Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Княжеский пир - Оберег

ModernLib.Net / Сорокин Дмитрий / Оберег - Чтение (стр. 11)
Автор: Сорокин Дмитрий
Жанр:
Серия: Княжеский пир

 

 


      — Исполать тебе, хозяин. — приветствовал его Руслан. — Пожрать есть чего?
      — Да навалом! — рассмеялся дед. — Только неспокойно тут ноне, шел бы ты, добрый молодец, в корчму напротив, там все то же самое, только драки пока нет.
      — Ага, — смекнул богатырь, — пока жрякать буду, и там драться начнут?
      — Кто знает. — пожал плечами корчмарь. — Только то, что там сейчас тишь да гладь — это я точно тебе говорю.
      — А откуда знаешь?
      — Так это ж просто! Все тамошние завсегдатаи — вот они, здесь, моих молотят!
      — А потом что, наоборот? Твои туда биться пойдут?
      — Это уж когда как. Но частенько, частенько. Так что напротив пожрать нормально успеешь — здесь разгулялись не на шутку, остановятся нескоро.
      — Спасибо, так и сделаю. — и Руслан, все так же уворачиваясь от ударов и пригибаясь под пролетающими столами и лавками, проделал обратный путь до двери.
      — Я конягу твоего напротив отвел. — сообщил ему тот самый сонный парень. — У нас нынче весело.
      Руслан кивнул, пересек перекресток, проведал Шмеля. Тот хрустел овсом, и до остального ему дела не было.
      — Пожалуй, здесь мы и заночуем. — сказал ему Руслан. — Так что особо не торопись.
      — Понял. — кивнул конь, не отрываясь от кормушки. Руслан вошел в корчму. Она и изнутри полностью повторяла ту, что напротив, только посетителей в ней не было вовсе, мебель стояла на местах. Но корчмарь оказался точной копией деда из забегаловки напротив. Увидев широко раскрытые глаза и отвисшую челюсть богатыря, он усмехнулся:
      — Что варежку раззявил? Близнецов никогда не встречал? Чего изволишь — жрать, пить, спать?
      — Всего сразу.
      — Сразу не получится. — замотал головой хозяин. — Как же ты во сне жрякать и пить будешь?
      — Тогда сначала еды и питья, а потом — ночлег.
      — Вот это можно. Платить есть чем? — Руслан в ответ позвенел калитой. — Добро. Вот тебе квас, жди, сейчас все остальное будет.
      Руслан сел за один из двух столов, отодвинул остатки чьей-то трапезы, и стал терпеливо дожидаться ужина, степенно прихлебывая квас. Корчмарь не обманул, и «все остальное», действительно, вскоре было принесено. Под «всем остальным» понималось: жареный гусь с гречневой кашей, краюха хлеба, большой кувшин пива и две дюжины вареных раков. Руслан сначала пивом и раками хорошенько распалил свой аппетит, потом и сам не заметил, как уплел крупного гуся. Покончив с ужином, кликнул хозяина, попросил еще пива.
      — А объясни мне, хозяин, с чего это у вас с братом корчмы одинаковые? И почему они напротив?
      — А, это просто. Дело было так. Наш отец держал корчму на этом перекрестке. Потом, когда помирать ему пора пришла, завещал корчму нам с братом. Пока отец жив был, народу тут немного ходило, хоть и перекресток. А степняки пошаливали частенько, потому схоронку батя сработал на совесть, и я еще помню, как во младенчестве мы там частенько отсиживались… А потом, обычно, приходилось отстраивать все заново. В общем, едва концы с концами сводили. А по смерти батюшкиной поспокойнее стало. И хазар Святослав причесал, и прочие поосторожнее сделались, и стал народец по трактам туда-сюда сновать, так что только успевай поворачиваться. И потому, лет вот уж скоро пятнадцать тому будет, решили мы с братцем еще одну корчму ставить. Ну, мы с ним одинаковые, так с чего корчмам разным быть? И отгрохали точно такую. Он на ту сторону перебрался, я здесь остался. Самое же смешное, что и у него, и у меня, моментально свои завсегдатаи образовались. Готовим мы с братом одинаково — как отец научил, пусть ему в Вирии радостно живется, — мед-пиво тоже у одних купцов берем, а людишки эти все спорят: чья корчма лучше? И никак им, бестолковым, не растолковать, что до тех пор, пока мы с братом, не приведи боги, не рассоримся, обе корчмы как есть и были, так и будут похожи друг на друга, как мы с братом… Вот они и спорят все, спорит… Частенько до драки доходит. Сегодня видал? Напротив буянят… Впрочем, кажись, уже возвращаются.
