Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Похищенный, или приключения Дэвида Бэлфура Катриона

ModernLib.Net / История / Стивенсон Роберт Луис / Похищенный, или приключения Дэвида Бэлфура Катриона - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 4)
Автор: Стивенсон Роберт Луис
Жанр: История

 

 


Кормили меня с капитанского стола, даже соления и маринады - самый большой деликатес - давали наравне с помощниками, а пьянствовать я мог бы при желании хоть с утра до ночи, не хуже мистера Шуана. Не ощущалось недостатка и в обществе, причем, по-своему, не худшего сорта. Что ни говори, мистер Риак учился в колледже и, когда не хандрил, по-дружески болтал со мной, сообщая много интересного, а зачастую и поучительного; даже сам капитан, хоть и держал меня, как правило, на почтительном расстоянии, изредка позволял себе слегка оттаять и рассказывал про дивные страны, в которых он побывал.
      Но, как ни крути, а призрак бедняги Рансома преследовал нас четверых, особенно же меня и мистера Шуана. У меня вдобавок хватало и других горестен. Где я очутился? На черной работе, на побегушках у трех мужчин, которых я презирал, из которых по крайней мере одному место было на виселице. Это сейчас. А в будущем? Трудиться, как раб, на табачных плантациях бок о бок с неграми - больше мне не на что было рассчитывать. Мистер Риак, быть может, из осторожности, не давал мне больше сказать о себе ни слова; капитан, когда я попробовал к нему обратиться, цыкнул на меня, как на собачонку, и не пожелал ничего слушать. Дни сменялись днями, и я все больше падал духом, так что под конец даже с радостью хватался за работу: она по крайней мере не оставляла мне времени для дум.
      ГЛАВА IX
      ЧЕЛОВЕК С КУШАКОМ, НАБИТЫМ ЗОЛОТОМ
      Прошло более недели, и за это время злой рок, преследовавший "Завет" в этом плаванье, дал себя знать еще явственнее. В какие-то дни мы еще чуточку продвигались вперед, в другие нас попросту сносило назад. Наконец нас отнесло так далеко на юг, что все девятые сутки мы болтались туда-сюда в виду мыса Рат и дикого, скалистого побережья по обе его стороны. Капитан созвал совет, и было принято какое-то решение, которое я до конца понять не мог, а видел только его следствие: встречный ветер стал для нас попутным, и, значит, мы повернули на юг.
      На десятые сутки к вечеру волнение пошло на убыль, зато пал туман, сырой, белесый и такой густой, что с кормы не разглядишь носа. Весь вечер, выходя на палубу, я видел, как матросы и капитан с помощниками, припав к фальшборту, напряженно вслушивались, "нет ли бурунов". Я понятия не имел, что кроется за этими словами, но чуял в воздухе опасность, и она будоражила меня.
      Часов, наверное, в десять, когда я подавал ужинать мистеру Риаку и капитану, бриг с громким треском обо что-то ударился, и тотчас послышались крики. Оба вскочили.
      - Налетели на риф! - воскликнул мистер Риак.
      - Нет, сэр, - сказал капитан. - Всего-навсего на какую-то лодку.
      И они поспешили на палубу.
      Капитан оказался прав. Мы наскочили в тумане на лодку, она раскололась пополам и пошла ко дну, а с ней - вся команда. Спасся лишь один человек; он, как я узнал потом, был пассажиром и сидел на корме; все остальные сидели на банках и гребли. В миг удара корму подбросило на воздух и пассажир, сидевший с пустыми руками, хоть и связанный в движениях ворсистым плащом ниже колен, подпрыгнул и ухватился за бушприт нашего брига. Видно, он был удачлив, ловок и наделен недюжинной силой, если сумел спастись в подобной передряге. А между тем, когда капитан привел его в рубку и я впервые его увидел, лицо у него было невозмутимое, словно ничего не случилось.
