Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рыцарь Христа (Тамплиеры - 1)

ModernLib.Net / Стампас Октавиан / Рыцарь Христа (Тамплиеры - 1) - Чтение (стр. 29)
Автор: Стампас Октавиан
Жанр:

 

 


Кажется, и царица Елена видела гробницу Мельхиседека уже пустой. Славный Стеллифер, мощный меч Годфруа, ничем не украшенный, кроме кедровой рукояти, мы возложили поверх гробницы. Так успокоился навеки тот, кому христианский мир обязан избавлением Иерусалима от неверных. Брат его Бодуэн вскоре приехал из Эдессы и, в отличие от скромного героя Годфруа, не отказался от титула короля Иерусалимского. Патриарх Иерусалимский Дагоберт совершил в Вифлееме обряд венчания нового короля.
      Воссев на престол нового королевства, Бодуэн прежде всего позаботился о том, чтобы устранить всех, кто мог бы хоть как-то посягать на безраздельность его власти. Первым делом он довел своего брата Евстафия до того, что тот решил навсегда покинуть Святую Землю и вместе с Генрихом де Сен-Клером, бароном Росслинским, отправился в Шотландию, на другой конец света. Там он женился на принцессе Марии Шотландской и обрел свое счастье, обзаведясь многочисленным потомством.
      Затем Бодуэн объявил о том, что отныне он сам будет руководить всеми образованными его братом Годфруа орденами. Кончилось же все роспуском орденов. Никто не мог ужиться с Бодуэном, который очень быстро становился самодуром. Первым уехал домой во Францию Робер де Пейн, потом - Пьер Эрмит. Бодуэн сделался великим магистром Сионской общины, созданной им вместо ордена Христа и Сиона. Наконец, и тамплиеры, все, кто был ниже командорского достоинства, подчинились королю. Мы вчетвером - я, Роже де Мондидье, Алоизий Цоттиг и Клаус фон Хольтердипольтер - некоторое время предпринимали попытки найти хотя бы какие-то следы исчезнувших негодяев и отомстить за смерть нашего доброго Годфруа. Но никаких следов не было, и я решил отправиться в Киев, а уж потом, повидавшись с Евпраксией, продолжить поиски тайного синклита.
      В середине осени я совершил путешествие и приехал в Киев. Сердце мое бешено колотилось в ожидании встречи с Евпраксией и моим младенцем. Я нисколько не сомневался в том, что на сей раз моя милая родила крепкого и здорового малыша. Увы, надежды мои рухнули сразу же, как только я переступил порог того самого дома, к которому год назад прилетала, расставшись с телом моя душа. Мать Евпраксии, моя незаконная теща Анна, встретила меня печальным известием о том, что ребенок родился мертвым.
      - Где же Евпраксия? - с нетерпением спросил я.
      - Ее нет сейчас в Киеве,- ответила Анна, потупившись.
      - Где же мне искать ее? - спросил я, чуя недоброе.
      - Не нужно искать ее... Она оставила письмо для вас. Сейчас я подам вам его.
      И она принесла мне письмо, написанное для меня Евпраксией. Я взял его, медленно развернул, и не сразу стал читать. Я почему-то понял, о чем это письмо и почему не нужно искать Евпраксию, Потом строки побежали перед моим взором, и предчувствие мое оправдалось.