      И впрямь, послышался шум шагов, гомон перевозбужденных голосов, в корчму вошли побитые, но довольные мужики.
      — Хозяин, еще пива!
      — И мяса!
      — А мне вина грецкого!
      — Меду, меду, да побольше!
      — Сейчас, ребята, сейчас все будет! — заулыбался корчмарь и поспешил выполнять заказы. Герои недавней драки рассаживались вокруг столов, кто-то уже впивался в давно остывшую баранью ногу, кто-то пытался высосать из кружки последние капли пива.
      — Эй, ты, здесь мое место! — перед Русланом возник приземистый широкоплечий человек со спутанными волосами и засаленной бородой. В лицо богатырю ударил убойный букет луково-пивных запахов. Недолго думая, Руслан двинул кулаком в красную харю, мужик отлетел. Впрочем, довольно быстро он поднялся, подошел опять, размазывая по лицу кровавые сопли. — Я те чо говорю? Мое здесь место, так что вали отсюда!
      Руслан пожал плечами, отхлебнул пива и миролюбиво проговорил:
      — Остынь, приятель. Ну, перебрал ты малость, с кем не бывает. Иди спать, жена заждалась, поди. А то ты уже настолько хорош, что я тебе морду разбил, а ты и не заметил!
      — Ты мне морду разбил?! — удивился мужик, отняв от лица окровавленные руки и уставившись на них непонимающим взглядом. — Ах ты… да ты… Зашибу!!! — взревел он вдруг и совсем уж было собрался начать махать руками, да словил еще удар по многострадальному носу, упал, и на сей раз здраво рассудил, что подниматься и нарываться на продолжение пока что не стоит.
      — Ты почто моего кума обидел? — спокойно, без намека на вызов, спросил Руслана его сосед, пока богатырь вытирал свои руки о его грязную рубаху.
      — Сам нарвался. — пожал плечами Руслан. — Невежа.
      Соседа такое объяснение, видно, устроило, и он тут же перестал обращать на Руслана внимание. Хозяин тем временем разнес всем пиво, мед, вино, кто чего просил, и корчма продолжила азартное обсуждение недавней драки.
      — А я на тот раз ему с левой ка-ак…
      — А он, собака, мне оглоблей в зубы…
      — Да где б он оглоблю в корчме-то взял?
      — А ты что, не видел? Он ее с собой принес, за поясом!
      — Как столом меня нахлобучило, ясность пропала, я тогда уж стал без разбору махаться. Только слышу, Степан пищит: «Я свой, я свой! Не бей меня!»…
      — Нет, это ж надо, стервецы какие, а? У них там, мол, корчма лучше! Да ни хрена подобного! И мы их побивали, сегодня вот побили, и в наступный раз еще побьем!
      — Да, а вчера они нас отмутузили! — всхлипнул кто-то в углу.
      Руслан молча пил пиво и пытался разобраться в своих ощущениях. Что это с ним происходит? Еще зимой готов был лезть в любую драку, не разбирая, кто правый, кто виноватый — лишь бы подраться. А сейчас — не хочется. Вон, мужичку пьяненькому всего делов-то, что нос поломал, а неловко как-то… Раньше — рубаха нараспашку, вперед, навстречу подвигам! А что теперь? Да, вперед, да, навстречу подвигам. Но зачем под шальную стрелу подставляться? Жизнь одна осталась, в другой раз Дух не поможет, не оживит. Нет, это не трусость, и даже не расчетливая осторожность. Наверное, это мудрость, что, говорят, с годами приходят. Недаром наиболее умудренные опытом богатыри на пиру не кричат, не бахвалятся, если их и спросят, о деяниях своих рассказывают нехотя. А в бою вперед всех не рвутся, идут в середке, но работу свою туго знают, и в сражении, как правило, побивают куда больше врагов, чем крикливые юнцы, а вот ран получают куда как меньше. И дело не в том, украшают ли шрамы мужчину, а в том, что раненый боец — это или боец в полсилы, или, если раны тяжелы, просто обуза дружине в походе. Так что, так что…
      Он допил пиво, встал из-за стола, подошел к хозяину, кинул несколько монет.
