое дурачье!.. Они не предполагают, что там рычит человек, олицетворитель Сильвина.

– Вы слышали, что сказал этот жрец? – обратился Тарквиний к ближайшим любимцам, а после их подтверждения, к неосторожному старику: – Марк Туллий, ты выдал сакральную тайну; по уставам великого Нумы, за это ты повинен казни; ты должен умереть в норме самой тяжкой кары; мне нет даже надобности созывать коллегиальный суд для произнесения приговора над тобою, так как ты нарушил твою жреческую клятву при мне самом и вот этих достопочтенных людях. Тебя немедленно зашьют в мешок и кинут в море.

Старый жрец, достаточно хорошо узнавший характер Тарквиния, не пробовал оправдываться, поняв, что спасения ему нет, он вскрикнул и упал, сраженный параличом.

ГЛАВА II

Подле фамильного склепа

Турн Гердоний, отказавшись участвовать в беззаконном жертвоприношении трупа его казненного зятя Инве, тотчас после гибели этого Авфидия уехал в свою усадьбу, чтобы там править тризну в такой форме, как ему казалось за нужное, без помехи. К вечеру того дня, когда казнен этруск Авфидий, разыгралась буря. Бушевавший весь день без перерыва вихрь стал почти ураганом; сделалось ужасно темно.

Уже целый месяц в Риме и его окрестностях длился паводок от тогдашнего недостаточного количества сточных труб и каналов, которые начаты очень давно, даже раньше царя Анка Марция, забыто при каком властелине, но до сих пор не вполне устроены; их было мало и они часто портились, обваливались, засаривались, отчего в городе делалась грязь непроходимая, вонь невыносимая.

Опасаясь завязнуть в повсеместном болоте своих владений, Турн отложил начало тризны, жертвоприношение тени Авфидия и вместо тела помещение его меча в фамильный склеп свой родни, до следующего утра, потому что это кладбище патрициев-помещиков находилось не подле самой усадьбы, а одиноко среди гор.

Турн вызвал к себе свою жену с детьми, жившую в усадьбе отца, более комфортабельном, нежели его собственная.

У него было два сына-подростка 17-ти и 15-ти лет, еще не взятых на войну, но уже умевших владеть оружием на охоте, третий сын совсем крошечный, недавно родившийся, и 6-летняя дочь.

На заре от усадьбы к кладбищу тронулась скромная, немноголюдная процессия, так как помещик не оповещал о своем горе ближних поселян; они не пришли бы; им было бы неловко сетовать с ним о казненном этруске.

Турн был уверен, что это событие не только всем там известно, но многие из его соседей – сельчан-паганов и мелких хуторян-рустиканов, даже находились около Тарпеи, смотрели на казнь мятежника. Если бы они сочувствовали Турну больше, чем Тарквинию, они собрались бы к нему без зова, как всегда приходили, узнавая о новорожденном или покойнике в его семье.

Вообще в последние два года отношения поселян к этому помещику, прежде любимому вельможе всего округа, от каких-то неизвестных причин изменились, они дулись на него, придирались, несмотря на все его задабривания, угощения, исполнение их иногда довольно диких желаний. Что-то такое носилось между ними зловещим филином, шмыгало черной кошкой, неуловимое, едва заметное.

Турн был слишком горд, чтобы придавать значение чему-либо подобному.

Он считал себя прямым потомком рутульских царей, имеющих право занять трон римского царя после Сервия не меньше, чем зять этого последнего Тарквиний, сын прежнего царя Приска.

Турн презирал Тарквиния, презирал и мужиков, когда ему говорили, что их недовольство помещиком возникло от происков и внушений царского зятя и фламина Руфа.

Во главе процессии к кладбищу осанисто шел старый, толстый управляющий Грецин, как был показывая дорогу, за ним его сыновья Прим и Ультим несли носилки, устроенные по подобию одра для мертвеца, величиною с рост человека, где вместо тела лежал среди пышных покровов этрусский меч, увенчанный зеленью и цветами.

