Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Катастрофа

ModernLib.Net / Социально-философская фантастика / Скобелев Эдуард Мартинович / Катастрофа - Чтение (стр. 23)
Автор: Скобелев Эдуард Мартинович
Жанр: Социально-философская фантастика

 

 


Я был ободрен и предупрежден об опасности: дух Гортензии, преследовавший меня, на самом деле был духом Сэлмона, инопланетянина, то есть планетянина того сатанинского рода, которому была безразлична судьба планеты. Преступный дух, чтобы возродиться, посягал на мою душу, поскольку душа пророка возрождает из небытия, иногда одного, но чаще миллионы.

Все это я узнал, едва угадал перед собою демона пустыни. Он улыбался и молчал. Но я прочитывал его мысли — они наполняли пространство, как фуги Баха.

Но и он читал мои мысли. Он согласился, что встречался со мною. «За много лет до катастрофы я появлялся то в облике птицы, то в облике человека в толпе, то в облике книги, неизвестно кем присланной тебе по почте. Все это будило в тебе чувство надвигающейся беды, но ты не хотел верить…»

Я спросил, действительно ли я повинен в смерти Луийи. «Ты уже повинен и в собственной смерти, — был ответ. — Ты прямо виноват в гибели пятидесяти восьми человек и косвенно — в смерти ста четырех. Но я прощаю тебя. Твое искупление — служить последним пророком…»

Демон пустыни исчез… Свет нового знания и новой решимости исходил от меня. Я взглянул в зеркало и увидел нимб, штуку предельно материальную — сгущенное кольцо психической энергии, замеченное, вероятно, у посвященных еще в незапамятные времена.

Отныне я знал, что мне делать — исполнить предназначение. Наконец-то исполнить.

Прежде всего следовало уничтожить Люси — символ искусственности, какая окружала меня. Я взял куклу за ноги и потащил в морг. Но это была не кукла. Дух Сэлмона строил козни — я не имел права уступить ему.

Задыхаясь от тяжести, я взвалил Люси на алюминиевый стол и отдал приказание. Специальные приспособления завернули мою подружку в прозрачный пластиковый лист и запаяли кокон. Стол поплыл вниз в холодильную камеру, и Голос сказал мне: «Плюнь, и твой плевок обернут пластиком и будут хранить в тишине и покое… Встань на этот стол сам, и механизм без насилия исполнит свое дело: датчики мгновенно измерят твои габариты и завернут тебя стоящим с рукою, простертой в грядущие века…»

Голова кружилась, а Голос шептал и шептал о бессмысленности всякого действия в бесконечном пространстве, где множество упирается в ноль, где высший закон — отсутствие закона, потому что всякий закон отрицает живую бесконечность, то есть природу мироздания. Я наклонялся невольно над алюминиевым столом, — все ниже, ниже — он притягивал, как бездна. Еще миг, и я бы свалился, безразличный ко всему, в гроб, из которого бы уже ни за что не выбрался…

Чудо спасло меня. И еще ненависть к духу Сэлмона. «Пусть бродит, проклинаемый всеми, и пусть нигде не найдет ни единой души, чтобы воплотиться вновь и вновь творить преступления!..»

Чудо спасло. Я преодолел головокружение и безразличие: божественный долг призвал меня к действию. Пророк должен сгореть, это я знал, но сгореть в пламени веры, а не от стыда и разочарования…

Я быстро собрался. Наполнил рюкзак запасами воды и пищи, приготовил оружие и электрический фонарь.

Судьба моих проповедей несколько озаботила меня. Я взял тетрадь, где были собраны откровения, и написал на обложке: «Всем, кому дорога планета и мучительная история ее детей, помнивших о правде, но забывших о справедливости, искавших истину, но потерявших мужество». Подумалось, что я обязан сделать еще одну, самую главную запись, прежде чем спрятать пророчества в стальной сейф.