      — Этого хватит?
      — Вполне, вполне.
      — А где спать?
      — Либо прямо здесь, либо в комнате на втором поверхе. — скорчил хозяин плутовскую морду. — Где предпочтешь?
      — На втором поверхе.
      — Тогда добавь еще монету. — Руслан добавил. — Там две двери всего. Направо — моя комната. Налево — твоя. Добрых снов.
      — И тебе не хворать, хозяин. Спасибо на добром слове. — сказал Руслан и пошел спать.
      Уснуть ему, однако, никак не удавалось. Сначала на него снова набросились раздумья о силе, доблести, мудрости, и он долго терзался, не в силах ответить самому себе: что есть доблесть? Что есть мудрость? Вопрос «Зачем человеку сила?» он разрешил сразу: чтобы защищать слабых, тут все понятно. А вот как быть с доблестью? Сойтись грудь на грудь с врагом в чистом поле — это доблесть? Скорее всего, да. А вырезать под корень селение вятичей за то, что дань платить отказываются? Так и не найдя точного ответа, Руслан успокоил себя поговоркой из богатых на простые житейские мудрости закромов воеводы Претича «Приказ даден — исполняй. Убить велели — убивай. Ну, а станешь рассуждать, зачем приказы исполнять — либо сразу помирай, либо с глаз моих в волхвы ступай.». Успокоившись, смежил он веки и задремал. Но тут внизу поднялся страшный шум. Руслан несколько минут лежал и честно пытался спать. Не получалось. Тогда он вскочил и, проклиная все на свете, натянул штаны и помчался вниз.
      Случилось то, что и должно было случиться. Завсегдатаи той корчмы, что напротив, придя в себя и залив горечь поражения изрядным количеством вина, заявились в соседнее заведение с ответным визитом. Так что снова мужики таскали друг друга за бороды, били морды, летали столы с лавками, а хозяин потягивал пивко в уголке и усмехался. Руслан не стал разбираться, кто тут прав, так как в таком пустом споре правых просто никогда не бывает. Он ворвался в самую гущу свалки и принялся щедро раздавать оплеухи да зуботычины направо и налево. Шесть раз тараном прошел он через всю корчму и обратно, и остановился только тогда, когда кроме него и хозяина на ногах не осталось ни одного человека. Окинул мутным взором учиненный разгром, вздохнул, снова направился в свою комнату. Корчмарь смотрел на него с ужасом и восхищением. Дойдя до верхней ступеньки, Руслан обернулся.
      — Доброй ночи, мужики. — произнес он и пошел спать. Уснул он сразу и спал долго и крепко, так что наутро проснулся бодрым и свежим, хотя и в дурном настроении.
      — Ну, потешил ты меня вчера, витязь! — сказал хозяин корчмы, протягивая Руслану ковш кваса. Порядок был восстановлен, столы с лавками заняли свои обычные места, объедки были убраны, устроенная Русланом повалка из человеческих тел расползлась по домам, только двое самых пьяных или самых стукнутых еще досматривали сны в углу.
      — Не люблю, когда спать мешают. — пробурчал Руслан. Плохое настроение его объяснялось тем, что он пропустил-таки несколько ударов, и теперь левая половина лица представляла собой сплошной синяк.
      — Да-да-да, — поцокал языком корчмарь, — сам не люблю. Бывает, когда эти ребята расшалятся, а мне спать охота, ерихонской трубой их разгоняю.
      — Какой трубой? — не понял Руслан.
      — Ерихонской. По крайней мере, купец, что продал мне ее, сказал, что так называется. Вот, глянь, — он протянул Руслану круглую бронзовую палку, пустую внутри, — чуешь, какая тяжелая? Как пойду их оглаживать по чем попало, враз успокаиваются. Иной раз, когда дерутся вяло, сами расходятся. Понимают, что ежели хозяин трубу ерихонскую достал — значит, все, отбой.
      — Да, для корчмовых драк — штука что надо. — с пониманием кивнул Руслан. — Все, пора мне. Солнце уже высоко, а путь неблизок. Бывай здоров, хозяин. Спасибо за хлеб-соль.