Турн шел за этим одром, имея ассистентами своих старших сыновей, понурив голову в печальной думе о зяте, погибшем не только бесславно, но и противозаконно; ему вспоминались все когда-либо дошедшие к нему слухи про Тарквиния, все мелочи и пустяки их недружелюбных встреч, на что Турн прежде не обращал ни малейшего внимания; вспоминалась гибель семьи его друга Брута, приписанная им иным причинам; он начинал верить мнению Брута-чудака, что царский зять Тарквиний, столь гордый, величавый человек, этикетно недоступный, в сущности, такое же ничтожество, каким был и его умерший брат, хилый Арунс, по словам Брута, отравленный женою; Тарквиний кукла, которую оживляет, приводит в движение, могучий рычаг чужой воли, царевны Туллии-вдовы.

За Турном шли его жена и дочь, дочь Грецина Амальтея, несколько сторожей и пастухов; чужого народа не было.

Невдалеке от мавзолея процессия остановилась.

Старый Грецин в страхе замахал руками, указывая на белеющее в роще здание: на лестнице его входа сидел леший с чем-то огромным на руках, как бы охраняя этот предмет от могущих явиться сюда зверей, птиц, чужих людей, враждебных, способных растерзать то, дорогое другим, принесенное им сюда для чего-то.

Увидев процессию и, очевидно, узнав идущих, чудовище стремительно убежало и пропало из вида в горах, оставив не только принесенную добычу, но и огромную дубину.

В лежащем Турн узнал труп своего зятя, бережно помещенный на площадке крыльца; это тело было все разбито от падения с высот Тарпеи при казни, но не имело никаких иных повреждений, от зубов или когтей чудовища, получившего его в дар от Тарквиния и жрецов.

– Инва не принял жертвы от беззаконников! – вскричал Турн, склоняясь к трупу с изумлением.

Он приказал соорудить костер среди «устрины»; – это была плотно утрамбованная площадка подле склепа, в центре которой возвышалось сложенное из обтесанных камней вместилище для костра, – нечто похожее на большой стол с закраинами, мешавшими сваливаться костям и пеплу.

Туда поместили тело этруска и сожгли на принесенном одре; пепел и обгорелые кости собрали в наскоро добытый горшок, чтобы после переложить в достойную его, дорогую урну, и поставили в склеп, к предкам Гердониев, Скавров и др. родни Турна.

Над прахом повесили принесенный этрусский меч.

Рабы славили Сильвина (лешего) Инву, гения рамнийских лесов, и просили у господина позволения взять себе его дубину, но Турн не позволил, опасаясь оскорбить чудовище.

Это орудие было столь массивно и тяжело, что никто не мог владеть им, даже поднимали с трудом; один Турн, как силач, мог бы применять его к делу.

– Авфидий!.. Авфидий!.. – воскликнул он, призывая мертвого зятя со взглядом на склеп. – Больше всего на свете я теперь желал бы этою дубиной раздробить головы твоим погубителям!..

– Кроме тебя, господин, – сказал ему придурковатый Ультим, – из наших один Арпин мог бы прогуливаться с такою тросточкой!..

Кое-кто из рабов осторожно усмехнулся, рассматривая обрубок молодой сосенки, выдернутой с корнем руками, если и человеческими, то больше похожими на медвежьи.

Они оставили дубину на том самом месте, где нашли ее, относясь к ней с неменьшим почтением, как если бы вместо нее был посох царя Сервия, уверенные, что Сильвин придет за нею, точно не имея возможности добыть себе другую.

– Да, Арпин поднимал наотмашь такие дубинки, – сказал Турн с грустным вздохом, – но Сильвин не вернул нам его тела, а это убеждает меня всего тверже в том, что не он, а внук фламина, убил его. Скавру придется справить по сыну фиктивные похороны, жечь его изображение из воска. Скажите мне, нет ли каких-нибудь новых слухов о подробностях этого нашего семейного горя?

ГЛАВА III

Беседа за тризной. – Силен. – Лалара. – Ютурна

Турн сел на камень под развесистым деревом, осенявшим окраину площадки-устрины; жена и сыновья поместились к ногам своего главы, расстелив циновку; слуги почтительно стояли сзади них.

Все они стали есть принесенные сюда лепешки, еще с вечера напеченные для тризны при особых молитвенных наговорах, запивая вином и молоком.

– Есть новый слух, господин, да больно нехорош! – отозвался старый Грецин на вопрос вельможи. – Так нехорош, что я не смею и вымолвить твоей милости.