      Он был невысок ростом, но ладно скроен и проворен, как коза; лицо его с открытым, славным выражением загорело до черноты, было усеяно веснушками и изрыто оспой; глаза, поразительно светлые, были с сумасшедшинкой, в них плясали бесенята, и это одновременно привлекало и настораживало. А скинув плащ, он вытащил и положил на стол пару превосходных, оправленных в серебро пистолетов, и на поясе у него я увидел длинную шпагу. Он обладал к тому же изысканными манерами и очень любезно выпил за здоровье капитана. В общем, судя по первому впечатлению, я предпочел бы назвать такого человека своим другом, а не врагом.
      Капитан тоже внимательно изучал незнакомца - впрочем, скорее его платье, чем его особу. И не удивительно: сбросив плащ, гость явился нам в таком великолепии, какое не часто увидишь в рубке торгового брига: шляпа с перьями, пунцовый жилет, черные плисовые панталоны по колено, синий мундир с серебряными пуговицами и нарядным серебряным галуном дорогое платье, хоть и слегка пострадавшее от тумана и от того, что в нем, как видно, спали.
      - Я очень сожалею о вашей лодке, сэр, - сказал капитан.
      - Какие чудесные люди пошли ко дну, - сказал незнакомец. - Я отдал бы десять лодок, лишь бы увидеть их снова на земле.
      - Ваши друзья? - спросил Хозисон.
      - В ваших краях таких друзей не бывает, - был ответ. - Они бы умерли за меня, как верные псы,
      - Все же, сэр, - сказал капитан, продолжая зорко следить за гостем, людей на земле столько, что на всех их лодок не хватит.
      - Верно, ничего не скажешь! - вскричал незнакомец. - Как видно, вы, сэр, человек весьма проницательный.
      - Я бывал во Франции, сударь, - произнес капитан, явно вкладывая в свои слова какой-то иной, скрытый смысл.
      - Как и много других достойных людей, смею заметить, - отвечал гость.
      - Без сомнения, сэр, - сказал капитан. - К тому же в красивых мундирах.
      - Ого! - сказал незнакомец. - Так вот куда ветер дует! - И он быстро положил руку на пистолеты.
      - Не торопитесь, - сказал капитан. - Не затевайте лиха раньше времени. Да, вы носите французский военный мундир, а говорите как шотландец, ну и что ж такого? Много честных людей в наши дни поступает так же и, право, нисколько от того не проигрывает.
      - Ах, так? - сказал джентльмен в нарядном мундире. - Значит, и вы в стане честных людей?
      Это означало - в стане якобитов. Ведь в междоусобных передрягах подобного рода каждая сторона полагает, что лишь она вправе называться честной.
      - Судите сами, сэр, - ответил капитан. - Я истый протестант, за что благодарю господа. (Это было первое слово, сказанное им при мне о религии; а позже я узнал, что на берегу он исправно посещал церковь...) При всем том я способен сочувствовать человеку, который прижат к стене, но не сдается.
      - Правда? - спросил якобит. - Что ж, если говорить начистоту, я из числа тех честных джентльменов, которых в сорок пятом и сорок шестом году настигла беда. И уж если быть до конца откровенным, мне не поздоровится, попадись я в лапы господ красных мундиров. Итак, сэр, я направлялся во Францию. В этих местах крейсирует французское судно, оно должно было меня подобрать, но прошло мимо в тумане - от души жаль, что вы не поступили так же! Мне остается сказать одно: у меня найдется чем вознаградить вас за беспокойство, если вы возьметесь высадить меня там, где мне надобно.
      - Во Франции? - сказал капитан - Нет, сэр, не могу. Если бы там, откуда вы сейчас, - об этом еще стоит поговорить.
      Тут он, к несчастью, заметил в углу меня и мигом отослал в камбуз принести джентльмену ужин. Можете мне поверить, я ни минуты не потратил даром, а когда вернулся в рубку, увидел, что гость снял свой туго набитый кушак и вытряхнул из него на стол две или три гинеи. Капитан же переводил взгляд с гиней то на кушак, то на лицо незнакомца; мне показалось, что он заметно возбужден.
      - Половину - и я к вашим услугам! - вскричал он.
      Незнакомец смахнул гинеи обратно в кушак и снова надел его под жилет.