      — Ой, хозяин, да какой красивый! — заржал Шмель, когда Руслан пришел за ним. Богатырь ничего не ответил, отвязал коня, вывел во двор. Вскочил в седло.
      — Ну, поехали дальше. Где сегодня ночевать придется — не знаю. Так что на вторую корчму не рассчитывай. Да и калита у меня не бездонная.
 
      Боги, до чего же надоело сидеть взаперти в четырех стенах! И что с того, что «четыре стены» — это пять комнат в огромном тереме? Веселее-то от этого не становится! Мила в несчитанный раз выглянула в окно. А за окном так хорошо — солнце светит, листва шумит, чуть поодаль Днепр катит свои воды… Отец каким-то образом прознал, что тогда к ней в окно ломился тот безумец, и категорически запретил выходить из дому. Еще и стражу поставил. Ну и пусть. Будем надеяться, что не узнает.
      Мила долго подмасливалась к Белояну, и наконец, уговорила. Он разрешил ей тайком от отца раз в седмицу выходить в город, но непременно с охраной. И всякий раз за ней по пятам топала орава «селян» такого угрюмого вида, что любой базарный дурень догадался бы, что не простая горожанка погулять вышла… Сегодня Мила далеко не пошла: недалеко от княжьего двора собралась небольшая толпа. Протиснувшись вперед, она увидела, что в центре внимания толпы был скоморох. Свои штуки развеселые он показывать уже закончил, и теперь рассказывал то ли последние вести из дальних краев, то ли байки, то ли и то, и другое одновременно. Мила прислушалась, и сердечко ее учащенно забилось: скоморох рассказывал о Руслане!
      — … говорит тогда Руслану свет Лазоревичу Черноморд злой колдун: «Ой, Руслан-богатырь, не губи ты меня, я, хоть и злыдень, да жить-то мне хочется! Вот гляди: злата-серебра несчитано в сундуках моих, перлов морских да каменьев самоцветных здесь россыпи целые! Бери сколько хочешь!». Отвечает ему тогда Руслан наш свет Лазоревич: «Не надо мне ни серебра твоего, ни злата, ни перлов морских, ни каменьев сверкающих. А нужна мне только голова твоя злопыхательская». «Подожди еще, не губи! — Черноморд говорит, — Вот, гляди, у меня здесь дюжина дюжин женщин. Каждая из них прекрасна, как майский рассвет, за каждую из них любой муж не задумываясь отдаст все, что имеет. Бери любую из них, или, если хочешь, всех, но оставь мне жизнь!». Отвечает ему Руслан Лазоревич на это: «Не надо мне девок твоих лихоманских, какими бы раскрасавицами они ни были. Никто не люб мне окромя милой сердцу моему Людмилы Володимировны, дочери князя киевского! А твою головушку я с плечиков-то сниму…» — Мила почувствовала, как краснеют щеки, учащается дыхание. — Но того не знал Руслан Лазоревич, что колдун хитроподлый время тянул, зубы ему заговаривая. И наложил тогда Черноморд на свою голову заклятье: как Руслан ему голову срубит, так новая сей же миг отрастает! По сей день рубит Руслан голову Черноморда, и отрубить никак не может. Но и Черноморд никуда сбежать не смеет, ибо тем же заклятием прикован к месту…
      Мила выбралась из толпы, быстро зашагала обратно, в терем. «Селяне» послушно громыхали сапогами на два шага сзади. Гулять княжне расхотелось, ей нужно было побыть одной. Если скоморох не врет, Руслан уже нашел колдуна, отверг все его дары и теперь обречен всю оставшуюся ему или колдуну жизнь рубить несрубаемую голову Черноморда. Скоморох сказал, что колдун прикован к месту заклятием. Не значит ли это, что, если его с места этого сдвинуть, заклятие утратит силу? А почему бы не попробовать? И княжна Людмила приняла твердое решение убежать при первой же возможности из стольного Киева, и идти помогать Руслану довершать расправу над злобным кудесником Черномордом. Как убежать — это второй вопрос. Главное, что решение принято.