      "Дорогой граф Лунелинк фон Зегенгейм,- так начиналось письмо, и подобное начало не сулило ничего хорошего.- Вы должны знать, что я не достойна любви вашей, и как прозвали меня в Киеве волочайкою, то так оно и есть. Вам же следует забыть меня как можно скорее и вырвать с корнем из сердца; как сорную траву. Если, конечно, вы все еще любите меня. Любите, должно быть, коли приехали в Киев и читаете сие письмо мое. Все-таки, я рада, что вы живы. Я не знала человека лучше вас на всем белом свете. После вашего отъезда в Святую Землю я стала ждать вас и надеяться, что на сей раз мне удастся родить вам ребенка. Но благополучная жизнь моя уже оканчивалась, ибо митрополит Николай отчего-то вдруг воспылал ко мне ненавистью и принялся разузнавать, почему это я оставила законного своего супруга Генриха. Никакие доводы не могли убедить его в том, что я не могла поступить иначе, он стоял на своем, что, мол, я - мужняя жена и должна была терпеть от своего мужа любое его обращение, а коли он обращался со мною дурно, значит, я сама такого обращения заслуживала. Дошло до того, что он даже уговорил Великого князя с ближайшим же посольством отправить меня к кесарю, который, должно быть, уж и думать обо мне забыл. Тут выяснилось, что я зачала, и митрополит все же сжалился надо мною, отменив свое решение выдать меня Генриху. Но с того дня не стало мне в Киеве житья. Народ показывал на меня пальцами и именовал волочайкою, а иной раз даже, и более срамными прозвищами, я много тужила и путалась мыслями. Много и молилась о вас и о нашем ребенке. И вот однажды было мне посреди ночи видение. Я пробудилась от того, что будто бы кто-то вошел в мою опочивальню. Но никого не было, сколь я ни оглядывалась по сторонам. Однако сердце подсказывало, что кто-то все же незримо присутствует, и этот кто-то - вы. Я стала молиться о вашем спасении, ибо чувствовала, что знамение сие - недоброе, и с вами приключилась беда. Помолившись, я оглянулась и вдруг увидела подле окна как бы зарницу, посреди которой было ваше лицо. Миг - и все исчезло, будто вылетев в окошко. Я подбежала и долго смотрела, но за окном только шел дождь и с дерев сыпались листья. Я потом очень много молилась о вас, и сердце подсказывало мне то одно, то другое - то, что вы живы, а то, будто вы померли. Так приблизился срок разрешения от бремени, но, увы, чадо наше родилось неживое. То была девочка. Бедняжка, ее даже не успели окрестить. Когда же я стала выздоравливать и выходить из терема, народ отчего-то пуще прежнего озлобился на меня, говоря, будто я дитя свое сама придушила. Долго так жить было невозможно, и я уговорила матерь мою Анну отправиться на масленницу к ее родной сестре Марии в град Смоленск. Там же и приключилось со мной небывалое наваждение, после которого я не смею даже думать о нашей с вами встрече. Смоленские жители очень любезно обходились со мною, не зная того, как люто ненавидят меня киевляне. Молодой князь Роман устраивал для меня разные увеселения, игры и катания. И, горе мне, увы мне, вместо того, чтобы думать о скором Великом посте, я впала в грех любострастия, уступила любви молодого красивого князя. Что будет со мною теперь, я не знаю. Душа моя пропала навеки. Помню вас и люблю, но не имею сил вырваться из плена, в котором держит меня любовь князя Романа. Простите меня, если можете. И постарайтесь забыть обо мне. Душа моя горит и стонет, когда я думаю о том, как сломала жизнь вашу. Да пошлет вам Господь Бог новой любви, и пусть возлюбленная ваша будет чиста и прекрасна, а не такая, как я. Прощайте навеки. Храни вас Бог".
      - Что же,- обратился я к матери Евпраксии,- точно ли так хорош смоленский князь Роман?
      - Да,- простодушно отвечала Анна,- очень хорош. Лицом он пригожий и румяный, борода русая, в плечах широк. Удалой молодец, ничего не скажешь. А какой балагур - нигде таких не сыскать. Такие складные слова говорить умеет, что любая растает. И очень он веселый. Хорош князь Роман, очень хорош. Ты, витязь, не тужи. Тугою горю не поможешь. Ежели князь Роман получит благословение, то женится на моей Опраксии, тут уж можно не сомневаться. Бог с тобою, голубчик, возвращайся в свою родную землю да обженись на хорошей девушке. Пора тебе, соколик, жениться да детей заводить, вот что скажу тебе.