      - Я уж вам говорил, сэр. Моего здесь нет ни гроша. Деньги принадлежат вождю моего клана, - он почтительно коснулся своей шляпы, - а я всего лишь гонец. Глупо было бы не пожертвовать малой толикой ради того, чтобы сберечь остальное, но я счел бы себя последней скотиной, если бы слишком дорого заплатил за спасение собственной шкуры. Тридцать гиней, если вы высадите меня на побережье, и шестьдесят - если в ЛохЛинне. Хотите - берите, нет - дело ваше.
      - Так, - сказал Хозисон. - А если я выдам вас солдатам?
      - Просчитаетесь, - ответил гость. - Имущество у моего вождя, было бы вам известно, конфисковано, как и у всякого честного человека в Шотландии. Его поместье прибрал к рукам человек, именуемый королем Георгом, и ренту теперь взимают, вернее, пытаются взимать, его чиновники. Но, к чести Шотландии, беднякиарендаторы не забывают своего вождя, даже если он в изгнании, и эти деньги - часть той самой ренты, на которую зарится король Георг. Вы, сэр, мне кажется, человек с понятием, так скажите сами, если эти денежки попадут туда, где их может заграбастать правительство, много ли перепадет на вашу долю?
      - Не слишком, конечно, - отозвался Хозисон и, помолчав, сухо прибавил: - Если про них узнают. А я, надо думать, сумею держать язык за зубами, если постараюсь.
      - Тут-то я вас и проведу! - вскричал незнакомец. - Подвох за подвох! Если меня схватят, всем станет известно, что это за деньги.
      - Ну, видно, делать нечего, - сказал капитан. - Шестьдесят гиней, и кончено. По рукам?
      - Порукам, - сказал гость.
      Капитан вышел - что-то очень поспешно, как мне показалось, - и мы с незнакомцем остались в рубке одни.
      В те времена, когда сорок пятый год был еще так недалек, очень многие изгнанники с опасностью для жизни возвращались на родину - повидаться с друзьями либо собрать немного денег; что же до вождей шотландских горцев, у которых конфисковали имущество - только и слышно было разговору, как их арендаторы отказывают себе в последнем, чтобы изловчиться посылать им деньги, а собратья по клану буквально на глазах у солдатни ухитряются собирать эти деньги и переправляют на материк под самым носом у доблестного британского флота. Все это, разумеется, я знал понаслышке, а вот теперь собственными глазами видел человека, которому грозила смертная казнь за каждую из этих провинностей и еще одну сверх того: он не только участвовал в мятеже, не только переправлял контрабандой ренту, но и пошел служить под знамена французского короля Людовика. И, как будто всего этого было мало, он носил на себе пояс, набитый золотыми. Каковы бы ни были мои взгляды, такой человек не мог не вызвать у меня живейшего интереса.
      - Значит, вы якобит? - сказал я, ставя перед ним ужин.
      - Да, - ответил он, принимаясь за еду. - А ты, судя по твоей вытянутой физиономии, верно, виг? [2]
      - Середка наполовинку, - ответил я, опасаясь его рассердить. На деле же я был самый завзятый виг, какого только удалось воспитать мистеру Кемпбеллу.
      - А это значит - пустое место, - отрезал он. - Но что я вижу, мистер Середка-Наполовинку! Бутылка-то пуста? Мало того, что содрали шестьдесят гиней, так еще и жалеют глоток спиртного!
      - Я схожу попрошу ключ, - сказал я и вышел на палубу.
      Стоял все такой же густой туман, но волнение почти улеглось. Никто точно не знал, где мы находимся; ветер (или то немногое, что от него осталось) нам не благоприятствовал, и бриг был вынужден лечь в дрейф. Коекто из матросов еще прислушивался, нет ли бурунов, но капитан и оба помощника, сойдясь в кучку, о чем-то шушукались на шкафуте. Сам не знаю почему, мне сразу подумалось, что они затевают недоброе, и первые же слова, которые я услышал, тихонько подойдя поближе, более чем подтвердили мою догадку. Произнес их мистер Риак - так, словно вдруг напал на удачную мысль:
      - А что если выманить его из рубки?
      - Нам выгодней, чтобы он оставался там, - возразил Хозисон. - Чтобы ему негде было развернуться со шпагой.
      - Это-то верно, - сказал Риак. - Но так просто его не возьмешь.