Глава 20

      Утро принесло неприятную неожиданность. Одна из девушек была найдена мертвой. Под ее левой грудью торчала рукоять ножа. Остальные бывшие обитательницы гарема жались в сторонке, испуганно поглядывая на тело и причитая вполголоса. Молчан осмотрел труп. По всему выходило, что зарезали несчастную во сне. Она вечером уснула, а вот проснуться ей было не суждено.
      — Ну, и кто это сделал?! — грозно вопросил Рыбий Сын. Девки заголосили еще громче, замотали головами, и внятного ответа на свой вопрос воин так и не дождался. Удивительно было еще вот что. Погибшая была хазаркой. Накануне все хазарки, числом семь, распрощались с отрядом и ушли куда-то в степь — здесь они были дома, где-то неподалеку кочевали их родные. А эта осталась, сказав, что до ее родных мест еще дня два пути. И вот, пожалуйста — нож в груди.
      От девок толку было не добиться. Если их о чем спрашивали, они только пуще ревели. Поразмыслив, друзья пожали плечами, быстренько собрались и пошли дальше. Причитающая толпа бывших наложниц понуро плелась следом. Молчан за время пути набрал себе оберегов, шел, задумчиво их перебирая. Рыбий же Сын носился вокруг, силясь раздобыть что-нибудь съестное. Быки больше не попадались, все больше ящерицы, правда, зачастую размером с собаку, да скорпионы. Когда солнце уже почти упало за виднокрай, удача снова подмигнула неутомимому охотнику: им попался одинокий, не иначе, как от каравана отбившийся, верблюд. Без всякой жалости животное забили, освежевали и принялись жарить. Ночевать решили здесь — не тащить же верблюда, впопыхах зарезанного, боги знают сколько верст по голой степи, плавно уже переходящей в пески. Да и до ночи уже недалеко.
      — Что ты не весел, Молчан? — спросил Рыбий Сын, устало присаживаясь рядом после ужина.
      — А чего веселиться-то? Девку убили, а кто — не знаем. Сегодня спать не буду, поймаю гада!
      — Думаешь, сегодня опять?
      — Чую. У меня вообще в последнее время чутье странно обострилось. Вчера чуял недоброе, но не мог понять, что именно. С утра — нате вам: убийство. Сегодня такое же неясное ощущение. Так что ты отдыхай, а я посторожу.
      — Хорошо. Я зверски устал, но если вдруг что — буди немедленно!
      — Разбужу.
      Утром Молчан поднялся с такой головной болью, словно неделю беспробудно пьянствовал, чего за ним, вообще-то, не водилось. Рыбий Сын встретил его пробуждение таким сумрачным взглядом, что волхв застонал.
      — Опять?!
      — Опять. — кивнул Рыбий Сын.
      — Я же почти до рассвета глаз не сомкнул!
      — А после рассвета? — ехидно поинтересовался воин.
      — Ничего не помню. Только под самое утро вроде как тяжесть навалилась огромная… А больше не помню ничего.
      — Если завтра снова кого убьют, я лично остальным головы поотрываю, чтобы хлопот поменьше было… — пообещал Рыбий Сын.
      На сей раз жертвой стала маленькая хрупкая девушка из Чайной Страны. Пока бедняжка спала, кто-то аккуратно перерезал ее горло. Молчан не сал усраиваь допрос, просо молча помог похорониь несчастную и погнал всех в пуь. Он ак и не произнес ни слова за весь эо день.
      Вечерело. Девки усали, проголодались, но покорно брели за волхвом. Молчан же упорно вел отряд вперед, глядя перед собой невидящими глазами.
      — Не пойму я ебя, Молчан. — Рыбий Сын уже некоорое время шел рядом, пыливо всмариваясь в смурное лицо волхва. — Чо ы ак убиваешься? Не родные же они ебе!
      — Все равно жалко! — вздохнул Молчан. — И никак не пойму я, какая дрянь их реже, и, самое главное — за чо?!
      — Может, Черноморд?
      — Думал я об эом. Вряд ли. Он бы или всех сразу порешил, или вообще бы плюнул на них — новых наворуе, и дело с концом! Поом, Руслан его дожидаеся, ак чо не до баб, я надеюсь, сейчас Черноморду.
      — А ко огда?
      — Знал бы — своими руками придушил бы! Подло, по ночам, во сне — ко на это способен?