      - Ну что ж, и на том спасибо,- сказал я, низко поклонился Анне и отправился куда глаза глядят, будто ослепший. Не помню, сколько бродил я по Киеву, ставшему горьким градом для меня. А еще горше звучало в сердце моем страшное слово "Смоленск". С детства оно не нравилось мне. Отец говорил не "Смоленск", а "Шмоленгс", и это еще хуже, чем "Смоленск". Почему-то именно к городу, а не к пригожему князю Роману, испытывал я лютую злобу. Не помню, как очутился я в каком-то подвале, где мне подавали какой-то вкусный хмельной напиток. Я не жалел монет й угощал всех, кто сидел подле меня. Постепенно я очутился в огромной компании русичей, которые похлопывали меня по плечам и громко славили мое имя. Один из них несколько раз подсаживался, но его почему-то прогоняли, и когда это случилось в третий раз, один из моих собутыльников крикнул ему:
      - Иди-иди, смоляк! Смоляк - с печки бряк!
      - Смоляк? - спросил я.- Ты что, из Смоленска?
      - Из Смоленска я, добрый боярин, скажи им, чтобы они не прогоняли меня. Больно и мне хочется про Русалим послухать.
      - Русалим обождет,- сказал я.- Садись, смоляк, выпей с нами.
      - Да гони ты его, добрый боярин,- сказали остальные,- вор он, его каждая собака знает, каков он вор.
      - Нет, пускай сидит,- стукнул я кулаком.- А давно ли ты из Смоленска?
      - Из Смоленска-то? Недавно,- отвечал смоляк, с радостью припадая к чаше.- Почитай, вторую неделю тут околачиваюсь.
      - Вот как? Пей, смоляк, пей. А скажи, каково поживает молодой князь Роман?
      - Роман-то? Очень даже неплохо поживает. Грех ему плохо поживать. Мы, смоляки, народ веселый.
      - Веселый, говоришь? Слыхал я про вашу веселость. А скажи, смоляк, Евпраксия Всеволодовна хорошо живет?
      - Опраксимья? Это волочайка-то? И она тоже здорова, глаза ее бессты...
      Он не успел договорить, потому что я тотчас вскочил, перевернул стол и, выхватив из ножен Мелодос, занес его над головой смоляка. Тот в испуге повалился на спину и громко заверещал:
      - Святые угодники! Убива-а-а-ают!
      Остальные мои сотрапезники всем скопом навалились на мои плечи, успокаивая:
      - Э, немец, ты - того, не балуй! Он все же, хоть и вор, а душа християнская.
      Горе и гнев ослепили рассудок мой, к тому же затуманенный хмелем. Поднатужившись, я разбросал всех по сторонам и принялся так размахивать Мелодосом, что одному из бражников отсек кисть левой руки.
      - Братцы! - крикнул другой.- Что это он так за волочайку обиделся? Да не тот ли это немец, который ее обрюхатил да бросил? Эй, кликните с улицы кого-нибудь с оружием!
      В эту минуту я понял, что сейчас зарублю их всех. И как тогда, в иерусалимской мечети, стоящей на поприще Соломонова Храма, будто кто-то ударил меня по лбу светлой ладонью. Я опомнился и ринулся к выходу. Догонять меня никто не решился. У двери я оглянулся, сорвал с пояса мешочек с деньгами и кинул его им с примечанием:
      - Это тому, кто из-за меня без руки остался!
      Отыскав дом Анны, у которой я оставил своего коня и скарб, я попрощался с нею и отправился вон из Киева, проклиная этот город, отдавший Смоленску мою Евпраксию.
      - Теперь вы понимаете, Гийом, почему я так спешу? - сказал я, дойдя до этого места своего рассказа.
      - Вы полагаете, что с Евпраксией произошло примерно то же, что тогда с вами, когда душа ваша летала в Киев?
      - Да. В точности такое же явление. Она видела в зарнице мое лицо в ту минуту, когда я умирал от яда. И я видел ее лицо в светящемся облаке. Значит, с ней тоже приключилась какая-то беда.
      - И вы простили ей измену?
      - А разве я мог не простить? Особенно теперь, когда она стала монахиней. Конечно, простил. И мало того, хочу, чтобы и она простила меня, прежде чем я тоже приму постриг.
      - Вы твердо решили стать монахом?
      - Да, твердо. Я хочу принять русскую православную веру и стать монахом Печерского монастыря в Киеве. Одна встреча навела меня на эту мысль. Встреча с игуменом Даниилом во время его паломничества в Иерусалим. Но до этого мне суждено было многое пережить, в том числе и путешествие в страну Туле.