Но стоило лишь задуматься над главной заповедью, как возникло враждебное мне психополе. Оно стремилось снять полярную напряженность моей мысли: все построения рассыпались, я не мог «приложить ума». Голос вкрадчивый шептал: «Нам, землянам, нечего оставить людям, если бы даже кто-то из них и выжил. Что мы можем сказать, трусливые собаки, предавшие и продавшие все? И ради чего?.. Мы подохли или подыхаем от своей подлости… Подлый не смеет оставлять заповедей…»

Дух Сэлмона искушал меня. Я догадался и ободрился. Мысль вернулась ко мне: «Нужно было встать во весь рост — один за одним — и требовать, обличать, бороться со своими врагами… Мы должны были убить прежнее, чтобы оставить жить будущее. Но мы предпочли жить в прежнем, чтобы быть убитыми в будущем…»

«Все равно, — торжествующе закричал дух Сэлмона, — все равно вы остались трусами, и каждый, кто выживет, будет по-прежнему глух к вашему языку! Мира больше нет, а пустоте безразличны любые звуки!..»

Спорить было бесполезно. Я выбрал чистую страницу и написал, будто под диктовку: «Неравные — не свободны. Неравенство, поднимая, бросает в бездну. Только равенство свободных ведет к вечности».

Дух Сэлмона засмеялся злорадно: «Прекрасные слова! Но кто постигнет их глубину? Это — шифр, и его не разгадать. Когда-то мы прочли древние письмена, но ничего не поняли в тексте, кроме жалкого прямого смысла…»

«Всякая истина — шифр, — возразил я. — Его легко постигнет тот, кто не может без истины. Кому же она не нужна, тот не осилит и разжеванную пищу…»

Сказав это, я вновь почувствовал прикосновение демона пустыни. «Ты победил верою! Сердце — это яйцо, из которого должно вылупиться новое сердце. И только вера служит наседкой…»

«Никакого демона пустыни нет, — упрямо шептал дух Сэлмона. — То, что ты принимаешь за демона, — твои сомнения… Сердце — не корзина с соломой, и что за чушь — новый цыпленок сердца?.. Мы, люди, были и останемся эгоистами. Мы никогда не поверим до конца в наши общие интересы. Может быть, даже оттого, что нам помешают поверить. Мы эгоисты от рождения. Как электрон вращается вокруг своей оси, так личность вращается вокруг своего интереса. Человеческое сознание — что-то вроде замкнутой структуры атомного ядра, в нем всегда есть силы за и против, и плоды его непредсказуемы, и непредсказуемость или, точнее говоря, вероятность — качество мироздания. Нам, людям, свойственно сомневаться в себе, сомневаться в личном и общем будущем, и потому мы — ничтожны. Допущение, что мы станем великими с помощью разума, — самое распространенное заблуждение. Прогресс нашей разумности указывает на все большую ценность всякой жизни, и это увеличивает страх и трусость среди наиболее разумных. Никогда не бывает так, чтобы был только выигрыш или только проигрыш. Повышая свою разумность, мы теряем мужество и готовность к риску. Истинно разумный в наших условиях — полнейшее ничтожество…»

О, дух Сэлмона умел пудрить мозги! Было бы ложью утверждать, что я легко преодолел наваждение внушаемых идей. Сказать по правде, я запаниковал. Я подумал, что был орудием в чьих-то руках, а сам по себе не действовал и не способен к действию. За всю свою жизнь, подобно многим другим, я так и не осознал действительных потребностей своей личности, хотя, кажется, только и служил своим интересам. Я жил рядом с кем-то чужим, у нас было общее тело и общие заботы, но не было взаимопонимания. Кому я прислуживал? Чьей воле покорялся? Не был ли то чуждый мне дух, которого я принимал за себя самого? Конечно, мир человека не может не иметь полюсов, такова природа всего сущего, но этот мир должен единиться не только единым телом, но и единым полем тяготения, единым зарядом магнетизма. Я не нашел в себе такого мира. Может быть, я и не знал о нем, не знал, что он возможен. Подобно другим, я лавировал между полюсами и ни разу не достигал прочного равновесия. Я остался чужим — себе. Вслед за другими я повторял чьи-то бредни, что ад — на земле, и потому земля была адом. Я не умел любить, не взвешивая всякий раз пользы любви. Мой разум обернулся против меня самого, потому что я обращал его против других, не задумываясь всерьез над тем, что мой личный интерес — только общий интерес, что любой мой личный выигрыш — это проигрыш всех, а проигрыш всех — мой проигрыш…