      — Не знаю. Но эо ко-о не ведае чеси. И его надо убиь. Раздавиь, как мерзкую гадину. Ладно, не казнись, сегодня я попробую покараулиь. А сейчас отдыхаь будем, а о бабы уже ноги сопали, самое время их пожалеть…
      Рыбий Сын неподвижно сидел, усавившись в пламя косра. Он слышал все, чо происходи вокруг: во посанывае во сне Молчан, ерзающийся угрызениями совеси, чо проспал убийцу. Во перешепываюся девки. Усали, спаь хочеся — а заснуь срашно. Во плаксиво закричала какая-о ночная пица. Во шурша сзади шаги. Легкие шаги, девичьи. Они сихли в двух шагах за его спиной. Рыбий Сын даже не шелохнулся, но восприяие обосрилось до предела.
      — Не соблаговоли ли господин мой Рыбий Сын, да буду дни его долгими и счасливыми, обраиь лучезарный лик свой, рассвеному сиянию подобный, на недосойную жену свою Фаиму?
      — Садись проив меня, Фаима. Зачем ы сказала, чо ы — моя жена? Эо неправда.
      — Не прогоняй меня, мой господин! — девушка уже обошла косер, и еперь рухнула на колени, заламывая в очаянии руки. Лицо ее, как и лица еще нескольких ее оварок, было зачем-о завешено ряпкой.
      — Да не гоню я ебя, дурочка! — усмехнулся Рыбий Сын. — только зачем говоришь, чо ы мне жена?
      — А ко, как не ы, о прекрасный господин мой, забоися о ом, чобы Фаима не умерла о голода? Ко, как не ы, о игроподобный хозяин моей жизни, охраняешь сейчас мой покой и сон? И не в ом вины воей, о алмаз, ярко блисающий на небосклоне моей молодоси, чо несчасные жены вои Арганда и Ли-Лань преждевременно оправились пред взор Аллаха, да свяися имя его вечно. Ибо ни ы, возлюбленный супруг мой, ни могущесвенный суфий, вой друг, чо сопровождае нас, не можее проивосояь злому колдовсву. Так позволь же просо побыь в эу черную ночь, полную срахами, рядом с обою, о супруг мой!
      — Как ы длинно говоришь, Фаима! Сиди, конечно, не прогоню я ебя. Только чо ы там сказала про колдовсво? Значи, я все-аки прав, и во всем винова Черноморд, прежний господин ваш?
      — Не, муж мой, эо не его колдовсво, но нечо не менее сильное и срашное.
      — А чо? Ко вас убивае? Скажи мне!
      — То не ведомо мне…
      — Ладно, сиди рядом и не бойся ничего. Да, ксаи, давно хоел спросиь: зачем ы лицо свое под ряпкой спряала?
      — Нико не вправе видеь мое лицо, кроме ебя, господин! — в голосе Фаимы снова послышались испуганные ноки.
      — А ко его сейчас увиди, кроме меня? — усмехнулся Рыбий Сын. Фаима немного подумала, поом кивнула и решиельно сняла покрывало с лица. Словенин всморелся в ее глаза — и не мог больше овеси взор. Сердце его забилось, словно вынуая из моря рыбка. Фаима оказалась сказочно красивой: огромные черные глаза, онкий нос, пухлые губы, длинные черные волосы… Даже несчастная жена Хичака заметно уступала ей красой.
      — Чо-о не ак, господин мой? — озабоченно спросила девушка, неверно исолковав взгляд воина.
      — Все в порядке, Фаима. Все хорошо. Одыхай, завра буде еще один нелегкий день.
      — Не могу сомкнуь глаз. — пожаловалась девушка. — Срах лишил меня покоя. Быь може, господин мой желае успокоиь огонь, чо омленьем ерзае чресла его?
      Рыбий Сын с полминуы пыался поняь, чо она сказала, а, поняв, горько покачал головой:
      — Не, Фаима. По крайней мере, не сейчас.
      — Тогда, возможно, господин мой желае услышаь одну из исорий, рассказываемых у меня на родине, соль же волшебную, сколь и поучиельную?
      — Исорию, говоришь? Чо ж, эо можно. И не скучно, и спаь меньше хочеся.
      Глаза девушки заблесели о восорга, чо она хоь чем-о може угодиь своему повелиелю, и она начала рассказываь.