      Глава VI
      ТУЛЕ
      На другой день спозаранку мы вновь отправились в путь по берегу Борисфена. Светило солнце, но с востока надвигалась темная туча, которая быстро росла и через час после того, как мы тронулись, заволокла все небо над нашими головами, скрыв солнце. От нее стало темно и ужасно холодно, будто в жаркий июльский день ворвался клочок ноября. Но мало того, что туча принесла с собой пронизывающий холод, из нее вдобавок вдруг обильно посыпался снег.
      - Вот это да! - восхищенно воскликнул Гийом.- Слыхал я, что в Скифии среди лета зима может наступить, но, честно говоря, никогда этому не верил. Теперь вижу. И что, тут всегда так?
      - Не знаю,- пожал я плечами.- Сколько мне ни доводилось бывать в здешних местах, никогда такого не бывало. Природа и климат здесь такие же, как в Германии или Франции. Там, дальше, на севере, края посуровее.
      Снег продолжал сыпаться, покрывая степь белой скатертью. Мне даже подумалось, а не конец ли света наступает? Но, наконец, туча ушла на запад, вновь выглянуло жаркое солнце и очень быстро превратило снежную белизну в мокрое сверкание. Зима, не продлившись и получаса, вновь уступила права лету, и вскоре уже ничто не намекало на недавний снежный каприз. Проехав еще немного, мы увидели, что новая туча двигается нам навстречу, но на сей раз не по небу, а по земле - это была довольно многочисленная рать, и по форме знамен я быстро определил, что это русичи, и успокоил Гийома, который очень боялся встретить здесь диких куманов или пеценатов, как он называл половцев и печенегов. Мы продолжали сближаться, и я с радостью уже видел, что впереди войска едет доблестный Владимир Мономах. Встретившись, он сразу узнал меня, и это было мне очень приятно. Выяснилось, что рать движется в сторону Сарматии, чтобы там, на берегах Дона, как называли русичи Танаис, встретиться с половцами и дать им решительный бой.
      - Проклятая погань! - возмущался Мономах.- В прошлом году только помирились с ними, мы с князем Олегом сыновей на ханских дочках поженили, а гадина Боняк со своим воеводой Шаруканом опять грабежи творят, русские стада и табуны уводят.
      Мне, Христофор, конечно же, не терпелось узнать у Мономаха о Евпраксии, но вежливость требовала от меня для начала расспросить обо всех политических делах. Наконец, я не выдержал и спросил:
      - Не томи, Владимир, скажи скорее, как там монахиня Евпраксия поживает?
      - Очень даже нехудо поживает,- с улыбкою отвечал Владимир,- Жива и здорова, всеми почитаема и любима. Митрополит Никифор сам ее привечает, в обиду никому не дает, при Печерском монастыре отдельную келью для нее выделил.
      - А давно ты виделся с нею?
      - Позавчера утром и виделся, когда мы из Киева выходили. Она нас провожала с благословением и молитвою. Эх, рановато она из мира ушла, такая красавица писанная, могла еще замуж выйти... Ну, не буду тебя, рыцарь, с собой на войну звать. Поезжай, повидайся с монашкою нашей. Сам-то не женился еще?
      - Нет, не женился.
      - Ишь ты, как Добродея за сердце тебя держит! Ну а как там Иерусалимский король Бальдвин?
      - Он, в отличие от меня, женился уже в третий раз.
      - Да ну?!
      - Точно. Вторая-то его жена, Арда, была похищена сарацинами и почти год провела у них в плену в гареме у одного богатого мусульманина. Патриарх Дагоберт развел его с ней и затем заключил брак Бодуэна с вдовой Рогера Сицилийского, Аделаидой.
      - Что же он, воюет али нет?
      - Воюет. Собирается Бейрут захватить, чтобы уж все побережье моря его короне подчинялось.
      - Похвально. Ну а снег там, в Иерусалиме, средь жаркого лета случается?
      - Этого не бывает,- улыбнулся я.
      - А у нас, видишь, бывает. Как думаешь, дурной это знак или хороший? Может, в Киев возвратиться, погодить воевать с погаными?