Наступила слабость — я разуверился в избранности, в том, что от меня кто-то чего-то ждет. «Зачем куда-то идти и что-то делать? Что за предрассудок — искупление?.. Не было моей вины в том, что события повернулись так, а не этак, — к черту искупление!..» Уже снарядившийся в дорогу, я обмяк возле люка, ослабел и повалился на пол. «Для чего существуют атомы и частицы атомов? Им нет никакого смысла? Да, они „кирпичики“ вечно кипящей материи, но — для чего?..»

Я усомнился даже в том, что слыхал демона пустыни. «Кто он такой? Зачем он?..» Он внушал мне какую-то высшую логику, тешил меня какими-то отдаленными целями. Это напоминало все ту же обанкротившуюся веру в бога…

Но Голос сказал, и я содрогнулся от его твердости и печали: «Не найдет смысла усомнившийся, потому что смысл возникает и умирает. Смысл создает только тот, кто действует, кто дерзает, кто рождает мечту и идет за ней. Даже Природа бессмысленна, если не творит…»

Было так, будто демон пустыни или кто-то, пославший его, обещали мне вечную жизнь и возрождение планеты.

Обливаясь холодным потом, я поднялся с ледяного пола. У меня начиналась тропическая лихорадка или пневмония. Я был тяжел, как азиатский континент. И все же я протянул руку к стальному рычагу, чтобы открыть люк…

Рука опустилась сама собою. Я понял, что не хочу «выживать», не хочу никому давать новую призрачную надежду.

«Довольно, довольно!..»

«Вот и хорошо, — сказал Голос, — вот и разумно, наконец. Ни одно явление не может выйти за пределы самого себя, не может преодолеть своих внутренних законов. И разве человек способен? Хватит химер! Даже здесь, в убежище, в этом склепе, ты, пророк, не смог повернуть жизнь по иным законам. Здесь продолжалось то же, что было прежде…»

«Но ведь я еще не был настоящим пророком! Мне никто еще не сказал, что я пророк и за мною пойдут!..»

«Трусливое человечество недостойно жизни, — продолжал Голос. — Допустим, кто-либо выживет, — о цене не говорю, она никого не интересует, — разве выживший не оживит подлости? Вспомни, какие обычаи принесли из глубины тысячелетий самые древние народы: охота за черепами, чтобы не разрасталось народонаселение, преследование высокоумья и богатства. Не исключено, что это были сигналы прошлого горя, уже происшедшей однажды катастрофы. Но кто понял сигналы? Кто открыл в них трагический опыт планетных масштабов?..»

И вновь я согласился. Мудрость Библии была украдена у шумеров, а те — у кого позаимствовали ее? Самые древние народы уже не понимали мысль о спасении человеческого рода, дошедшую из мрака времен. Крик ужаса и отчаяния принимался за возглас радости и удивления деяниям творца. Мудрость, рожденная страданием как призыв к действию, забавляла, как цветок. Причем если раньше цветок высаживали у порога или в домашнем горшке, пресыщенный человек поздний любовался цветами, убивая их. Цветы срезались раньше, чем поспевали семена. А в семенах была вся тайна… А потом и вовсе наступило время цветов из пластмассы — мудрость обратилась в химию, в велеречивую болтовню недоумков…

Демон пустыни видел мои колебания, но не отступался. Не будь его, я бы, пожалуй, принял таблетку, что гарантировала вечный сон. Таблетка была при мне как самый надежный выход из затруднений.

Но и дух Сэлмона не переставал бороться за меня, враждебный мне и всему живому.