      — Дошло до меня, о муж мой и господин, чо во дни пророка Исы, — да храни его Аллах и привесвуе! — в городе Басре жил человек, уважения недосойный, ибо был он разбойником и вором. Звали его Сулейман. Во время, о коором пойде речь, был Сулейман в леах уже преклонных, и кормился мелким воровсвом на базаре. Прошли е благословенные для него времена, когда на лихом коне врывался он с акими же разбойниками в деревни, нападал на караваны жег, грабил, убивал. Всех его подельников извел в единый миг хироумнейший из мужей по имени Али-Баба, а Сулейман уцелел лишь чудом. Сменив, подобно пусынному гаду, обваренную кожу на новую, залечив раны, поселился он в Басре, где и промышлял. Воровал он, в основном, о, чо можно сразу съесь. В о день, ради описания коорого я и посмела начаь сей рассказ, о мой прекрасноликий господин, удача была на сороне Сулеймана. С ура он украл ри лепешки у поченного купца Мусафы ибн Хусейна, поом умудрился сащиь казан с пловом из-под носа у сарого Хакоба, человека, извесного в Басре своей добродеельносью. Уолив свой голод двумя лепешками и пловом, возжелал Сулейман вина, ибо не пролил еще в о время пророк Мухаммед — да буде вечным медом его жизнь в райских садах Аллаха! — дождь бесконечной мудроси Аллаха на головы несчасных язычников, и не было запреа на вино. И пошел Сулейман огда в караван-сарай. Придя уда, он ухирился укрась у рех выпивох кувшин вина и сел в уголке. Выпив большую чась вина, закупорил он кувшин и спряал его в кармане халаа, а сам вышел вон. На жарком солнцепеке вино бысро ударило в его сарую нечесивую голову, и взалкал он продолжения соль низменных уех. Помимо вина, коорого у него еще немного было, возжелал Сулейман возлечь с женщиной. Но распуниц к ому времени всех уже извели по приказу халифа, на просынь-самосилку денег ему за два года не навороваь, а какая добропорядочная женщина согласися возлечь с плешивым грязным сариком?! Поняв, чо эи грезы ак грезами и осануся, решил Сулейман напиься. Окупорил он кувшин, украденный в караван-сарае, и вылил себе в ро осавшееся вино. С последними каплями из кувшина выплеснулся гусой комок, видом своим соль неприяный, чо изверг Сулейман из себя все выпиое и съеденное. Комок же, соль о рапезы его овраивший, оземь ударившись, превраился в джинна. И был о джинн омерзиельно пьян. Некогда грозный царь Сулейман ибн Дауд поймал его и запечаал в глиняный кувшин. Поом некий человек, имя коорого мне, увы, неизвесно, нашел кувшин и окрыл его, но джинн был ленив. Он спал и не вышел навсречу своему освободиелю. Тогда о человек мудро пожал плечами и наполнил кувшин молодым вином. Вино сояло, выдерживалось, а джинн пьянел и пьянел… И во види со срахом Сулейман: сои пред ним могучий джинн…
      «Ты ко?» — спрашивае джинн.
      «Я — Сулейман…» — овечае Сулейман. Он никогда не видел джиннов, и поому расерялся и испугался. А джинн спьяну подумал, чо перед ним сам грозный Сулейман ибн Дауд, и оже испугался. И за время, нужное человеку, чобы рижды моргнуь левым глазом и рижды — правым, посроил пьяный джинн для Сулеймана дворец красы неописуемой, навалил горы великолепнейшей одежды, усавил многочисленные солы вкуснейшими из ясв и изысканнейшими винами, заселил гарем райскими гуриями и в срахе бежал, опасаясь нового заочения в сосуде. Сулейман же вошел во дворец, и сменил одежды, и вкусно пообедал, и, выкурив кальян, возлег на ложе с гуриями. Но уром проснулся он и, видя, чо ничо никуда не исчезло, а осалось как есь, повредился в рассудке, бежал из своего дворца и вскоре умер, безумный и никому на свее не нужный. И во все об эом человеке.
      Колдовской косер Молчана горел ровно, изредка лишь соглашаясь поплясаь под легкие дуновения ночного веерка. Фаима давно уже закончила свой сранный рассказ, а Рыбий Сын все ак же неподвижно сидел, глядя на языки пламени.