      - Вздор! - сказал Хозисон. - Отвлечем его разговорами, а потом схватим за руки, вы с одной стороны, я с другой. Если же так не получится, можно и иначе, сэр: ворвемся в обе двери и скрутим его, пока он не успел обнажить шпагу.
      При этих словах ужас и гнев охватили меня, и я возненавидел этих алчных, двуличных, кровожадных людей, с которыми судьба свела меня на бриге. Первым моим побуждением было убежать, но оно быстро сменилось другим, более дерзким.
      - Капитан, - сказал я, - тот джентльмен спрашивает коньяку, а бутылка вся. Вы не дадите мне ключ?
      Все трое вздрогнули и обернулись.
      - Ба, вот и случай достать огнестрельное оружие! - воскликнул Риак. Слушай, Дэвид, - обратился он ко мне, - ты знаешь, где лежат пистолеты?
      - Как же, как же, - подхватил Хозисон. - Дэвид знает, Дэвид - славный малый. Понимаешь, Дэвид, дружище, этот головорез с Шотландских гор навлекает на судно опасность - я уж не говорю о том, что он заклятый враг короля Георга, храни его господь!
      Никогда еще с тех пор, как я попал на "Завет", меня так не обхаживали: "Дэвид - то, Дэвид - се..." Но Я ответил: "Да, сэр", - как будто это было в порядке вещей.
      - Беда, что наше огнестрельное оружие, от мушкетов до последнего пистолета, сложено в рубке, прямо под носом у этого человека, - продолжал капитан, - и порох там же. Ну, и если за оружием приду я или мой помощник, это наведет его на подозрение. Но мальцу вроде тебя, Дэвид, ничего не стоит прихватить с собой рог пороху да пару пистолетов, и это пройдет незамеченным. Сумеешь изловчиться - я этого не забуду, если тебе понадобятся друзья; а они тебе еще как понадобятся, когда мы придем в Каролину.
      Тут мистер Риак шепнул ему что-то на ухо.
      - Совершенно верно, сэр, - ответил капитан и вновь обратился ко мне: - И еще, Дэвид: у того человека пояс набит золотом, так вот даю слово кое-что перепадет и тебе.
      Я сказал, что сделаю, как он пожелает, хотя, по правде говоря, голос едва меня слушался. Тогда капитан дал мне ключ от рундучка со спиртным, и я медленно направился обратно в рубку. Что мне делать? Они были псы и воры, они разлучили меня с родиной, убили несчастного Рансома - так неужели мне расчистить им дорожку к новому убийству? Но вместе с тем во мне говорил и страх, я понимал, что ослушаться - значит пойти на верную смерть: много ли могут против команды целого брига один подросток да один взрослый, будь они даже отважны, как львы?
      Все еще обдумывая разные за и против, так и не приняв твердого решения, я вошел в рубку и увидел при свете лампы, как якобит сидит и уплетает свой ужин, и тут в одну секунду выбор был сделан. Здесь нет моей заслуги: не по доброй воле, а точно по принуждению шагнул я к столу и опустил руку на плечо якобита.
      - Дожидаетесь, пока вас убьют? - спросил я.
      Он вскочил и взглянул на меня с красноречивым вопросом в глазах.
      - Да они все здесь убийцы! - крикнул я. - Полный бриг душегубов! С одним мальчиком они уже расправились. Теперь ваш черед.
      - Ну-ну, - сказал он. - Я пока еще не дался им в руки. - Он смерил меня любопытным взглядом. - Будешь драться на моей стороне?
      - Буду! - горячо сказал я. - Я-то не вор и не убийца. Я буду с вами.
      - Тогда говори, как тебя зовут.
      - Дэвид Бэлфур, - сказал я и, решив, что человеку в таком пышном мундире должны быть по душе пышные титулы, прибавил, впервые в жизни: - Из замка Шос.
      Он и не подумал усомниться в моих словах, ибо шотландский горец привык видеть родовитых дворян в тяжкой бедности, но у него самого поместья не было, и мои слова задели в нем струнку поистине ребяческого тщеславия.
      - А я из рода Стюартов, - сказал он, горделиво выпрямившись. - Алан Брек - так меня зовут. С меня довольно того, что я ношу королевское имя, уж не взыщи, если я не могу пришлепнуть к нему на конце пригоршню деревенского навоза с громким названием.