Я протянул руку, чтобы набрать код, позволяющий открыть люк, и — глаза боль пронзила, цифры разбежались, будто живые, в разные стороны. Голос сказал: «Конечно, ты бы хотел построить жизнь обожженного улея на новых началах. Но тебе не совладать с его внутренними законами. Пророческих книг ты не напишешь, а если и напишешь, уцелевшие не станут читать их. Люди превратились уже в животных. Гонимые голодом, болезнями, всеми напастями своей горькой судьбы, они выродились в стадо, которое скоро забудет высокопарный язык безумных предков. Они не будут знать, что такое „парус“, „буква“, „стол“. Абстрактные понятия добра и зла будут тяготить их ум. Из всех возможностей тебе останется одна-единственная: используя все тот же страх, вдалбливать в их головы новый миф и идею нового бога… Но чего ты потребуешь от несчастных? Чтобы они прочь гнали всякую мысль? Чтобы исключили познание, обнаруживающее силы, превышающие моральную силу разума? Чтобы не допускали богатства? Чтобы любой ценой сохраняли равенство и немедля предавали бы казни того, кто пожелал бы большего, чем другой? Все это уже было, и все это не поняли или извратили… Ха-ха, когда-то уже был коммунизм, правда, коммунизм нищей, первобытной толпы, но тебе ли уразуметь, как необходим, как животворен и спасителен коммунизм богатства? Видишь, я объективен, я не боюсь рассуждать о вещах, в которые не верю, — чтобы показать тебе, что все усилия человека выбраться из бездны своей души и истории тщетны…»

Но демон пустыни рассмеялся и сказал: «Не верь лукавым речам! Небо завоевывает тот, кто хочет летать. Вся сила зла в том, что оно способно разрушать. Но оно бессильно созидать. Если бы это было во власти духа, искушающего тебя, он бы немедля превратил все сущее в золото, не задумываясь, что исчезнет и вода, и хлеб… Зло подрывает свои собственные основы, но оно не может осознать это, поскольку исходит из желания сиюминутной выгоды. Только добро презирает времена. Дар видеть или предчувствовать дальние, стало быть, общие цели, — это и есть добро…»

Голос возразил: «Человек не совершенен. И оттого не способен видеть перспективу. Если человек и поступает хорошо, то не потому, что смотрит вдаль, а потому, что хочет нравственного комфорта: он для себя больше хочет, чем дает. Крайние формы добра, к которому звали проповедники, ничем не отличаются от крайних форм зла. И вообще, добро и зло — условность. Значение имеет только то, что будит творческие силы человека. Все течет, все развивается, что живет и хочет жить, и бег неостановим. Даже Вселенная непостоянна в своем постоянстве… Бег — истинный бог сущего, и он бесконечен. А бег не знает морали…»

И опять я в бессилии опустился на пол. «Зачем куда-то идти? Чего-то хотеть? Лучше остаться здесь и жить, покуда хватит воды и пищи…»

Но демон пустыни сказал: «Встань, иди и дерзай! И помни во всякую из минут — горькую и сладкую, сильную и бессильную: нет истины в слове, как нет света в тени! Все покажешь в слове, но докажешь лишь в действии… Человек совершенен. Не потому что совершенен, а потому что способен преодолевать несовершенство и идти к мечте, постигая истину. Истина и есть совершенство, а всякое заблуждение — зло и разрушение совершенства. Человек несовершенен, оттого что не верит, что он совершенен и что оплачены уже все его мытарства и потери и искуплены все жертвы; он готов сделать шаг к совершенству, но требует воздаяния. И тем более непомерного, чем более готов идти к совершенству, и это исключает совершенство. Самые подлые в глубинах души считают себя самыми способными к совершенству, если даже и не признаются себе в этом. Они ведь требуют большей доли себе не за то, что хуже других, а за то, что лучше. Вот как все перепутано в мире, где свет и тень существуют рядом. Чтобы жизнь вернулась к совершенству, каждый должен получить по заслугам, а это значит, получить все то, чем владеет лучший. Учась верно видеть свои заслуги, мы приближаемся к совершенству самых совершенных. Осознание равенства с самыми совершенными и самых несовершенных — вот истина и вот гармония. И не в слове она, — в действии. В сотворении добра…»

