Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Архипелаг ГУЛаг

ModernLib.Net / Отечественная проза / Солженицын Александр Исаевич / Архипелаг ГУЛаг - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Солженицын Александр Исаевич
Жанр: Отечественная проза

 

 


      Пункт тринадцатый, по видимости давно исчерпанный, был: служба в царской охранке. Есть психологические основания подозревать и Сталина в подсудности так же и по этому пункту 58-й статьи. Далеко не все документы относительно этого рода службы пережили февраль 1917 года и стали широко известны. Умиравший на Колыме В.Ф.Джунковский, бывший директор Департамента полиции, уверял, что поспешный поджог полицейских архивов в первые дни Февральской революции был дружным порывом некоторых заинтересованных революционеров. (Аналогичная более поздняя служба, напротив, считалась патриотической доблестью.)
      Пункт четырнадцатый карал "сознательное неисполнение определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение" - карал, разумеется, вплоть до расстрела. Кратко это называлось "саботаж" или "экономическая контр-революция".
      А отделить умышленное от неумышленного мог только следователь, опираясь на свое революционное правосознание. Этот пункт применялся к крестьянам, не сдающим поставок. Этот пункт применялся к колхозникам, не набравшим нужного числа трудодней. К лагерникам, не вырабатывающим норму. И рикошетом стали после войны давать этот пункт блатарям за побег из лагеря, то есть расширительно усматривая в побеге блатного не порыв к сладкой воле, а подрыв системы лагерей.
      Такова была последняя из костяшек веера 58-й статьи - веера, покрывшего собой все человеческое существование. Сделав этот обзор великой СТАТЬИ, мы дальше уже будем меньше удивляться. Где закон - там и преступление.
      * * *
      Булатная сталь 58-й статьи, опробованная в 1927 году, сразу после отковки, омоченная во всех потоках следующего десятилетия, - с полным свистом и размахом была применена в атаке Закона на Народ в 1937-38 годах. Надо сказать, что операция 1937 года не была стихийной, а планировалась, что в первой половине этого года во многих тюрьмах Союза произошло переоборудование - из камер выносились койки, строились сплошные нары, одноэтажные, двухэтажные. Как не случайно и Большой Дом в Ленинграде был закончен в 1934 году, как раз к убийству Кирова.
      Вспоминают старые арестанты, что будто бы и первый удар был массированным, чуть ли не в какую-то августовскую ночь по всей стране (но зная нашу неповоротливость, я не очень этому верю). А осенью, когда к 20-летию Октября ожидалась с верою всеобщая великая амнистия, шутник Сталин добавил в уголовный кодекс невиданные новые сроки - 15 и 20 лет. 25-летний же срок появился к 30-летию Октября - в 1947 году.
      Нет нужды повторять здесь о 37-м годе то, что уже широко написано и еще будет многократно повторено: что был нанесен крушаший удар по верхам партии, советского управления, военного командования и верхам самого ГПУ-НКВД. Теперь, видя китайскую культурную революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут иисторическую закономерность. И даже сам Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной исполнительной силой. Вряд ли в какой области сохранился первый секретарь обкома или председатель облисполкома - Сталин подбирал себе более удобных. Ольга Чавчавадзе рассказывает, как было в Тбилиси: в 38 году арестовали председателя горисполкома, его заместителя, всех (11) начальников отделов, их помощников, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. Назначили новых. Прошло два месяца. И вот опять сажают: председателя, заместителя, всех (11) начальников отделов, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. На свободе остались: рядовые бухгалтеры, машинистки, уборщицы, курьеры... В посадке же рядовых членов партии был видимо секретный, нигде прямо в протоколах и приговорах не названный мотив: преимущественно арестовывать членов партии со стажем д о 1924 года. Это особенно решительно проводилось в Ленинграде, потому что именно все те подписывали "платформу" Новой оппозиции. (А как бы они могли не подписывать? как могли "не доверять" своему ленинградскому губкому?) И вот как бывало, картинка тех лет. Идет (в Московской области) районная партийная конференция. Ее ведет новый секретарь райкома вместо недавно посаженного. В конце конференции принимается обращение преданности товарищу Сталину. Разумеется, все встают (как и по ходу конференции все вскакивали при каждом упоминании его имени). В маленьком зале хлещут "бурные аплодисменты, переходящие в овацию". Три минуты, четыре минуты, пять минут они все еще бурные и все еще переходящие в овацию. Но уже болят ладони. Но уже затекли поднятые руки. Но уже задыхаются пожилые люди. Но уже это становится нестерпимо глупо даже для тех, кто искренно обожает Сталина. Однако: кто же первый осмелится прекратить? Это мог бы сделать секретарь райкома, стоящий на трибуне и только что зачитавший это самое обращение. Но он - недавний, он - вместо посаженного, он сам боится! Ведь здесь, в зале, стоят и аплодируют энкаведисты, они-то следят, кто покинет первый!.. И аплодисменты в безвестном маленьком зале, безвестно для вождя продолжаются шесть минут! семь минут! восемь минут!.. Они погибли! Они пропали! Они уже не могут остановиться, пока не падут с разорвавшимся сердцем! Еще в глуби зала, в тесноте, можно хоть чуть сжульничать, бить реже, не так сильно, не так яростно, - но в президиуме, на виду?! Директор местной бумажной фабрики, независимый сильный человек, стоит в президиуме и понимая всю ложность, всю безвыходность положения, аплодирует! - девятую минуту! десятую! Он смотрит с тоской на секретаря райкома, но тот не смеет бросить. Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надежной, но изображая на лицах восторг, руководители района будут аплодировать, пока не упадут, пока их не станут выносить на носилках! И даже тогда оставшиеся не дрогнут!.. И директор бумажной фабрики на одиннадцатой минуте принимает деловой вид и опускается на свое место в президиуме. И - о, чудо! - куда делся всеобщие несдержанный неописуемый энтузиазм? Все разом на том же хлопке прекращают и тоже садятся. Они спасены! Белка догадалась выскoчить из колеса!.. Однако, вот так-то и узнают независимых людей. Вот так-то их и изымают. В ту же ночь директор фабрики арестован. Ему легко мотают совсем по другому поводу 10 лет. Но после подписания 206-й (заключительного следственного протокола) следователь напоминает ему: - И никогда не бросайте аплодировать первый! (А как же быть? А как же нам остановиться?..) Рассказано Н.Г - ко.
      И вот это и есть отбор по Дарвину. Вот это и есть изматывание глупостью. Но сегодня создается новый миф. Всякий печатный рассказ, всякое печатное упоминание о 37-м годе - это непременно рассказ о трагедии коммунистов руководителей. И вот уже нас уверили, и мы невольно поддаемся, что 37-й 38-й тюремный год состоял в посадке именно крупных коммунистов - и как будто больше H 57 672 681 2 0 672 0 87Hникого. Но от миллионов , взятых тогда, никак не могли составить видные партийные и государственные чины более 10 процентов. Даже в Ленинградских тюремных очередях с передачами больше всего стояло женщин простых, вроде молочниц. Состав захваченных в том мощном потоке и отнесенных полумертвыми на Архипелаг, так пестр, причудлив, что долго бы ломал голову, кто захотел бы научно выделить закономерности. (Тем более современникам они не были понятны.) А истинный посадочный закон тех лет был - заданность цифры, разнарядки, разверстки. Каждый город, район, каждая воинская часть получали контрольную цифру и должны были выполнить ее в срок. Все остальное - от сноровки оперативников. Бывший чекист Александр Калганов вспоминает, как в Ташкент пришла телеграмма: "Шлите двести!" А они только что выгребли и как будто "некого" брать. Ну, правда подвезли из районов с полсотни. Идея! Взятых милицией бытовиков - переквалифицировать в 58-ю! Сказано - сделано. Но контрольной цифры все равно нет! Доносит милиция: что делать? на одной из городских площадей цыгане нахально разбили табор. Идея! Окружили - и всех мужчин от 17 до 60 