      - Прости, не знаю, что сказать. Говорят, если землетрясение или затмение солнечное, то знак дурной, воевать нельзя идти. А про снег ничего не слыхал.
      - Ну и ладно,. Поедем, повоюем. Победим Боняка - значит, снег среди лета хорошее знамение, а не победим - значит, дурное. Так впредь и будем знать. Ну, прощай, рыцарь, авось еще свидимся. Храни тебя Бог.
      С тем мы и расстались. Русская рать двинулась дальше в Сарматию, а мы с Гийомом продолжили свое путешествие в Киев. К концу дня стали попадаться первые русские селения и заставы. На ночлег мы остановились в небогатом, но крепком крестьянском дворе. Можно было надеяться, что к завтрашнему вечеру мы доберемся до Киева. Гийом попросил меня рассказать, что было дальше в моей жизни после того, как я получил письмо Евпраксии, и я в этот вечер закончил свое повествование:
      Ненастным осенним днем я уехал из Киева с твердым намерением никогда больше не возвращаться сюда. Зиму я провел в Зегенгейме. Там все было спокойно и мирно, но семейное счастье, которое так и излучали из себя мой отец и моя мачеха Брунелинда, наводило меня на печальные мысли о моем собственном несчастии, и весной я решил отправиться куда бы то ни было. Я поехал в Париж, где никогда еще доселе не бывал. Столица Франции произвела на меня удручающее впечатление - это был грязный, неуютный и убогий городок, не отличающийся никакими архитектурными достоинствами. В Париже я встретился с Гуго Вермандуа, который собирал новое ополчение, чтобы идти в Святую Землю и биться с сарацинами и сельджуками. Я охотно принял командование в одном из его отрядов. Кроме Вермандуа вождями этого нового похода стали граф Гийом Пуатье и Стефан де Блуа. В начале лета мы прибыли на кораблях в Иерусалим. Новую армию крестоносцев привел и Раймунд Тулузский. Дойдя до Константинополя, он отправился со своим воинством в Анатолию и взял решительным приступом Анкару. Мы тем временем двинулись на север, чтобы присоединиться к Бодуэну, который доблестно дрался там с сельджуками и уже покорил крепость Арзуф и богатую Кесарию. Но на этом успехи нового крестового похода закончились. В августе Данишменд разгромил армию Раймунда под Мерзиваном, а в сентябре мне пришлось участвовать в страшном сражении под Гераклеей, где турки, вдвое превосходящие крестоносцев в численности, нанесли нам сокрушительное поражение. Увы, я попал в плен и вскоре встретился в Малатии с томящимся там Боэмундом. Турки обращались с нами вежливо, мы жили в просторных комнатах и получали хорошую еду, красивые турчанки посещали нас, и я принимал их ласки точно так же, как и Боэмунд. Я старался найти забвение своей любви к Евпраксии, но ничто не могло заглушить моего горя.
      Зимой нас с Боэмундом повезли в Багдад, где великий халиф хотел взглянуть на грозного норманна и второго пленника, то бишь, меня. Красота Багдада поразила наше воображение, и мы от всей души пожалели, что этот город до сих пор не захвачен нашими крестоносцами. Халиф беседовал с нами очень долго, пытаясь убедить нас, что только ислам является истинной религией. Он уважительно отзывался о Христе, которого магометане почитают как одного из самых великих пророков, но при этом халиф говорил такие кощунственные вещи, что мы едва сдерживались, вот-вот готовые прервать беседу. Он уверял нас, что пророк Иса (так у них именуют Иисуса) вовсе не был распят. Он совершил очень хитрую подмену, и вместо него римляне распяли его двойника, некоего Симона Сиренского. Поскольку у мусульман умение ловко обманывать считается одним из главнейших достоинств мужчины, эта подмена вызывала у халифа сильное восхищение.
      - Нет,- категорически сказал я,- Христос был распят и положен в гроб, а затем воскрес и вознесся на небо, потому что Он был Сын Божий.