«Значит, — сказал я себе, — и я, ничтожный, — велик!» И я снова встал, и решимости моей уже не могло противостоять ничто. Исчезли голоса искушавших меня, — я сделался своим властелином…

Раскрылся люк. Подхватив автомат, я спустился вниз по лесенке, и лесенка тотчас убралась в стальное брюхо убежища, и люк захлопнулся. Я остался во мраке, но не торопился включать фонарь. Как астронавт, ступивший на иную планету, я должен был привыкнуть к мысли, что я нахожусь на иной планете.

Страх шевельнулся. В зловещей тишине, как в зеркале, отразилось мое дыхание и гулкое биение сердца…

Человек поневоле представляет себе все то, с чем ему придется столкнуться. Не было и нет человека, который бы не вычислял хотя бы ближайшее будущее. Я решил найти уцелевших людей и установить с ними связь, но пока не рисковать — не выходить из тоннеля, пробитого в скале: смертоносные облака, конечно, еще не рассеялись. Вспомнив, что полураспад каких-то изотопов будет продолжаться сотни лет и что еще годы будут сыпаться с неба радиоактивные осколки, я подумал, что, может быть, мне, новоявленному Робинзону, когда-либо придется еще сеять хлеб и редьку, используя запасы семян. Правда, я не знал, как сеять, но у меня под рукой были ценнейшие пособия: все, решительно все предусмотрели уважаемые создатели убежища! Не будь пособий, я был бы обречен: преступная цивилизация, доведя до абсурда разделение труда ради его производительности, произвела на свет беспомощного человека. И плуг, и упряжь, привычные для каждого еще сто-двести лет назад, накануне катастрофы были уже для большинства понятиями толкового словаря и этнографии. Развиваясь, человечество подрывало корни своей жизнестойкости, все дальше отодвигалось от природы…

Кругом была тишина. Я включил фонарь. Рыжий сноп света ударил, открыв ровное поле тоннеля и рассыпанные по нему валуны. Они отбрасывали черные, как на Луне, тени…

Но то не валуны были. То были трупы людей, заползших в тоннель в поисках спасения и издохшие здесь без воды и пищи. Едва я сообразил, что вокруг меня трупы, в нос ударил смрад…

Гниющие вокруг тела успокаивали меня. Я понимал, что я последний свидетель, к тому же облеченный полномочиями. Я был властелином мира, и все, кто уцелел, обязаны были броситься к моим ногам, с благодарностью принять мою опеку и мое слово…

Сделав дюжину шагов, я остановился. Снаряжение мое весило немного, но то ли я отвык от физических усилий, то ли был угнетен миазмами тлена, но я задыхался, сердце едва-едва тянуло. Я догадался, наконец, надеть специальную маску, очищавшую воздух и обогащавшую его кислородом. Стало значительно легче. Видно, мозг отравился какими-то газами, — кислород взбодрил его. Я понял, что способен лететь, как птица, и груз мне более не помеха. В крайнем случае, рассудил я, брошу тут все, кроме запаса воды.

Передохнув, я отправился дальше, светя себе фонарем. Мертвяки в разных позах лежали на бетоне, некоторые сидели, опираясь о стену. Эти были наиболее страшны. Они пугали меня тем, что будто бы шевелились в лучах света…

И все-таки я был не один. Кто-то чувствовал мое приближение и заблаговременно прятался. Направив луч в глубину тоннеля, я различил проворных животных величиной с кошку. «Крысы! Вот отчего изуродованы трупы!..»