загребли как Пятьдесят Восьмую! И - выполнили план! А бывало и так: чекистам Осетии (рассказывает начальник милиции Заболовский) дана была разверстка расстрелять по республике 500 человек, они просили добавить, им разрешили еще 230. Эти телеграммы, слегка зашифрованные, передавались обычной связью. В Темрюке телеграфистка в святой простоте передала на коммутатор НКВД: чтобы завтра отправили в Краснодар 240 ящиков мыла. Наутро она узнала о больших арестах и отправке - и догадалась! и сказала подруге, какая была телеграмма. Тут же ее и посадили. (Совсем ли случайно зашифровали человека как ящик мыла? Или - зная мыловарение?..) Конечно, какие-то частные закономерности осмыслить можно. Садятся: - Наши за границей истинные шпионы. (Это часто - искреннейшие коминтерновцы или чекисты, много - привлекательных женщин. Их вызывают на родину, на границе арестовывают, затем дают очную ставку с их бывшим начальником из Коминтерна, например Мировым-Короной. Тот подтверждает, что сам работал на какую-нибудь из разведок - и, значит, его подчиненные автоматически, и тем вреднее, чем честнее!); - ка-вэ-же-динцы. (Все поголовно советские служащие КВЖД оказываются сплошь, включая жен, детей и бабушек, японскими шпионами. Но надо признать, что их брали уже и несколькими годами раньше); - корейцы с Дальнего Востока (ссылка в Казахстан) - первый опыт взятия по крови; - ленинградские эстонцы (все берутся по одной лишь фамилии, как белоэстонские шпионы); - все латышские стрелки и латыши-чекисты - да, латыши, акушеры Революции, составлявшие совсем недавно костяк и гордость ЧК! И даже те коммунисты буржуазной Латвии, которых выменяли в 1921 году, освободив их от ужасных латвийских сроков в 2 и в 3 года. (Закрываются в Ленинграде: латышское отделение института Герцена; дом культуты латышей; эстонский клуб; латышский техникум; латышская и эстонская газеты.) Под общий шум заканчивается и перекладка Большого Пасьянса, гребут еще недовзятых. Уже незачем скрываться, уже пора эту игру обрывать. Теперь социалистов забирают в тюрьму целыми ссылками (например, Уфа, Саратов), судят всех вместе, гонят на бойни Архипелага - стадами. Нигде особо не объявлено, что надо стараться побольше сажать интеллигенцию, но ее и не забывали никогда в предыдущих потоках, не забывают и теперь. Достаточно студенческого доноса (сочетание этих слов давно не звучит странно), что их вузовский лектор цитирует все больше Ленина и Маркса, а Сталина не цитирует - и лектор уже не приходит на очередную лекцию. А если он вообще не цитирует?.. - садятся все Ленинградские востоковеды среднего и младшего поколения. Садится весь состав Института Севера (кроме сексотов) - Не брезгуют и преподавателями школ. В Свердловске создано дело30 преподавателей средних школ во главе с их Завоблоно Перелем, одно из ужасных обвинений: устраивали в школах елки для того, чтобы жечь школы! Из них пятеро замучены на следствии, умерли до суда. 24 умерло в лагерях. 30-й - Иван Аристоулович Пунич, вернулся, реабилитирован. (Умри и он, мы пропустили бы здесь всех этих 30, как и пропускаем миллионы.) Многочисленные "свидетели" по их делу - сейчас в Свердловске и благоденствуют: номенклатурные работники, персональные пенсионеры. Дарвиновский отбор. А по лбу инженеров (уже советского поколения, уже не "буржуазных") дубина опускется с равномерностью маятника. У маркшейдера Микова Николая Меркурьевича из-за какого-то нарушения в пластах не сошлись два встречных забоя. 58-7, 20 лет! Шесть геологов (группа Катовича) "за намеренное сокрытие запасов олова в недрах(!- то есть за неоткрытие их!) на случай прихода немцев" (донос) - 58-7, по 10 лет. В догонку главным потокам - еще спец-поток: жены , Че-эСы (члены семьи)! Жены крупных партийцев, а местами (Ленинград) - и всех, кто получил "десять лет без права переписки", кого уже нет. Чеэсам, как правило, всем по восьмерке. (Все же мягче, чем раскулаченным, и дети - на материке.) Груды жертв! Холмы жертв! Фронтальное наступление НКВД на город: у С.П.Матвеевой в одну и ту же волну, но по РАЗНЫМ "делам", арестовали мужа и трех братьев (и трое из четверых никогда не вернутся). - у техника-электрика оборвался на его участке провод высокого напряжения. 