– Говори без обиняков, что бы ни было; ведь не ты, конечно, выдумал? – сказал Турн, оглянувшись, и сурово и печально.

– Твой враг фламин Руф пустил такую молву. Сначала, сам помнишь, господин, фламин говорил явно, будто Арпина убил его младший внук Виргиний, но тот всеми клятвами заклялся, что он того не убивал, потому что Арпин был его другом, и стал сваливать дело на чужие плечи, уверяет всех, будто Арпина задрал Сильвин в горах, когда он, простившись с Виргинием, пошел к своей родне в Самний. Этому у нас одни верили, другие нет, а недавно... только я, право, и вымолвить боюсь... недавно старшины деревенские болтали, будто Арпин убит Титом-лодочником по приказу... (Грецин осторожно нагнулся и шепнул)... по приказу твоей милости.

– Что?! – вскрикнул Турн, точно раненый, и вскочил с камня.

Они отошли на несколько шагов от совершающих тризну и заговорили тихо.

– Я велел убить сына моего тестя!.. Кто мог поверить такой нелепости?! Очумели вы все тут в деревне-то?! Чем мог вызвать меня на такой шаг мальчик, которого я любил, как и все в нашей семье?

– Ты, вишь, не желал делить с ним наследства после тестя; великий понтифекс стар; он скоро умрет; Арпин, известно, был у него незаконный, от иностранки, самнит; он не мог завещать ему никакой недвижимости; и римские дома, и здешняя вилла, все это перейдет твоей супруге, а деньги, посуду, драгоценности, он мог тайно подарить своему сыну, отпустив его к матери в Самний.

– И поселяне верят?! Я теперь понял причину, за что они на меня дуются. Ах, какая клевета!.. И неужели правда никогда не всплывет?! Неужели мы не узнаем, от кого погиб наш богатырь?..

– Есть только одно средство, господин – спросить самого Инву.

– Спросить Инву, Сильвина!.. Ты одурел, Грецин!..

– Сильвин здешний во всем подобен тем Силенам, о которых я в греческих книгах читывал, господин: сказано там вот что: «Силен знает все прошедшее, настоящее и будущее, но человеку ни за какие жертвы не сказывает; он сдается только тому, кто его перехитрит. Царь Мидас налил в реку так много вина, что вся вода в ней стала пьяною; заплясали рыбы, закувыркались раки, стали прыгать ундины, наяды, напился с ними Силен да и заснул на берегу мертвецким сном, а царь Мидас подкрался и стал выпытывать, что ему было нужно; пьяный Силен впросонках все ему выболтал...»

– А Юпитер язык ему за болтовню не вырвал? – перебил рассказ тонкий детский голосок 6-летней девочки.

Подняв голову, Турн увидел свою дочь, бывшую не совсем обыкновенным ребенком; умея лазить, как векша, Ютурна, убежавшая от тризны, обманув надзиравшую за ней Амальтею, залезла на дерево и качалась на толстой ветви над головой отца. Она все слышала, все поняла в его перешептыванья с управляющим.

– Надо слезть, госпожа, – сказал Грецин, подставляя ей свое плечо под ногу, как ступеньку.

Но Ютурна только еще шибче раскачала ветвь, болтая ногами в воздухе.

– Я знаю эту сказку про Силена, – говорила она, – знаю и про Лалару. Слышишь, отец, как лягушки-то расквакались по всему болоту к дождю?! Они и сложили этот миф... ла-ла-рр... ла-ла-рр... ла-ррунд... рр... лягушки рассказывали одна другой, а деревенские подслушали: «Жила-была наяда, которую звали, как меня, Ютурна. Нимфа Лалара не любила ее за то, что та была красивее; Юпитер любил Ютурну, а Лалару нет. Мать говорила: «Лалара, не болтай очень много, удерживай язык», а та не слушалась, пошла к Юноне и сказала: «Муж твой любит наяду Ютурну больше чем тебя». Юпитер разозлился на Лалару за болтовню, вырвал у нее язык, и сослал ее в адское болото, превратил в лягушку. Ее вел туда Меркурий, покровитель купцов и воров. Лалара ему понравилась. У нее в болоте родились два мальчика, Виалы – придорожные духи».