Прежде я не слыхал, чтобы крысы жрали мертвечину. Но теперь нельзя было полагаться на прежний опыт. Теперь, конечно, переменились и крысы. Может быть, именно они теперь начали эволюционировать во властелинов природы…

Крысы могли напасть на меня. Против стаи я бы не устоял: достаточно было разбить мой фонарь, и я бы заблудился. Вспомнилось оставленное убежище, кровать, где я отдыхал всякий раз, когда уставал от пророчеств. Самым разумным было бы вернуться. Последний судия человечества, сожранный крысами, — в этом не было ничего героического…

«Как могли забраться крысы в тоннель, пробитый в скалах?» Это объяснилось — я увидел зияющие трещины и кое-где осыпи. О чудовищной тряске земной коры свидетельствовали они. Я посветил в одну из щелей в полу шириною в две мои ступни и не увидел конца разлому. В углу коридора из щели поднимался белесый дымок.

Возвращаться не было мочи. Я присел на складной стул, который был при мне, и неожиданно задремал: мозг не вынес напряжения и отключился…

Какие-то типы в балахонах и противогазах тенями скользили мимо друг за другом, будто ехали на велосипедах, и у каждого в руке был щуп или неизвестное мне оружие. Я хотел остановить их, позвать, но язык пристал к нёбу…

Я закричал, пробуждаясь, и крысы от меня прочь побежали — я услыхал пронзительный писк. Будто тупые сверла завязли в металле.

Задыхаясь, я сдернул с себя маску. И едва сдернул, понял, что белесый, реденький дымок, поднимавшийся из трещин в породе, смертельно ядовит. Легкие разрывались на части, во рту запенилась горькая слюна, я сплевывал, но пены все прибавлялось. Я маску вновь натянул и прибавил кислороду, но облегчения не ощутил: дыхание было сбито, суставы наливались горячей тяжестью, будто в полые кости заливали расплавленный свинец.

«А может, он и не жил никогда? — подумал я о пророке Фромме. — Может, все выдумано? И прошлое, и настоящее?..»

Этого нельзя было исключить. Значит, выдумкой были и людские страдания, и катастрофа…

В природе нет ничего неопровержимого, и даже непрерывного течения времени нет. Всюду хаос, и только наш жалкий разум, чтобы доказать свою необходимость, вносит в явления закономерность. Иначе — непонятно. И все познание — лишь самопознание, в каких бы структурах мы ни копались: в космосе или в хромосоме. Вся наша мораль зиждется на самопознании, она не может быть всеобщей и объективной, вот отчего кругом были тупики и приращение науки так и не привело к рождению новой картины жизни. Мы пытались увидеть в человеке облик изуродованного человечества, а нужно было в человечестве видеть изуродованного человека…

Я осторожно пробирался по тоннелю, по которому некогда полз вместе с Луийей. Каким бесконечным он мне тогда казался! И сколько терпения и мужества обнаружила раненая женщина! Не будь Луийи, я бы давно лежал тут, среди этих трупов.

Склеп всегда рукотворен. Мы сами делаем свои усыпальницы. Сами возводим свои пирамиды…

Вспомнилось далекое, доисторическое даже: как моя тетка, у которой я жил после смерти родителей, купила участок земли. Это было ее давней мечтой. Ну, хоть клочок, только чтоб приезжать туда и знать, что вот она, твоя земля. Посадить розы и знать, что вот они, твои розы… Земля дорогая, всего-то и наскребли денег, что на горбатый лоскут глинистого пустыря возле какой-то фермы. «Что-нибудь да вырастет! — подбадривала себя тетка. — Если тут прижились лебеда и полынь, то и розы должны прижиться. Или не одни корни у всех растений?» А ее отец, упрямый старик, стоял на своем: разравнять бульдозером участок да подсыпать хорошей землицы. И так они препирались, дочь и отец, и каждый из них что-то втолковывал мне, но мне было безразлично. Наконец, появился бульдозер, разравнял участок, словно подготовил место для укладки дороги. С подсыпкой чернозема запоздали, а после не оказалось денег, так что тетка сажала свои розы прямо в глину. И, конечно, ничего у нее не получилось. Даже полынь и та не поднялась… «Не трогали бы землю, что-нибудь да росло бы! — укоряла тетка старика. — Верхний слой земли столетия обихаживают растения, а теперь новая глина, сплошной мертвый пласт, и нет дыхания ни семени, ни корню!..»