58-7, 20 лет. - пермский рабочий Новиков обвинен в подготовке взрыва Камского моста; - Южакова (в Перми же) арестовали днем, за женой пришли ночью. Ей предъявили список лиц и потребовали подписать, что все они собирались в их доме на меньшевистко-эсеровские собрания (разумеется, их не было). За это ее обещали выпустить к оставшимся трем детям. Она подписала, погубила всех, да и сама, конечно, осталась сидеть; - Надежда Юденич арестована за свою фамилию. Правда, через девять месяцев установили, что она не родственница генерала и выпустили (ну, там ерунда: за это время мать умерла от волнений); - в Старой Руссе смотрели кинофильм "Ленин в Октябре". Кто-то обратил внимание на фразу: "Это должен знать Пальчинский!" - а Пальчинский-то защищает Зимний дворец. Позвольте, а у нас медсестра работает Пальчинская! Взять ее! И взяли. И оказалось, действительно - жена, после расстрела мужа скрывшаяся в захолустье. - братья Борушко (Павел, Иван и Степан) приехали в 1930 году из Польши еще МАЛЬЧИКАМИ, к своим родным. Теперь юношами они получают ПШ (подозрение в шпионаже), 10 лет; - водительница краснодарского трамвая поздно ночью возвращалась из депо пешком, и на окраине на свою беду, прошла мимо застрявшего грузовика, близ которого суетились. Он оказался полон трупов - руки и ноги торчали из-под брезента. Ее фамилию записали, на другой день арестовали. Спросил следователь: что она видела? Она призналась честно (дарвиновский отбор). Антисоветская агитация, 10 лет. - водопроводчик выключал в своей комнате репродуктор всякий раз, как передавались бесконечные письма Сталину. Кто помнит их?! Часами, ежедневно, оглупляюще одинаковые! Вероятно, диктор Левитан хорошо их помнит: он их читал с раскатами, с большиим чувством. Сосед донес (о, где теперь этот сосед?), СОЭ (социально-опасный элемент), 8 лет; - полуграмотный печник любил в свободное время расписываться - это возвышало его перед самим собой. Бумаги чистой не было, он расписывался на газетах. Его газету с росчерками по лику Отца и Учителя соседи обнаружили в мешочке в коммунальной уборной. АСА, 10 лет. Сталин и его приближенные любили свои портреты, испещрялии ими газеты, размножали их в миллионых количествах. Мухи мало считались с их святостью, да и газеты жалко было не использовать - и сколько же несчастных получило на этом срок! Аресты катились по улицам и домам эпидемией. Как люди передают друг другу эпидемическую заразу, о том не зная - рукопожатием, дыханием, передачей вещи, так рукопожатием, дыханием, встречей на улице они передавали друг другу заразу неминуемого ареста. Ибо если завтра тебе суждено признаться, что ты сколачивал подпольную группу для отравления городского водопровода, а сегодня я пожал тебе руку на улице - значит, я обречен тоже. Семь лет перед тем город смотрел, как избивали деревню и находил это естественным. Теперь деревня могла бы посмотреть, как избивают город - но она была слишком темна для того, да и саму то ее добивали; - землемер (!) Саунин получил 17 лет за... падеж скота (!) в районе и плохие урожаи (!) (а головка района вся расстреляна за то же); - приехал на поле секретарь райкома подгонять с пахотой, и спросил его старый мужик, знает ли секретарь, что за семь лет колхозники не получили на трудодни ни грамма зерна, только соломы, и то немного. За вопрос этот получил старик АСА, 10 лет; - а другая была судьба у мужика с шестью детьми. Из-за этих шести ртов он не жалел себя на колхозной работе, все надеялся что-то выколотить. И впрямь, вышел ему - орден. Вручали на собрании, речи говорили. В ответном слове мужик расчувствовался и сказал: "Эх, мне бы вместо этого ордена - да пудик муки! Нельзя ли так-то?" Волчьим смехом расхохоталось собрание, и со всеми шестью своими ртами пошел новый орденоносец в ссылку. Объединить ли все теперь и объяснить, что сажали безвинных? Но мы упустили сказать, что само понятие вины отменено еще пролетарской революцией, а в начале 30-х годов объявлено правым оппортунизмом! Сборник "От тюрем...", стр.63.