      - Вы говорите ужасно смешные глупости,- рассмеялся халиф.- Бог слишком велик, чтобы посылать своего сына к людям и позволять им распинать его. А если он позволил им это сделать, значит, он никакой не Бог. Нет, Иса был великим пророком, но он не был Богом. Он спасся от казни и прожил потом еще очень долго, сначала здесь, в Багдаде, потом жил в Персии, потом - в Индии. У него было три жены и много детей.
      - Если бы это было так,- возразил Боэмунд,- то неужто Он в это время не стал бы проповедовать? Конечно, стал бы, и кончилось бы тем, что его все-таки поймали бы и казнили. Нет, ваши утверждения ложны.
      Весь следующий год мы провели в плену у сарацин, и весь год они пытались склонить нас к тому, чтобы мы приняли их веру, они сулили нам славу и богатство, мечтая о том, что мы станем полководцами у них, но ничто не могло поколебать нас. Они уверяли нас, что крестоносцы продолжают проигрывать одно сражение за другим, что Иерусалим в осаде, а Антиохия уже взята Данишмендом, что почти все вожди, включая Раймунда Тулузского и Гуго Вермандуа, погибли в битвах, но мы не верили ни единому их слову, хотя и тревожились о том, как обстоят дела на самом деле, гадали, сколько правды в уверениях сарацин, а сколько лжи.
      Я уже успел смириться с участью пленника и готовился к долгому пребыванию в плену, как вдруг наступило освобождение - Бодуэн договорился с сарацинами, и они освободили нас, получив от Иерусалимского короля огромнейший выкуп. Все же, при всей своей скупости и самодурстве, брат покойного Годфруа был глубоко в душе прекрасным человеком, и мы с огромной благодарностью склонили пред ним свои головы, когда прибыли к нему в Иерусалим весной 1103 года. К сожалению, многое из того, в чем уверяли нас сарацины, оказалось верным. Прошлый год был не очень удачным для крестоносцев. Гуго Вермандуа потерпел крупное поражение от сельджуков в Каппадокии, получил в той битве множество ран, от которых спустя некоторое время скончался. Не стало предпоследнего из девяти рыцарей Адельгейды. Я оставался последним. По всей Малой Азии крестоносцы терпели одно поражение за другим. Данишменд и эмиры Алеппо и Харрана громили.их, угрожая уничтожить все завоевания великого Годфруа. Бодуэн был более удачлив. Он проиграл египтянам битву при Рамлехе, но через несколько дней разгромил их в Яффе.
      Меня страшно тянуло отправиться в Киев, но обида не пускала. Прошло уже два года с того страшного дня, когда я прочел письмо Евпраксии, а боль была жива в душе так, будто все случилось всего несколько дней назад. Меня угнетало воспоминание о том, как я отсек кисть руки у одного из бражников в киевском подвале, но я утешал себя, что, быть может, именно этой рукой он указывал на мою Евпраксию, посылая ей вслед хулы.
      Еще одно печальное известие суждено мне было пережить - внезапно скончался благородный сын Генриха, Конрад. Ходили слухи, что он был отравлен, и я готов был этим слухам верить.
      Пожив немного в Иерусалиме, я отправился в Европу, побывал дома, но мне не сиделось на одном месте, только движение, только пространство могли хоть как-то заглушить мою тоску по Евпраксии, и я отправился в Англию, где давно мечтал побывать, наслушавшись рассказов Джона Лонгрина, английского рыцаря, состоявшего в отряде барона Росслина и прекрасно отличившегося в битве при Дорилее. Лондон мне очень понравился, это был красиво спланированный и хорошо укрепленный со всех сторон изящными крепостными строениями город. Понравились мне и жители его, мягкосердечные и приветливые, отличающиеся широтой натуры. Они весьма благочестивы, о чем говорит огромное количество храмов - кроме епископального собора в Лондоне двенадцать больших монастырских соборов и более ста приходских церквей. В светской жизни лондонцы блистают изяществом манер и одежд, в развлечениях они неиссякаемы без конца мне приходилось принимать участие во всяких представлениях и играх, а также в турнире копейщиков, в коем мне достался не самый последний трофей.