      И, отпустив мне эту колкость, словно речь шла о предмете первостепенной важности, он принялся обследовать нашу крепость.
      Кормовая рубка была построена очень прочно, с таким расчетом, чтобы выдержать удары волн. Из пяти прорезанных в ней отверстий только верхний люк и обе двери были достаточно широки для человека. Двери к тому же наглухо задвигались: толстые, дубовые, они ходили взад и вперед по пазам и были снабжены крючками, чтобы по мере надобности держать их открытыми или закрытыми. Ту, что стояла сейчас закрытой, я запер на крюки, но когда двинулся "к другой, Алан меня остановил.
      - Дэвид... - сказал он. - Что-то не держится у меня в голове название твоих земельных владений, так уж я возьму на себя смелость говорить тебе просто Дэвид... Самое выигрышное условие моего оборонительного плана оставить эту дверь открытой.
      - Закрытой она будет еще выигрышнее, - сказал я.
      - Да нет же, Дэвид. Пойми, лицо у меня одно. Пока эта дверь открыта, и я стою к ней лицом, большая часть противников будет прямо передо мной, а это для меня выгодней всего.
      Он дал мне кортик - их было несколько на стойке, помимо ружей и пистолетов, и Алан придирчиво выбрал один, покачивая головой и приговаривая, что в жизни не видывал такого скверного оружия. Затем он усадил меня за стол с пороховым рогом и мешочком, набитым пулями, и, свалив передо мной пистолеты, велел заряжать все подряд.
      - Для прирожденного дворянина, позволь заметить, это будет получше занятие, чем выскребать миски и подавать выпивку просмоленной матросне.
      Потом он встал посреди рубки лицом к двери и, обнажив свою длинную шпагу, попробовал, хватит ли места, чтобы ею управляться.
      - Придется работать только острием, - сказал он, вновь качая головой. - А жаль, тут не блеснешь, у меня как раз талант к верхней позитуре. Ну, хорошо. Ты продолжай заряжать пистолеты да слушай, что я буду говорить.
      Я сказал, что готов слушать. Волнение теснило мне грудь, во рту пересохло, в глазах потемнело; от одной мысли о том, какая орава скоро ворвется сюда и обрушится на нас, екало сердце и почему-то не выходило из головы море, чей плеск я слышал за бортом брига и куда, наверное, еще до рассвета бросят мое бездыханное тело.
      - Прежде всего, сколько у нас противников? - спросил Алан.
      Я стал считать, но у меня так скакали и путались мысли, что пришлось пересчитывать заново.
      - Пятнадцать.
      Алан присвистнул.
      - Ладно, - сказал он, - с этим ничего не поделаешь. Теперь слушай. Мое дело оборонять дверь, здесь, я предвижу, схватка будет самой жаркой. В ней твое участие не требуется. Да смотри, не стреляй в эту сторону, разве что меня свалят с ног. По мне лучше десять недругов впереди, чем один союзничек вроде тебя, который палит из пистолета прямо мне в спину.
      Я сказал, что я и вправду не бог весть какой стрелок.
      - Смело сказано! - воскликнул он, в восторге от моего прямодушия. Не каждый благородный дворянин отважится на такое признание.
      - Но как быть с той дверью, что позади вас, сэр? - сказал я. - Вдруг они попробуют ее взломать?
      - А вот это уж будет твоя забота, - сказал он. - Как только кончишь заряжать пистолеты, влезешь вон на ту койку, откуда видно в окно. Если кто-нибудь хоть пальцем тронет дверь, стреляй. Но это еще не все. Сейчас узнаем, какой из тебя выйдет солдат. Что еще тебе надо охранять?
      - Люк, - ответил я. - Но, право, - мистер Стюарт, чтобы охранять и то и другое, мне потребуется еще пара глаз на затылке, ведь когда я лицом к люку, я спиной к окну.
      - Очень верное наблюдение, - сказал Алан. - Ну, а уши у тебя имеются?
      - Правда! - воскликнул я. - Я услышу, если разобьется стекло!
      - Вижу в тебе зачатки здравого смысла, - мрачно заключил Алан.
