Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Красотки кабаре

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Суворов Олег Валентинович / Красотки кабаре - Чтение (стр. 6)
Автор: Суворов Олег Валентинович
Жанр: Шпионские детективы

 

 


Более того, он даже донес на него в полицию, и Ганиша арестовали за кражу. С этого момента Гитлер вел все свои дела самостоятельно, имея небольшой, но стабильный доход. Ему стала надоедать такая жизнь, и он всерьез начинал подумывать о переезде в Мюнхен, чтобы вновь попытаться поступить в местную Академию художеств. После того как в начале 1914 года, некоторое время проторчав в Зальцбурге, где его признали навек негодным как для строевой, так и не для строевой службы, уже весной он подался в Вену, чтобы уладить свои дела с Ганишем.

– Так чем же вы занимались в Вене?

– Рисовал открытки и картины на продажу, – коротко ответил Гитлер.

– А как оказались в Кальтенбрюндльберге?

– По просьбе одного из клиентов – местного жителя – приехал нарисовать гостиницу «Майстринг».

– Имя и фамилия клиента?

На этот раз Гитлер явно растерялся.

– Простите?

– Имя и фамилия того клиента, который заказал вам вид гостиницы? – терпеливо повторил Вондрачек.

– Я не знаю… – неуверенно пробормотал Гитлер. – Он подошел ко мне на Михаэлерплац и предложил приехать в Кальтенбрюндльберг, пообещав хорошо заплатить.

– Но вы с ним встретились?

– Да, я отдал картину и получил деньги.

Вондрачек кивнул, вписал в протокол последнюю фразу, отложил перо и взял в руки газету. На какое-то время воцарилось молчание – комиссар рассматривал рисунки, художник покорно ждал.

– Н-да, – наконец произнес Вондрачек, – изображение трупа фрейлейн Тымковец удалось вам гораздо лучше, чем изображение этого господина, что наводит на определенные размышления… Был у меня в Праге один случай. Юноша лет двадцати влюбился в девушку, которая умирала от чахотки. Они были близки всего один раз. Увидев ее в гробу, в белом саване, юноша почувствовал страстное желание лечь рядом с ней и быть заживо погребенным. Однако это объяснялось не горем, которое он испытывал, а страстным желанием нового совокупления, поскольку вид покойницы привел его в чрезвычайно сильное сексуальное возбуждение. Раньше он хотел стать художником, но после этого случая поступил на курсы бальзамирования покойников. Закончив эти курсы, юноша поступил на работу в морг и за два года изнасиловал там множество женских трупов самого разного возраста – от девочек до пожилых женщин. Но и этого ему показалось недостаточно, и тогда он стал рисовать женские трупы в самых непристойных позах. Это занятие его и сгубило. Один из таких рисунков увидел служитель морга, после чего за юношей стали следить. Однажды его застали в тот момент, когда он терзал зубами ягодицы трупа молодой женщины… Ему уже мало было насиловать трупы, теперь он хотел их пожирать! После этого случая юноша был уволен, и его дальнейшая судьба мне неизвестна. У вас раньше не возникало желания рисовать женские трупы?

Гитлер выглядел скверно – бледный лоб покрылся каплями пота, руки дрожали, а взгляд бледно-голубых глаз остановился в углу комнаты, избегая встречаться с насмешливым взглядом комиссара.

– Нет! – выкрикнул он. – Я не работал в морге и никогда прежде не рисовал женских трупов! Я вообще ненавижу трупы и кровь!

– Успокойтесь. – Комиссару Вондрачеку пришла в голову интересная мысль. – Ну-ка, возьмите свой стул и придвиньтесь поближе к моему столу.

– Зачем? – пролепетал Гитлер, однако послушно подхватил стул и подсел к столу комиссара.

– Вот вам карандаш и лист бумаги. Нарисуйте мне портрет этого господина крупным планом.

Гитлер немедленно принялся за работу. Комиссар молча наблюдал за тем, как карандаш быстро летает по листу бумаги. В тот момент, когда художник начал рисовать очки, Вондрачек проворно схватил его за руку.