      Так что мы уже не можем спекулировать на этих отсталых понятиях: вина и невиновность.
      Обратный выпуск 1939 года - случай в истории Органов невероятный, пятно на их истории! Но впрочем этот антипоток был невелик, около одного - двух процентов взятых перед тем - еще не осужденных, еще не отправленных далеко и не умерших. Невелик, а использован умело. Это была сдача копейки с рубля, это нужно было, чтобы все свалить на грязного Ежова, укрепить вступающего Берию и чтобы ярче воссиял Вождь. Этой копейкой ловко вбили оставшийся рубль в землю. Ведь если "разобрались и выпустили" (даже газеты бестрепетно писали об отдельных оклеветанных) - значит остальные-то посаженные наверняка мерзавцы! А вернувшиеся - молчали. Они дали подписку. Они онемели от страха. И мало кто мало что узнал из тайн Архипелага. Разделение было прежнее: воронки - ночью, демонстрации - днем. Да, впрочем, копейку эту быстро добрали назад - в тех же годах, по тем же пунктам необъятной Статьи. Ну, кто заметил в 40-м году поток жен за неотказ от мужей? Ну, кто там помнит и в самом Тамбове, что в этом мирном году посадили целый джаз, игравший в кино "Модерн", так как все они оказались врагами народа? А кто заметил 30 тысяч чехов, ушедших в 1939 году из оккупированной Чехословакии в родную славянскую страну СССР? Нельзя было поручиться, что кто-нибудь из них не шпион. Их отправили всех в северные лагеря (и вот откуда во время войны выплывает "чехословацкий корпус"). Да позвольте, да не в 39 ли году мы протянули руку помощи западным украинцам, западным белоруссам, а затем в 40-м и Прибалтике, и молдаванам? Наши братья совсем таки оказались нечищенные и потекли оттуда потоки социальной профилактики. Брали слишком состоятельных, влиятельных, заодно и слишком самостоятельных, слишком умных, слишком заметных; в бывших польских областях - особенно густо поляков (тогда то была навербована злополучная Катынь, тогда то в северных лагерях заложили силос под будущую армию Сикорского-Андреса). Всюду брали - офицеров. И так население встряхивалось, смолкало, оставалось без возможных руководителей сопротивления. Так внушалось благоразумие, отсыхали прежние связи, прежние знакомства. Финляндия оставила нам перешеек без населения, зато по Карелии и по Ленинграду в 40-м году прошло изъятие и переселение лиц с финской кровью. Мы этого ручейка не заметили: у нас кровь не финская. В финскую же войну был первый опыт: судить наших сдавшихся пленников как изменников Родине. Первый опыт в человеческой истории! - а ведь вот поди ж ты, мы не заметили! Отрепетировали - и как раз грянула война, а с нею - грандиозное отступление. Из западных республик, оставляемых врагу, надо было спешить в несколько дней выбрать еще кого можно. В Литве были с поспешностью оставлены целые воинские части, полки, зенитные и артиллерийские дивизионы, - но управились вывезти несколько тысяч семей неблагонадежных литовцев (4 тысячи из них отдали потом в красноярском лагере на разграб уркам.) С 28 июня спешили арестовывать в Латвии, в Эстонии. Но жгло, и отступать пришлось еще быстрей. Забыли вывезти целые крепости, как Брестскую, но не забывали расстреливать политзаключенных в камерах и дворах Львовской, Ровенской, Таллинской и многих других западных тюрем. В Тартусской тюрьме расстреляли 192 человека, трупы бросали в колодезь. Как это вообразить? - ты ничего не знаешь, открывается дверь камеры, и в тебя стреляют. Ты предсмертно кричишь и никто, кроме тюремных камней не услышит и не расскажет. Говорят, впрочем, были и недострелянные. Может быть еще прочтем об этом книгу? В тылу первый же военный поток был - распространители слухов и сеятели паники по специальному внекодексному Указу, изданному в первые дни войны. Мне едва не