      Дочь богатого лондонского вельможи, Маргарита, стала моей спутницей во всех тамошних увеселениях. Эта милая девушка отчего-то находила меня забавным и достойным внимания человеком, а в конце концов я понял, что она влюбилась в меня. Это произошло однажды, когда мы отправились с нею вместе смотреть петушиные бои и там повстречали рыцаря Джона Лонгрина. Встреча была бурная, общие воспоминания мгновенно затопили нас обоих, мы целый вечер проговорили, распивая пиво, а Маргарита сидела рядом и восхищенно смотрела на нас. Лонгрин отправлялся в северное плавание, собираясь посетить Гибернию, Ольбанию, остров Танет и волшебную страну Туле. Не моргнув глазом, я тотчас заявил, что плыву вместе с Лонгрином, а Маргарита добавила, что ни за какие прелести не останется в Лондоне и будет сопровождать нас в нашем путешествии.
      Через несколько дней мы оставили Лондон и отправились вдоль берега реки Темзы, пересекающей Англию с запада на восток. Добравшись до поместья Джона, называемого Лонгриншир, мы провели там одну неделю и затем прибыли в город Глостер, расположенный в низовьях реки Эйвон, бегущей к заливу Северн. Отсюда мы отправились на гребном судне, оснащенном парусами, и за день доплыли до берегов Гибернии, прекрасной страны, изобилующей плодородными почвами и чистейшими реками, в которых кишмя кишит рыба. Но жители острова негостеприимны и дики, живут они в лесах и мало чем отличаются от зверей. За несколько дней мы проплыли вдоль всего восточного побережья Гибернии и отправились в Ольбанию, или, как ее еще называют, Шотландию или Скотию. По пути мы посетили остров Танет, где Лонгрин знал одно место, очень меня интересующее. Дело в том, что во время крестового похода Лонгрин имел при себе мешочек с землей, и достаточно ему было, ложась спать, распахнуть этот мешочек и положить его подле себя, чтобы змеи не решались на сто шагов приблизиться к англичанину. Не раз мы устраивали проверку - ловили змею и вытряхивали ее из сумы рядом с мешочком Лонгрина, и всякий раз змея в ужасе стремительно уползала прочь. Поскольку через некоторое время я намеревался вновь посетить Святую Землю, я решил набрать как можно больше чудодейственной земли с острова Танет, дабы у каждого крестоносца была надежная защита от ядовитых гадов. Лонгрин привел меня на то место, откуда несколько лет назад он брал отпугивающую змей землю, и мы насыпали целую бочку этой земли, отличающейся необыкновенным аспидным цветом.
      Побывав в Ольбании, мы затем отправились еще дальше на север и через три дня приплыли в Исландию. Этот удивительный остров, населенный немногочисленным молчаливым народом, потрясает воображение огромным количеством вулканов, многие из которых постоянно действуют, извергая из себя потоки огненной лавы. Утверждают, что еще несколько веков назад Исландии как таковой не существовало, но затем из-под земли вырос вулкан, лава принялась растекаться, а застывая, образовывала сушу. Благодаря непрестанному излиянию лавы, территория суши постоянно растет, и если в 6666 году от Сотворения Мира не наступит конец света, то через пару веков остров Исландия воссоединится с Британскими островами и Гибернией, а еще через несколько столетий все водные пространства от Исландии до Испании превратятся в сушу.
      Кроме того, Исландия знаменита разведением превосходных кречетов, которых отвозят в Европу и продают за большие деньги, и у каждого европейского монарха, разбирающегося в соколиной охоте, непременно имеются исландские кречеты, в том числе, и у Матильды Тосканской, а она-то, помнится, хвасталась, что сама разводит своих соколиков. Еще в Исландии особенная система власти. Королем у них непременно избирается священник, а распоряжаются всем епископы.