– Э, нет, этого не надо, нарисуйте глаза.

– Но я не видел его глаз! – удивился Гитлер.

– Придумайте что-нибудь. Нарисуйте ему глаза как у нашего возлюбленного императора. – И Вондрачек невозмутимо кивнул на портрет Франца Иосифа, висевший за его спиной.

Гитлер пожал плечами, вскинул глаза на портрет и быстро закончил работу. Комиссар взял рисунок, несколько минут его внимательно изучал, а затем снова положил перед Гитлером.

– А теперь пририсуйте усы и бакенбарды.

– Как у императора?

– Молодец, все на лету схватываешь.

Через пару минут Гитлер справился и с этим заданием.

– Превосходно, – пробормотал Вондрачек, задумчиво созерцая портрет. – Ну что ж, молодой человек, на сегодня допрос закончен, можете идти. Спасибо за рисунок.

Гитлер мгновенно сорвался с места.

– До свидания, господин комиссар. Всегда рад быть вам полезным.

Едва он выскочил за дверь, как в коридоре раздался громкий звук оплеухи, сопровождаемый отборными армейскими ругательствами, самым пристойным из которых была довольно странная фраза:

– Что за осел! Занавесил глаза ушами и прет, как боров!

Послышались извинения художника, и через мгновение в кабинет Вондрачека чеканным строевым шагом вошел лейтенант Фихтер. Это именно на него нечаянно наткнулся Гитлер, за что и поплатился смачным ударом в ухо.

Обычно учтивый лейтенант пребывал в самом отвратительном настроении. Получив приглашение явиться в комиссариат полиции, Фихтер последовал туда без малейшей охоты. Как объяснить свое появление в этом чертовом Кальтенбрюндльберге? Следил за дядей, который так лихо его одурачил? А зачем следил?

Впрочем, главная причина скверного настроения лейтенанта состояла отнюдь не в этом. Стефан Фихтер влюбился, причем любовь закралась в его душу тихо и незаметно, подобно ночному взломщику, проникшему в богатый дворец. Ошарашенный невиданным прежде богатством, взломщик стоит растерянный и не знает, что брать в первую очередь. Так же и лейтенант томился, злился и не знал, как подступиться к предмету своей первой настоящей страсти. При этом он почти ежедневно бывал в театре.

Эмилия Лукач! Красивая, сильная, уверенная в себе женщина, обладающая великолепным голосом, прекрасной фигурой и, что самое главное, умеющая великолепно демонстрировать и то, и другое. Как она движется по сцене, какие интонации может придавать самым затертым фразам! А какой чудный румянец заливает ее щеки после исполнения очередного чардаша, как великолепно сочетается этот румянец с разметанной гривой черных волос и большими, сияющими от счастья глазами. Эмилия явно наслаждалась своей ролью, своим успехом, бурными аплодисментами блестящего зала, собственной красотой, молодостью и тем лукавым, чисто женским задором, от которого сходили с ума мужчины и который составляет главную черту женского обаяния…

Первый признак настоящей любви – боязнь пошлости. То, что раньше могло показаться невинной шалостью, теперь кажется оскорблением лучших чувств. Лейтенант Фихтер едва не поссорился со своими приятелями – корнетом Хартвигом и майором Шмидтом, которые предложили ему повторить бесцеремонный «набег» на артистическую уборную фрейлейн Лукач, дабы похитить ее хотя бы на один вечер. Однако собственных вариантов того, как обратить на себя ее внимание, у него не было, и потому он мечтал, раздражался и не имел ни малейшей охоты разговаривать с комиссаром полиции. А тут еще какой-то штатский болван наступает ему на ногу!

– Добрый день, лейтенант, – приветствовал его Вондрачек. – Я рад, что вы сразу же откликнулись на мое приглашение.

«Все равно ведь не отвяжешься», – вяло подумал Фихтер, изучая комиссара и присаживаясь на тот же стул, на котором за несколько минут до этого сидел художник.

Вондрачек тоже исподволь изучал лейтенанта, раздумывая над тем, стоит ли играть в открытую.