      ГЛАВА X
      ОСАДА РУБКИ
      Между тем время затишья было на исходе. У тех, кто ждал меня на палубе, истощилось терпение: не успел Алан договорить, как в дверях появился капитан.
      - Стой! - крикнул Алан, направляя на него шпагу.
      Капитан, точно, остановился, но не переменился в лице и не отступил ни на шаг.
      - Обнаженная шпага? - сказал он. - Странная плата за гостеприимство.
      - Вы хорошо меня видите? - сказал Алан. - Я из рода королей, я ношу королевское имя. У меня на гербе - дуб. А шпагу мою вам видно? Она снесла головы стольким вигамурам, что у вас пальцев на ногах не хватит, чтобы сосчитать. Созывайте же на подмогу ваш сброд, сэр, и нападайте! Чем раньше завяжется схватка, тем скорей вы отведаете вкус вот этой стали!
      Алану капитан ничего не ответил, мне же метнул убийственный взгляд.
      - Дэвид, - сказал он. - Я тебе это припомню.
      От звука его голоса у меня мороз прошел по коже.
      В следующее мгновение он исчез.
      - Ну, - сказал Алан, - держись и не теряй головы: сейчас будет драка.
      Он выхватил кинжал, чтобы держать его в левой руке на случай, если кто-нибудь попробует проскочить под занесенной шпагой. Я же, набрав охапку пистолетов, взобрался на койку и с замирающим сердцем отворил оконце, через которое мне предстояло вести наблюдение. Отсюда виден был лишь небольшой кусочек палубы, но для нашей цели этого было довольно. Море совсем успокоилось, а ветер дул все в том же направлении, паруса не брали его, и на бриге воцарилась мертвая тишина, но я мог бы побожиться, что различаю в ней приглушенный ропот голосов. Еще немного спустя до меня донесся лязг стали, и я понял, что в неприятельском стане раздают кортики и один уронили на палубу; потом снова наступила тишина.
      Не знаю, было ли мне, что называется, страшно, только сердце у меня колотилось, как у малой пичуги, короткими, частыми ударами, и глаза застилало пеленой; я упорно тер их, чтобы ее прогнать, а она так же упорно возвращалась. Надежды у меня не было никакой, только мрачное отчаяние да какая-то злость на весь мир, вселявшая в меня ожесточенное желание продать свою жизнь как можно дороже. Помню, я пробовал молиться, но мысли мои по-прежнему скакали словно взапуски, обгоняя друг друга и мешая сосредоточиться. Больше всего мне хотелось, чтобы все уже поскорей началось, а там - будь что будет.
      И все-таки, когда этот миг настал, он поразил меня своей внезапностью: стремительный топот ног, рев голосов, воинственный клич Алана и тут же следом - звуки ударов и чей-то возглас, словно от боли. Я оглянулся и увидел, что в дверях Алан скрестил клинки с мистером Шуаном.
      - Это он убил того мальчика! - крикнул я.
      - Следить за окном! - отозвался Алан и, уже отворачиваясь, я увидел, как его шпага вонзилась в тело старшего помощника.
      Призыв Алана пришелся как раз ко временя: не успел я повернуть голову, как мимо оконца пробежали пятеро, таща в руках запасную рею, и изготовились таранить ею дверь. Мне еще ни разу в жизни не приходилось стрелять из пистолета - из ружья, и то нечсто, - тем более в человека. Но выбора не было - теперь или никогда, - и в тот миг, когда они уже раскачали рею для удара, я с криком "Вот, получайте!" выстрелил прямо в гущу пятерки.
      Должно быть, в одного я попал, во всяком случае, он вскрикнул и попятился назад, а другие остановились в замешательстве. Не давая им опомниться, я послал еще одну пулю поверх их голов; а после третьего выстрела (такого же неточного, как второй) вся ватага, бросив рею, пустилась наутек.