Тогдашняя римская девочка благородной семьи росла среди взрослых, которые не стеснялись в ее присутствии никакими разговорами, все называли попросту настоящим именем, и людей и деяния их. Девочка знала такие вещи, о каких в более культурную эпоху позднейших времен ей не могло быть известно лет до 15-ти.

Но это не портило их. Они жили на лоне природы вполне согласно с ее законами. Римские девочки были все обучены грамоте, а дочь патриция каждая знала греческий язык и этрусский; это считалось необходимым; она знала и мифологию, хоть и не вполне, и не твердо, забывала и перепутывала.

Дикая и эксцентричная Ютурна любила погибшего Арпина, потому что он походил на нее самое, поощрял ее эксцентричные выходки, учил ее лазанью по деревьям, стрельбе из лука, и другим таким занятиям, не входившим в число занятий, нужных римской девочке, но не запрещенных, как забава, по ее еще малому возрасту.

Ютурна сильно жалела Арпина, когда разнеслась молва о его гибели в горах. Ей все казалось, что он откуда-то вернется, и вот-вот, как бывало, высунется из кустов его курчавая голова с огромными глазами, и добродушною улыбкой на широком лице.

Ютурна знала о вражде своего отца и деда с фламином Руфом, начавшейся неизвестно в какие, никому не памятные времена, с пустяков спора о пограничных участках поместий, но от прикладывания всевозможных песчинок разросшейся с гору, уже грозящую рухнуть, на ее отца и задавить клеветой, так как фламину удалось поссорить его с Тарквинием и поселянами.

ГЛАВА IV

Фералия – Лемурия

Турн ничего не знал ни о составленном в Риме заговоре, ни о гибели царского родственника Туллия тотчас после его зятя.

Имея от царя бессрочный отпуск, он намеревался долго прожить в деревне, совершая обряды тризны в фамильном склепе и дома. Он не вникал ни в какие слухи, даже приказал, чтобы никто из домочадцев не говорил ему ничего про Тарквиния, не желая раздражаться еще хуже против этого беззаконника.

– Не докучайте!.. Не докучайте мне!.. – восклицал он с негодованием. – Я хотел бы забыть о самом существовании на свете этого ужасного царского зятя.

Его жена совещалась с общею любимицей семьи Амальтеей, где бы им найти в деревне старуху, умеющую правильно совершать обряды поминовения умерших, так как ее прежняя помощница в подобных делах, мать Амальтеи, недавно умерла.

Около них играла бусами и раковинами девочка, воображая себя лесною нимфой, вся обвешанная травой и цветами.

– Ну, что же Амальтея? Неужели никого больше нет? – спросила недоумевающая матрона Эмилия.

– Из таких, госпожа, я никого не знаю в нашем округе кроме дряхлой Стериллы. – Ответила дочь управляющего с поклоном.

Эмилия поморщилась.

– Это экономка на вилле фламина, который погубил и Арпина и Авфидия.

– Мама, пригласи Диркею! – вмешалась Ютурна. – Я люблю ее, она говорит хорошие сказки и так отлично, заунывно, протяжно поет; она стала бы петь «тристы» (погребальные гимны).

– Это дочь Стериллы, колдунья, злая, отвратительная.

– Я слышала, что она выше колдуньи. Она Сивилла.

– Я боюсь, что эти бабы порчи нам напустят. – Сказала Эмилия в раздумье.

Но на 8-ой день сетований она велела пригласить одну только мать, потому что не умела произносить всех формул совершения тризны. Амальтея и др. невольницы вовсе этого не знали.

Ютурна приставала к матери с просьбой пригласить Сивиллу, которой она уже давно не видала, но Эмилия не захотела.

– Не смей говорить про нее! – крикнула она наконец нетерпеливо.

– В таком случае, я стану играть в Сивиллу; я буду Сивиллой сама. Я стану завывать «тристы» в саду.

Эмилия ничего не ответила; ей было не до девочки, она следила за приготовлением фиалковой настойки для предстоящей церемонии, наз. фералия (поминки).

Вечером в дом пришла без особенных упрашиваний от соседей экономка, к которой наиболее подходил именно эпитет «дряхлой».

Казалось, что эту Стериллу малейшее дуновение свалит с ног, а худобою она казалась прозрачной, точно бестелесный дух мертвеца.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11