– Что вы делали в Кальтенбрюндльберге?

– Прогуливался.

– А почему вы ударили господина Фальву?

– Потому, что он грубо разговаривал с дамой.

– Эта дама – ваша знакомая?

– Эту даму знает вся Вена, поскольку она поет в «Иоганн Штраус-театре».

– Это не ответ.

– К сожалению, – глубоко вздохнул Фихтер, – я не могу считать себя знакомым фрейлейн Лукач.

– Судя по этому вздоху, вы к ней явно неравнодушны. А известно ли вам, что у вас есть соперник? – Комиссар Вондрачек вел разговор быстро и напористо, решив во что бы то ни стало вывести лейтенанта из себя, а затем… он уже знал, что сделает затем!

– Что вы имеете в виду? – изумился Фихтер.

– Я имею в виду молодого русского по фамилии Вульф.

– Черт подери! Да, я сталкивался с этим господином, хотя и не могу сказать, что по своей воле… Но если он и дальше будет путаться у меня под ногами… Впрочем, – спохватился он, – какое полиции до всего этого дело?

– Вы знали фрейлейн Тымковец?

– Нет.

– А этот господин вам известен? – И Вондрачек стремительно показал лейтенанту рисунок Гитлера.

– Дядя?

– Ага, значит, вы узнаете в этом человеке своего дядю – полковника Фердинанда Фихтера?

– Ну, не то чтобы узнаю, – пробормотал лейтенант, сожалея о непроизвольно вырвавшемся восклицании, – но, во всяком случае, есть что-то общее… похож, одним словом.

– Прекрасно. – Вондрачек пристально посмотрел на побледневшего лейтенанта. – А теперь я вам задам один очень важный вопрос. Он может показаться странным, однако я прошу ответить на него со всей возможной серьезностью.

– Спрашивайте, – несколько заинтригованный такой долгой прелюдией, предложил Фихтер.

– Что представляют из себя усы и бакенбарды вашего дяди? Я имею в виду – они естественные или накладные?

– Проклятье… да не знаю! – растерянно выпалил Фихтер.

– Мне крайне важно это выяснить!

– Так что, черт подери, я должен явиться к дяде и подергать его за усы? – изумился лейтенант.

Глава 10

Любовно-спиритический сеанс

– … Если душа хочет перенестись в сверхдуховный мир, то она должна своей собственной волей избавиться от воспоминаний о физическом и элементарном мирах. Это возможно лишь в том случае, если из беседы духов она обретет уверенность, что, уничтожив в себе все, придававшее ей дотоле сознание бытия, она не всецело утратит свое бытие. Душа должна поставить себя перед духовной бездной и, зависнув на краю этой бездны, создать в себе волевой импульс – готовность позабыть свое волеизъявление, чувствование и мышление. Она должна в своем сознании отказаться от прошлого.

Поскольку человек принадлежит к элементарному миру, он не может умереть, а может лишь превратиться в другое существо. В духовном мире невозможно и полное превращение, ибо, во что бы ни превратилось существо человека, в духовном мире пережитое прошлое раскрывается ему как его собственное, осознанное им бытие. Для того чтобы в духовном мире это бытие исчезло из воспоминаний, необходимо, чтобы душа сама, своим волевым решением погрузила его в забвение. Только ясновидческое сознание может прийти к этому волевому решению и обрести необходимую душевную силу. Если оно достигнет этого, то из вызванного им самим забвения перед ним всплывет истинная сущность «Я». Сверхдуховный окружающий мир дает душе человека знание об этом «истинном Я», ясновидческое сознание может переживать себя в «истинном Я» подобно тому, как оно может переживать себя в эфирном и астральном телах…

Рудольф Штайнер, ученик знаменитой госпожи Блаватской, основатель Всеобщего антропософского общества и автор многочисленных книг, самыми известными из которых были «Как достичь познания высших миров» и «Теософия», на мгновение смолк, обводя слушателей вдохновенным взглядом темных, гипнотических глаз. Классическая внешность протестантского пастора – и удивительная страстность, присущая пророку или аскету (что, впрочем, практически одно и то же, ибо умерщвление плоти рано или поздно заставляет пророчить). Штайнер производил сильное впечатление не только своими одухотворенными речами, убеждавшими в наличии «высших миров», но и своей энциклопедической образованностью, позволявшей ему свободно странствовать по векам и культурам, всюду отыскивая следы «тайного знания».