      Теперь я мог снова оглянуться. Вся рубка после моих выстрелов наполнилась пороховым дымом, у меня самого от пальбы едва не лопались уши. Но Алан но-прежнему стоял как ни в чем не бывало, только шпага его была по самый эфес обагрена кровью, а сам он, застывший в молодцеватой позе, исполнен был такого победного торжества, что поистине казался необорим. У самых его ног стоял на четвереньках Шуан, кровь струилась у него изо рта, он оседал все ниже с помертвевшим, страшным лицом; у меня на глазах кто-то снаружи подхватил его за ноги и вытащил из рубки. Вероятно, он тут же испустил дух.
      - Вот вам первый из ваших вигов! - вскричал Алан и, повернувшись ко мне, спросил, каковы мои успехи.
      Я ответил, что подбил одного, думаю, что капитана.
      - А я двоих уложил, - сказал он. - Да, маловато пролито крови, они еще вернутся. По местам, Дэвид. Все это только цветочки, ягодки впереди.
      Я опять занял свой пост и, напрягая зрение и слух, продолжал наблюдать, перезаряжая те три пистолета, из которых стрелял.
      Наши противники совещались где-то неподалеку на палубе, причем так громко, что даже сквозь плеск волны мне удавалось разобрать отдельные слова.
      - Это Шуан нам испортил всю музыку! - услышал я чей-то возглас.
      - Чего уж там, браток! - отозвался другой. - Он свое получил сполна.
      После этого голоса, как и прежде, слились в неясный ропот. Только теперь по большей части говорил кто-то один, как будто излагая план действий, а остальные, один за другим, коротко отвечали, как солдаты, получившие приказ. Из этого я понял, что готовится новая атака, о чем и сказал Алану.
      - Дай бог, чтобы так, - сказал он. - Если мы раз и навсегда не отобьем у них вкус к нашему обществу, ни тебе, ни мне не знать сна. Только имей в виду: теперь они шутить не будут.
      К этому времени мои пистолеты были приведены в готовность и нам ничего не оставалось, как прислушиваться и ждать. Пока кипела схватка, мне некогда было задумываться, боюсь ли я, но теперь, когда опять все стихло, ничто, другое не шло мне на ум. Мне живо представлялись острые клинки и холод стали; а когда я заслышал вскоре сторожкие шаги и шорох одежды по наружной стороне рубки и понял, что противник под прикрытием темноты становится по местам, я едва не закричал в голос.
      Все это совершалось на той стороне, где стоял Алан; я уже начал думать, что мне воевать больше не придется, как вдруг услыхал, что прямо надо мной кто-то тихонько опустился на крышу рубки.
      Прозвучал одинокий свисток боцманской дудки - условный сигнал - и разом, собравшись в тесный клубок, они ринулись на дверь с кортиками в руках; в ту же секунду стекло светового люка разлетелось на тысячу осколков, в отверстие протиснулся матрос и спрыгнул на пол. Он еще не успел встать на ноги, как я уткнул пистолет ему в спину и, наверно, застрелил бы его, но едва я прикоснулся к нему, к его живому телу, вся плоть моя возмутилась, и я уже не мог нажать курок, как не мог бы взлететь.
      Прыгая, он выронил кортик и, когда ощутил дуло пистолета у спины, круто обернулся, с громовым проклятием схватил меня своими ручищами; и тогда то ли мужество возвратилось ко мне, то ли мой страх перерос в бесстрашие, но только с пронзительным воплем я выстрелил ему в живот. Он испустил жуткий, леденящий душу стон и рухнул на пол. Тут меня ударил каблуком по макушке второй матрос, уже просунувший ноги в люк; я тотчас схватил другой пистолет и прострелил ему бедро, он соскользнул в рубку и мешком свалился на своего упавшего товарища. Промахнуться было нельзя, ну, а целиться некогда: я просто ткнул в него дулом и выстрелил.
      Возможно, я еще долго стоял бы, не в силах оторвать взгляд от убитых, если бы меня не вывел из оцепенения крик Алана, в котором мне почудился призыв о помощи.
      До сих пор он успешно удерживал дверь; но пока он дрался с другими, один матрос нырнул под поднятую шпагу и обхватил его сзади. Алан колол противника кинжалом, зажатым в левой руке, но тот прилип к нему, как пиявка. А в рубку уже прорвался еще один и занес кортик для удара. В дверном проеме сплошной стеной лепились лица. Я решил, что мы погибли, и, схватив свой кортик, бросился на них с фланга.