      — Моему господину не понравилась сказка? — осорожно спорсила девушка. Он овеил не сразу.
      — Понравилась, Фаима. Только во не понял я, чо же такое поучительное должен был я в ней усмотреть?
      — Но, господин мой, эо же рассказ о вреде невоздержанности в вине! Жалкий вор Сулейман рассался с жизнью, желая испиь украденного вина. А джинн, чо сидел в кувшине, насолько пропиался вином, налиым уда же, чо… Почему ты смеешься, муж мой и повелиель?
      — Все хорошо. Спасибо, Фаима. Только эту сказку тебе надо было рассказать Руслану. Хотя, думаю, теперь он надолго перестанет злоупотреблять вином… А еперь спи. Завра снова в пуь.
      — Дозволит ли хоть теперь мой великолепный господин недостойной жене своей преклониь голову на его владетельные колена? Так мне спокойнее было бы заснуть…
      — А, ладно. Преклоняй. — махнул рукой Рыбий Сын после некоторого раздумья. Фатима у же подошла к нему, легла рядом, обняв его и положив голову на колени задумчивого воина, чье лицо по-прежнему обезображивали раны и ожоги, полученные во дворце. Рыбий Сын так и не шелохнулся. Он сидел, думал о разном, прислушиваясь к окружающим шелестам, шорохам, и к ровному дыханию мгновенно заснувшей Фатимы. Когда небо начало уже светлеть, окрашиваясь в предрассветные цвета, он тоже заснул, быстро и для себя самого совершенно незамено.

Глава 21

      Греческие письмена давались Миле еще с огромным рудом, но о чем написано, разобраь вполне было можно. Испыывая сильное душевное волнение, она при скромном свее свечи чиала древнее греческое сказание о сраданиях несчасного царя Эдипа. Многое ей было непоняно, многое понимаь она оказывалась — насолько некоорые момены в поведении греков были чужды ее нежной девичьей душе. Но царя все равно было жаль. С мыарсв Эдипа мысли незамено перескочили на собсвенные переживания, и Мила посепенно пересала чиаь, а просо сидела, подперев руками головку, и, глядя в воображаемую даль, думала, как бы поскорее увидеь Руслана, как помочь любимому. Вдруг да взаправду, он обречен на вечный бой с рекляым колдуном? Скоморохи, конечно, вруны извесные, но вдруг?
      Она всала из-за сола, подошла к окну. По двору сновали холопы, спешили угодиь пирующим в Золоой Палае богаырям. Пировали, судя по шуму, уже вовсю.
      А пировали, и впрямь, во всю силу. Повод был нешуточный: в кои-то веки на княжий пир пришел величайший богатырь земли Русской — Илья Жидовин по прозвищу Муромец. Илья устал глотать бесконечные реки травяных отваров, подаваемые ему знахарями ежедневно, и к тому же смекнул, что, ежли он не оставит в покое корчмы стольного града, то так и с князем поссориться недолго. Ссориться же с Владимиром Илья не хотел. Ибо цель у них была одна — Русь великая, сильная, спокойная. И потому, поразмыслив, облачился Илья в чистое, и пошел на княжий двор. Там его все знали в лицо — от воевод до последнего холопа. И почести, оказанные богатырю, пролились сладким бальзамом на его давно не хваленную душу.
      Когда Муромец вошел в Золотую палату, народу там было совсем мало — Якун, Кучуг, Ратмир, непременный Фарлаф, — тот, казалось, просто жил в Золотой палате, ни на день ее не покидая, да еще человек пять из менее именитых. По стенке они, конечно, не построились — сами с усами, но почтение и вежество выказали, поприветствовали.
      — Сами здравы будьте. — кивнул Илья. — Князь где?
      В ответ бывалые рубаки только руками развели — мол, князю — князево, а мы тут медок покушиваем. Не знаем, не ведаем.
      — Угу. — глубокомысленно произнес Илья, усаживаясь за стол. Неизвестно откуда взявшийся гридень подал ему ковш меду. Илья подношение отклонил:- Квасу! — потребовал он. Другой гридень тут же принес жбан квасу. Илья неспеша отправил содержимое жбана в глотку, затем крякнул и вымолвил:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24