Впрочем, образованная публика того времени, знакомая с классической немецкой философией, воспринимала основателя антропософии с его учением о Самодухе, Жизнедухе и Духочеловеке как мистического шарлатана, уверовавшего в свою непогрешимость, а потому позволявшего себе без конца выдумывать все новые и новые «духовные сущности», наличествовавшие лишь в его собственном «сверхдуховном мире». Другое дело, что в венском дворце графини Хаммерсфильд, куда Штайнер приехал из швейцарского городка Дорнаха (где был занят строительством «храма антропософии» Гётеанума), чтобы прочитать одну лекцию и провести спиритический сеанс, таких людей набралось бы совсем немного. Поэтому большая часть публики, не слишком понимая глубокомысленные речи мистика, упоенно внимала тому артистизму, с которым они произносились.

– Человек заключает в себе «истинное Я», принадлежащее к сверхдуховному миру. В чувственном мире это «истинное Я» как бы закрыто переживаниями мышления, чувствования и волеизъявления. Даже в духовном мире человек осознает это «истинное Я» лишь тогда, когда он избавится от воспоминаний обо всем, что когда-то пережил посредством этих трех качеств. Но именно из забвения о пережитом в чувственном, элементарном и духовном мирах и всплывает знание об «истинном Я»…

Штайнер продолжал еще что-то говорить, но Сергей Вульф уже отвлекся, засмотревшись на сидевшую неподалеку Эмилию Лукач. Как она оказалась в салоне графини Хаммерсфильд? Самого Вульфа привел сюда доктор Сильверстоун, который в данный момент о чем-то тихо переговаривался с полковником Фихтером, уединившись с ним в дальнем углу гостиной. Наблюдая за фрейлейн Лукач, которая увлеченно слушала речи Штайнера, Вульф вдруг почувствовал, что и сам является объектом наблюдения со стороны лейтенанта Фихтера. Интересно, а он-то что здесь делает? Что за странный гусар, который интересуется всем на свете, начиная от психоанализа и кончая антропософией! Или же он притащился сюда ради фрейлейн Лукач?

Такой же вопрос задавал себе и Стефан Фихтер, сидевший по другую сторону от Эмилии и краем глаза следивший за своим соперником. Какого черта! – куда ни сунешься, все время натыкаешься на этого русского! Эх, если бы Австрия объявила войну России, то ему волей-неволей пришлось бы вернуться к себе на родину, и тогда… Лейтенант вздохнул и красноречиво посмотрел на фрейлейн Лукач.

Женщины всегда интуитивно чувствуют подобные мужские взгляды, но из бессознательного кокетства принимают невозмутимый вид, словно бы говоря: «Да, ваш немой восторг мне понятен и приятен, однако мое окончательное решение еще не принято…» Фихтер задумчиво подкрутил усы и искренне обрадовался, услышав заключительнуюфразу Штайнера:

– Итак, господа, моя лекция закончена, и теперь мы можем приступить к проведению спиритического сеанса. В соседней комнате мои помощники уже приготовили все необходимое, однако я вынужден предупредить вас о том, что места за столом хватит лишь на двенадцать человек.

Желающих поучаствовать в сеансе оказалось гораздо больше, и тогда кто-то из гостей предложил бросить жребий. Слуги быстро заполнили большую серебряную вазу свернутыми листками бумаги, десять из которых были помечены крестиками. Два места из двенадцати были оставлены за хозяйкой салона – молодой графиней Хаммерсфильд, которая хотела побеседовать с духом своего покойного жениха князя Штритротгера, и ее новым утешителем – корнетом Хартвигом. Кстати, именно благодаря юному корнету лейтенант Фихтер и оказался в салоне графини. Майор Шмидт наотрез отказался от подобного приглашения, заявив, что обществу бесплотных духов предпочитает общество «пышнотелых субреток».