Какая-то связь была между этой историей и катастрофой — не случайно же я вспомнил о ней. Так и вертелось где-то какое-то необходимое мне, истинное слово.

Напряжение взбудораженного сознания было таково, что я физически ощущал опухоль в своем мозгу — в верхней лобной части чуть справа…

И вдруг разом — вот она, связь! Вся наша прошлая жизнь напоминала чахлый бурьян на глинистом холме. Довольно было нарушить тончайший слой культуры или морали, и человечество превратилось в труп. Не будь катастрофы, оно все равно бы не выжило, потому что там и сям носились люди с идеей бульдозера…

Легче стало. Даже легко стало: не о чем сожалеть! И как жажда, как приступ зубной боли, пришло желание показать этому дерьму, как нужно было жить, чтобы не нарушать верхнего слоя живой земли. Я знал, что я пророк, самый великий из пророков. К этому теперь добавилось чувство безраздельного господства. Я еще не знал, могу ли оживить мир, но был убежден, что лишь от меня одного это зависит. Если бы я захотел, я мог бы раздвинуть стены тоннеля, мог превратить в изумруды лежавшие камни…

Теперь я отлично понимал адмирала Такибае, понимал Ксеркса и кайзера Франца Иосифа. Да, конечно, и они были помазанниками божьими, его голосом, его волей. И действия этих властелинов могли казаться простым смертным удачными или неудачными, — бог вел их и за ними неразумные народы тропою горнего восхождения…

А вот и железные двери. По словам Луийи, они скрывали запасы продовольствия и воды. Я шел к ним, к этим дверям, это было главной целью моего похода. Я жаждал увидеть эти двери, златые врата моей несокрушимой подземной столицы…

Там, где маячит надежда, больше всего трупов. Пока люди были живы, они пытались взломать двери. Напрасные попытки! На мощных гранитных стенах остались царапины, а на дверях не осталось даже царапин — спасибо строителям. Строители, конечно, давно погибли, — смерть была написана на роду у всех строителей чужих пирамид…

Здесь жгли особенно сильные костры. Здесь жарили человечину — здесь иллюзия всего сильнее одуряла человека.

В мою экипировку входил раскладной багор. Этим багром я оттащил трупы от двери. Нашел гнездо для ключа. Электронный прибор опознал код и выдал команду: раздвинулась стальная дверь и сразу же захлопнулась за моей спиной.

Вспыхнул знакомый синий свет — я увидел следы одной из бесчисленных трагедий, сопровождавших агонию человечества. Я не содрогнулся, я математически точно вычислил событие, которого больше не существовало и как памяти.

На полу лежали два трупа. Судя по всему, дело было так: некто завладел ключом Сэлмона, но, вероятно, долго не мог дождаться благоприятного момента, чтобы им воспользоваться: обнаружив дверь, обреченные с яростным упорством осаждали ее, полагая, что за дверью их ожидает утерянный рай, тот самый, который они еще вчера проклинали. И все-таки владельцу ключа каким-то образом удалось отвлечь внимание несчастных. Он юркнул в распахнувшуюся дверь, но кто-то другой успел последовать за ним. Теоретически они могли поладить: запасы воды и продовольствия, к которым они получили доступ, были значительны. Практически все сложилось иначе: катастрофа упразднила доверие человека к человеку — между ними завязалась борьба, в которой погибли оба…

Я безошибочно определил владельца ключа. Надев перчатки, вытащил из гниющего кулака ключ с первым номером. После этого вновь открыл двери и багром выволок оба трупа. Затем продезинфицировал перчатки из специального баллона, но при этом обнаружил в помещении ядовитый газ. Сомнений быть не могло: где-то образовалась щель, куда и проникал газ. Это обстоятельство несколько по-иному объясняло гибель соперников, но возвращаться к версиям на эту тему мне не хотелось. Не хотелось размышлять и о том, отчего владелец ключа не попытался проникнуть в наше убежище…

Что меня волновало, так это мои запасы воды и пищи. Они были не тронуты — радость, радость испытал я!