пришлось испытать этот Указ на себе: я встал в очередь к хлебному магазину, милиционер вызвал меня и повел для счету. Начинать бы было мне сразу ГУЛаг вместо войны, если б не счастливое заступничество. Это было пробное кровопускание, чтобы поддержать общую подтянутость. Давали всем по 10 лет, но не считалось 58-й статьей (и те немногие, кто пережил лагеря военных лет, были в 1945 году амнистированы). Затем был поток не сдавших радиоприемники или радиодетали. За одну найденную (по доносу) радиолампу давали 10 лет. Тут же был и поток немцев - немцев с Поволжья, колонистов с Украины и Северного Кавказа, и всех вообще немцев, где-либо в Советском Союзе живших. Определяющим признаком была кровь, и даже герои Гражданской войны и старые члены партии, но немцы - шли в эту ссылку. А о крови судили по фамилии, и инженер-конструктор Василий Окороков, находя неудобным так подписываться не проектах и переназвавшийся в 30-е годы, когда еще было можно в Роберта Штеккера - красиво! и графическую роспись разработал - теперь ничего не успевал доказать, и взят был как немец. - "Это ваше истинное имя? Какие задания получили от фашистской разведки?.." - А тот тамбовец Каверзнев, еще в 1918 году сменивший свою неблагозвучную фамилию на Кольбе, - когда он разделил судьбу Окорокова?..
      По своей сути ссылка немцев была то же раскулачивание, только мягче,потому что больше вещей разрешалии взять с собой и не слали в такие гиблые смертные места. Юридической же формы, как и раскулачивания, у нее не было. Уголовный кодекс был сам по себе, а ссылка сотен тысяч человек - сама по себе. Это было личное распоряжение монарха. Кроме того, это был его первый национальный эксперимент подобного рода, это было ему интересно теоретически. С конца 1941 года, а еще больше осенью хлынул поток окруженцев. Это были защитники Отечества, те самые, кого несколько месяцев назад наши города провожали с оркестрами и цветами, кому после этого досталось встретить тяжелейшие танковые удары немцев и, в общем хаосе и не по своей совсем вине побывать не в плену, нет! - а боевыми разрознеными группами сколько-то времени провести в немецком окружении, и выйти оттуда. И вместо того, чтобы братски обнять их на возврате (как сделала бы всякая армия мира), дать отдохнуть, съездить к семье, а потом вернуться в строй - их везли в подозрении, под сомнением, бесправными обезоруженными командами - на пункты проверки и сортировки, где офицеры Особых Отделов начинали с полного недоверия к каждому их слову и даже - те ли они, за кого себя выдают. А метод проверки был - перекрестные допросы, очные ставки, показания друг на друга. После проверки часть окруженцев восстанавливалась в своих именах, в званиях и доверии и шла на воинские формирования. Другая часть, пока меньшая, составила первый поток изменников родине. Они получали 58-1-б, но сперва, до выработки стандарта, меньше десяти лет. Так очищалась армия Действующая. Но еще была огромная армия Бездействующая на Дальнем Востоке и в Монголии. Не дать заржаветь этой армии - была благородная задача Особых Отделов. У героев Халхин-Гола и Хасана при бездействии начинали развязываться языки, тем более, что им теперь дали изучать до сих пор засекреченные от собственных солдат дегтяревские автоматы и полковые минометы. Держа в руках такое оружие, им трудно было понять, почему мы на Западе отступаем. Через Сибирь и Урал им никак было не различить, что отступая по 120 километров в день, мы просто повторяем кутузовский заманивающий маневр. Облегчить это понимание мог только поток из Восточной армии. И уста стянулись, и вера стала железной. Само собою в высоких сферах тоже лился поток виновников отступления (не Великий же Стратег был в нем повинен!). Это был небольшой, на полсотни человек, генеральский поток, сидевший в московских тюрьмах летом 1941 года, а октябре 41-го увезенный на этап. Среди генералов больше всего было авиационных - командующий воздушными силами Смушкевич, генерал Е.