      Но я мог не торопиться на помощь. Алан наконец сбросил с себя противника, отскочил назад для разбега, взревел и, словно разъяренный бык, налетел на остальных. Они расступились перед ним, как вода, повернулись и кинулись бежать; они падали, второпях натыкаясь друг на друга, а шпага Алана сверкала, как ртуть, вонзаясь в самую гущу удирающих врагов, и в ответ на каждую вспышку стали раздавался вопль раненого. Я все еще воображал, что нам конец, как вдруг - о диво! - нападающих и след простыл, Алан гнал их по палубе, как овчарка гонит стадо овец.
      Однако, едва выбежав из рубки, он тотчас вернулся назад, ибо осмотрительность его не уступала его отваге; а матросы меж тем с криками мчались дальше, как будто он все еще преследовал их по пятам. Мы слышали, как, толкаясь и давя друг друга, они забились в кубрик и захлопнули крышку люка.
      Кормовая рубка стала похожа на бойню: три бездыханных тела внутри, один в предсмертной агонии на пороге - и два победителя, целых и невредимых: я и Алан.
      Раскинув руки, Алан подошел ко мне.
      - Дай, я обниму тебя! - Обняв, он крепко расцеловал меня в обе щеки. - Дэвид, я полюбил тебя, как брата. И признайся, друг, - с торжеством вскричал он, - разве я не славный боец?
      Он повернулся к нашим поверженным врагам, проткнул каждого шпагой и одного за другим вытащил всех четверых за дверь. При этом он то мурлыкал себе под нос, то принимался насвистывать, словно силясь припомнить какую-то песню; только на самом-то деле он старался сочинить свою! Лицо его разрумянилось, глаза сияли, как у пятилетнего ребенка при виде новой игрушки. Потом он уселся на стол, дирижируя себе шпагой, и мотив, который он искал, полился чуть яснее, потом еще уверенней, - и вот, на языке шотландских кельтов, Алан в полный голос запел свою песню.
      Я привожу ее здесь не в стихах - стихи я слагать не мастер, но по крайней мере на хорошем английском языке. Он часто певал свою песню и после, она даже стала известной, так что мне еще не однажды доводилось слыхать и ее самое и ее толкование:
      Это песнь о шпаге Алана;
      Ее ковал кузнец,
      Закалял огонь,
      Теперь она сверкает в руке Алана Боека.
      Было много глаз у врага,
      Они были остры и быстры,
      Много рук они направляли,
      Шпага была одна.
      По горе скачут рыжие лани,
      Их много, гора одна,
      Исчезают рыжие лани,
      Гора остается стоять.
      Ко мне, с вересковых холмов,
      Ко мне, с морских островов,
      Слетайтесь, о зоркие орлы,
      Здесь есть для вас пожива.
      Нельзя сказать, чтобы в этой песне, которую в час нашей победы сложил Алан - сам сочинил и слова и мелодию! - вполне отдавалось должное мне; а ведь я сражался с ним плечом к плечу. В этой схватке полегли мистер Шуан и еще пятеро: одни были убиты наповал, другие тяжело ранены, и из них двое пали от моей руки - те, что проникли в рубку через люк. Ранены были еще четверо, и из них одного, далеко не последнего по важности, ранил я. Так что, вообще говоря, я честно внес свою долю как убитыми, так и ранеными, и по праву мог бы рассчитывать на местечко в стихах Алана. Впрочем, поэтов прежде всего занимают их рифмы; а в частной, хоть и нерифмованной беседе Алан всегда более чем щедро воздавал мне по заслугам.
      А пока что у меня и в мыслях не было, что по отношению ко мне совершается какая-то несправедливость. И не только потому, что я не знал ни слова по-гэльски. Сказались и тревога долгого ожидания и лихорадочное напряжение двух бурных схваток, а главное, ужас от сознания того, какая лепта внесена в них мною, так что когда все кончилось, я был рад-радехонек поскорей доковылять до стула. Грудь мне так стеснило, что я с трудом дышал, мысль о тех двоих, которых я застрелил, давила меня тяжким кошмаром, и не успел я сообразить, что со мной происходит, как разрыдался, точно малое дитя.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7