Тут было все, что требовалось для продолжительного существования нескольких десятков человек. В специальной книге имелись расчеты — было недосуг читать их…

Передохнув, я выбрался из склада и продолжил обследование своих владений. «В каждом прошлом человеке явно и тайно жила мечта о господстве, о преобладании, об услаждении своего чрева. И вот финал этого абсурдного двигателя… Я сделаю иначе: заставлю всех явно и тайно мечтать о подчинении…»

«И это было, — возразил мне Голос. — Подчинение — обратная сторона господства…»

Меня снова искушали. Но я не сомневался, что найду правильные решения. Я буду солнцеликим вождем, сыном Неба, общаться с которым будут очень немногие. Все остальные будут получать за послушание. Малейшее непослушание будет наказываться публичной и мучительной казнью…

«И это было…»

Потом-потом! Будет еще довольно веков все обдумать и ввести то, чего еще не было!..

Луч фонаря уперся в стену. На стене сидело насекомое. Какой-то жук. Нет, какая-то многоножка. Насекомое слабо двигалось. Рукой в перчатке я раздавил насекомое. Я не собирался убивать его, просто так само собою вышло, едва я поднес руку к стене…

«Если природа не содрогнулась, когда я раздавил насекомое, зачем было ей содрогаться, когда погибло человечество?..» Мысль эта разрослась и утяжелилась, так что я с трудом уже мог держаться на ногах.

Всего лишь многоножку раздавил я, но я знал, что раздавил совсем не многоножку… Раздавил, не собираясь вовсе раздавливать…

Когда-то Луийе и мне потребовалось пять-шесть минут, чтобы пройти бетонированный ход до убежища. Теперь истекал второй час, а новая цель, сама собой возникшая, все еще не была достигнута. Правда, выход из подземелья находился уже где-то близко. Я определил это по обгорелому трупу. Белых червей не испугал свет фонаря, они неустанно сосали мягкие ткани горла и искаженного тленом лица. Глаз не было, они были выжжены или выдавлены…

Озабоченный тем, чтобы не споткнуться и не упасть в копны гнили, я не поверил себе, услыхав внезапно оклик: «Ни с места! Руки вверх, стреляю без предупреждения!»

Я не поверил в живой голос. Подумал, что почудилось. Оглядевшись, заметил, что тоннель раздваивается, обрывается разломом, широкая площадка за которым справа освещена непонятным сплошным светом…

Боже, да ведь это же солнечный свет, только рассеянный!

Свет — моя миссия обретала высший смысл.

— Руки вверх!

Я не видел глупца, грозившего мне. Я поднял руки, думая о том, что каждое живое существо тотчас погибнет, если не упадет передо мною ниц. Собственно, я был богом, поскольку знал тайну спасения. Она была открыта мне в тот момент, когда провидение призвало меня в пророки…

— Прямо, не сворачивай!.. Теперь направо, направо, говорю!..

Свернув направо, я очутился в огромной пещере. Ее образовали сместившиеся пласты породы. В узкую щель вверху падал сноп живого света. Впрочем, он и умирал там, в вышине…

«Если природа не содрогнулась, когда я раздавил насекомое, она не содрогнется, когда в муках погибнет последний из людей…»

— Солнце — вот символ высшей справедливости!..

Я произнес это вслух. И собирался продолжить мысль, но как раз увидел своего противника. Жалкую тень. Заморыша.

В голову ударила ненависть и презрение: ничтожество угрожает Спасителю! Отступить назад, укрыться за выступом скалы, сдернуть с плеча автомат и — всадить в негодяя очередь…

Но я не был уверен, что за мной не наблюдает еще кто-либо. Держит меня на мушке, притаившись в темных углах пещеры. Тут, за обломками камней, могли прятаться и другие бандиты. Все они были теперь для меня бандитами. Но главное было не в этом, — все они отныне были моими рабами и я не смел гневаться на них без достаточной причины.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25