С.Птухин (он говорил: "если б я знал - я бы сперва по Отцу Родному отбомбился, а потом бы сел!") и другие. Победа под Москвой породила новый поток: виновных москвичей. Теперь при спокойном рассмотрении оказалось, что те москвичи, кто не бежал и не эвакуировался, а бесстрашно оставался в угрожаемой и покинутой властью столице, уже тем самым подозреваются: либо в подрыве авторитета власти (58-10); либо в ожидании немцев (58-1-а через 19-ю, этот поток до самого 1945 года кормил следователей Москвы и Ленинграда). Разумеется, 58-10, АСА, никогда не прерывалась, и всю войну довлела тылу и фронту. Ее получали эвакуированные, если рассказывали об ужасах отступления (по газетам же ясно было, что отступление идет планомерно); ее получали на фронте клеветавшие, что у немцев сильная техника; в 1942 году ее получали повсюду и те, кто клеветал, будто в блокированном Ленинграде люди умирали с голоду. В том же году после неудач под Керчью (120 тысяч пленных), под Харьковом (еще больше), в ходе крупного южного отступления на Кавказ и к Волге, прокачан был еще очень важный поток офицеров и солдат, не желавших стоять насмерть и отступавших без разрешения - тех самых, кому, по словам бессмертного сталинского приказа N 227, Родина не может простить своего позора. Этот поток не достиг, однако, ГУЛага: ускоренно обработанный трибуналами дивизий, он весь гнался в штрафные роты и бесследно рассосался в красном песке передовой. Это был цемент фундамента сталинградской победы, но в общероссийскую историю не попал, а остается в частной истории канализации. (Впрочем, и мы здесь пытаемся уследить лишь те потоки, которые шли в ГУЛаг извне. Непрерывная же в ГУЛаге внутренняя перекачка из резервуара в резервуар, так называемые лагерные судимости, особенно свирепствовавшие в годы войны, не рассматриваются в этой главе.) Добросовестность требует напомнить и об антипотоках военного времени: уже упомянутые чехи; поляки; отпускаемые из лагеря на фронт уголовники. С 1943 года, когда война переломилась в нашу пользу, начался и с каждым годом до 1946-го все обильней, многомиллионный поток с оккупированных территорий и из Европы. Две главные его части были: - граждане, побывавшие под немцами или у немцев (им заворачивали десятку с буквой "а": 58-1-а); - военнослужащие, побывавшие в плену (им заворачивали десятку с буквой "б": 58-1-б). Каждый оставшийся под оккупацией хотел все-таки жить и поэтому действовал, и поэтому теоретически мог вместе с ежедневным пропитанием заработать себе и будущий состав преступления: если уж, не измену родине, то хотя бы пособничество врагу. Однако практически достаточно было отметить подоккупационность в сериях паспортов, арестовывать же всех было хозяйственно неразумно - обезлюживать столь обширные пространства. Достаточно было для повышения общего сознания посадить лишь некий процент виноватых, полувиноватых, четвертьвиноватых и тех, кто на одном плетне сушил с ними онучи. А ведь даже один только процент от одного только миллиона составляет дюжину полнокровных лагпунктов. И не следует думать, что честное участие в подполье противонемецкой организации наверняка избавляло от участи попасть в этот поток. Не единый был случай, как с тем киевским комсомольцем, которого подпольная организация послала для своего осведомления служить в киевскую полицию. Парень честно обо всем осведомлял комсомольцев, но с приходом наших получил свою десятку, ибо не мог же он, служа в полиции, не набраться враждебного духа и вовсе не выполнять враждебных поручений. Горше