      Из Исландии мы отправились еще дальше на север - на поиски сказочной страны Туле, которую Лонгрин видел однажды в юности, когда плавал туда вместе с отцом. Мы плыли три дня, и с каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Судно наше вошло в полосу тумана, в котором мерещились загадочные тени; и вот, вдалеке мы увидели гигантский столп, возносящийся к самому небу. Чем больше мы приближались к нему, тем труднее нам было плыть, и, наконец, корабль замер на месте, не в силах сдвинуться, несмотря на все усилия гребцов. До столпа оставалось не больше одной мили, и с этого расстояния, насколько позволял туман, можно было видеть, что столп обладает невероятной шириной и высотой. Вершина его, возносясь до небес, увенчивалась огромным сверкающим шаром, как бы хрустальным. Увы, приблизиться к необычайному столпу нам так и не удалось. Оставалось только обойти его стороной и следовать дальше. Целый день мы плыли, видя сквозь густой туман за кормой тень гигантского столпа.
      Вскоре нам стали попадаться огромные плавучие скалы, сплошь состоящие из льда и снега, а затем пошла область твердых волн, сквозь которые невозможно плыть. Судно стало двигаться в направлении на восток, и Джон, по каким-то ведомым лишь ему одному приметам, определил, что вот-вот мы увидим Туле. И действительно, когда наступила темнота, на севере вдруг мелькнула какая-то розовая нить, затем другая, золотистая, затем третья, серебристо-зеленая; мерцающие нити одна за другой совершали свои стежки по темно-синему небу, вышивая на нем причудливую вязь.
      - Это и есть Туле - страна священная, расположенная между землей и небесами! - воскликнул в восторге Лонгрин.
      Все, как завороженные, смотрели, не отрываясь, на игру светящихся нитей, которые продолжали вышивать по небу какой-то сложный рисунок. Лонгрин уверял, что нужно долго, очень долго смотреть на игру этого сияния, и лишь тогда увидишь обитателей страны Туле. Он советовал также молиться горячо к Господу, и все мы встали на колени, вознося свои молитвы. Это было прекрасно, кровь прилила к жилам так бурно, что холод перестал ощущаться. Очертания страны Туле становились все ярче и ярче, и вдруг Маргарита воскликнула первой:
      - Я вижу! Это король Артур. Я узнаю его. У него на шлеме золотой медведь, а в руках меч красного цвета по имени Эскалибур. Кто-нибудь видит его?
      Тут и мне показалось, что я вижу короля Артура, мелькнувшего среди сияющих нитей, но в следующее мгновенье я понял, что это не Артур, а Защитник Гроба Господня Годфруа. В руках у него была дивная сверкающая чаша, которую он подносил к губам своим, весело улыбаясь и глядя прямо на меня. Еще миг, и рядом с Годфруа я увидел моего дорогого Аттилу, который сидел рядом с Адальбертом Ленцем и оживленно рассказывал ему что-то. Нетрудно было догадаться, что это одна из очередных историй про Вадьоношхаз. Все существо мое всколыхнулось. Вдруг все пропало, сияющие нити, словно балуясь, смешались, фигуры и лица исчезли, но я напрягся и вновь увидел множество знакомых мне людей, пирующих за длинным столом, уставленным диковинными яствами и невиданными чашами, подобно той, которую держал в своих руках Годфруа. Я увидел всех рыцарей Адельгейды - Иоганна фон Кальтенбаха, Маттеуса фон Альтену, Эриха Люксембургского, Дигмара Лонгериха, Гуго Вермандуа. Димитрий, погибший в Вероне от меча проклятого императора Генриха, сидел в обществе доблестных крестоносцев Олега и Ярослава, павших на поле брани в битве под Аскалоном. И еще я успел увидеть великое множество лиц. Многих я узнавал - это были крестоносцы, сложившие свои головы в славном походе. Другие мне не были знакомы, но я понимал, что это не менее знаменитые и храбрые герои иных сражений, походов и поединков. Слезы заволокли мне глаза, и когда я вытер их, то увидел, что Туле снова закрыла свой занавес, сияющие нити мерцают, переливаясь всеми цветами радуги, струятся по небу, словно потоки небесного водопада.
      - Я ничего не видел!
      - А я видел!
      - И я видел!
      - И я!
      - А я - нет!
      Все, кто что-то успел увидеть, принялись наперебой рассказывать друг другу; остальные, которым не посчастливилось, в отчаянии продолжали всматриваться в светящиеся нити, которые мерцали все более и более тускло, таяли, как весенний снег под лучами горячего солнца.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33