и круче судили тех, кто побывал в Европе, хотя бы ost-овским рабом, потому что он видел кусочек европейской жизни и мог рассказывать о ней, рассказы эти, и всегда нам неприятные (кроме, разумеется, путевых заметок благоразумных писателей), были зело неприятны в годы послевоенные, разоренные, неустроенные. Рассказывать же, что в Европе вовсе плохо, совсем жить нельзя - не каждый умел. По этой-то причине, а вовсе не за простую сдачу в плен, и судили большинство военнопленных - особенно тех из них, кто повидал на Западе чуть больше смертного немецкого лагеря. Это не сразу так ясно обозначилось, и еще в 1943 году были какие-то отбившиеся ни на кого не похожие потоки вроде "африканцев", долго так и называвшиеся в воркутский строевках. Это были русские военнопленные, взятые американцами из армии Роммеля в Африке ("hiwi") и в 1948 году отправленные на студебеккерах через Египет-Ирак-Иран на родину. В пустынной бухте Каспийского моря их сразу же располoжили за колючей проволокой, содрали с них воинские различия освободили их от дареных американских вещей (разумеется, в пользу сотрудников, а не государства) и отправили на Воркуту до особого распоряжения, не дав еще по неопытности ни срока, ни статьи. И эти "африканцы" жили на Воркуте в межеумочных условиях: их не охраняли, но без пропусков они не могли сделать по Воркуте ни шагу, а пропусков у них не было; им платили зарплату вольнонаемных, но распоряжались ими как заключенными. А особое распоряжение так ии не шло. О них забыли... Это наглядно видно по тому, что неуклонно, как военнопленных, судили и интернированных. Например, в первые дни войны на шведский берег выбросило группу наших матросов. Всю потом войну она вольно жила в Швеции - так обеспеченно и с таким комфортом, как никогда до и никогда впоследствии. Союз отступал, наступал, атаковал, умирал и голодал, а эти мерзавцы наедали себе нейтральные ряжки. После войны Швеция нам их вернула. Измена Родине была несомненная - но как-то не клеилось. Им дали разъехаться и всем клепанули антисоветскую агитацию за прельстительные рассказы о свободе и сытости капиталистической Швеции (группа Каденко). Как с этой группой произошел потом анекдот. В лагере они уже о Швеции помалкивали, опасаясь получить за нее второй срок. Но в Швеции прознали как-то об их судьбе и напечатали клеветнические сообщения в прессе. К тому времени ребята были рассеяны по разным ближним и дальним лагерям. Внезапно по спецнарядам их всех стянули в ленинградские Кресты, месяца два кормили на убой, дали отрасти их прическам. Затем одели их со скромной элегантностью, отрепетировали, кому что говорить, предупредили, что каждая сволочь кто пикнет иначе, получит "9 грамм" в затылок, - и вывели на пресс-конференцию перед приглашенными иностранными журналистами и теми, кто хорошо знал всю группу по Швеции. Бывшие интернированные держались бодро, рассказывали где живут, учатся, работают, возмущались буржуазной клеветой, о которой недавно прочли в западной печати (ведь она продается у нас в каждом киоске)- и вот списались и съехались в Ленинград (расходы на дорогу никого не смутили). Свежим лоснящимся видом своим они были лучшее опровержение газетной утке. Посрамленные журналисты поехали писать извинения. Западному воображению было недоступно объяснить происшедшее иначе. А виновников интервью тут же повели в баню, остригли, одели в прежние отрепья и разослали по тем же лагерям. Поскольку вели себя они достойно - вторых сроков не дали никому.
      Среди общего потока освобожденных из-под оккупации один за другим прошли быстро и собранно потоки провинившихся наций: в 1943-м - калмыки, чечнцы, ингуши, кабардинцы; в 1944-м - крымские татары.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22