Пока гости по очереди тянули жребий, лейтенант приблизился к дяде, чье появление на этом сеансе тоже оказалось для него определенной неожиданностью. Неужели полковник армейской контрразведки решил добывать тайные сведения о противнике с помощью потусторонних сил?

– Я бы хотел побеседовать с тобой о своих делах, – напомнил Стефан, – но ты, кажется, чем-то расстроен?

– С чего ты взял? – хмуро откликнулся полковник, глядя куда-то в сторону. – Просто устал, ничего больше. А о твоих делах мы поговорим завтра. Заходи ко мне до полудня. – Он вяло похлопалашемянника по плечу, после чего покинул гостиную.

Стефан оглянулся на гостей – и вовремя! Фрейлейн Лукач о чем-то беседовала с русским и при этом мило улыбалась. Ловко лавируя между гостями, лейтенант приблизился к ним и учтиво поклонился.

– Вы уже тянули жребий? – поинтересовалась Эмилия. – Нам с господином Вульфом повезло – мы оба будем участвовать в сеансе. – И она показала лейтенанту свою бумажку, на которой стоял крестик.

– Минуту, – пробормотал Фихтер, злобно взглянув на русского, после чего поспешно бросился к слуге, который держал серебряную вазу. Достать и развернуть бумажку было секундным делом… Черт, как не повезло! Теперь этот русский будет сидеть рядом с фрейлейн Лукач в полной темноте и держать ее за руку… После окончания сеанса он, вероятно, повезет ее ужинать, а потом… Лейтенант заскрипел зубами.

И тут его затуманенный взгляд случайно наткнулся на толстого лысого коротышку, который только что вытянул жребий и теперь осторожно разворачивал свою бумажку. Да это же негодяй Фальва – и он здесь! Фихтер придвинулся поближе и, воспользовавшись преимуществом в росте, заглянул через плечо толстяка. Крестик! Нет, но это возмутительно, где справедливость?

– А ну-ка дайте ее сюда – И он грубо выхватил бумажку из рук изумленного Фальвы.

– Лейтенант?! – пролепетал тот, оборачиваясь и видя перед собой мрачного Фихтера. – Что вы себе позволяете?

– Молчать! Иначе я вам надаю таких оплеух, что предыдущие покажутся лаской.

– Господа, господа, все, кому повезло, могут проходить в комнату, где состоится сеанс! – провозгласил один из помощников Штайнера, в котором Вульф с удивлением узнал соотечественника – модного литератора Андрея Белого, известного ему по роману «Петербург».

Сергей предложил руку фрейлейн Лукач, но тут с другой стороны от нее возник Фихтер, который немедленно сделал то же самое. Соперники обменялись угрюмыми взглядами, чем немало развеселили Эмилию. Одарив каждого лукавой улыбкой, она взяла Вульфа под правую руку, а Фихтера под левую, после чего все трое направились в соседнюю комнату, дверь в которую была отгорожена тяжелыми бархатными портьерами.

Внутри комнаты царил полумрак, поскольку она освещалась единственной свечой в странной формы канделябре, стоявшем в центре большого круглого стола. Стены и окна была задрапированы плотной черной тканью с вышитыми серебром магическими знаками. Штайнер, одетый во все черное, пригласил рассаживаться. Разумеется, Эмилия оказалась между двумя своими поклонниками. Слева от Фихтера сидел Хартвиг, справа от Вульфа – пожилая, элегантно одетая дама. Из двенадцати собравшихся семь человек были мужчины, пять – женщины.

– Начнем с самого простого опыта, который проводили маги еще в четвертом веке нашей эры, – медленно и глухо проговорил Штайнер, садясь к столу и делая знак своему помощнику, незаметно отделившемуся от стены. – Это называется «магический маятник».

Он принял от помощника нитку с грузиком в виде маленького серебряного черепа и, держа ее в руке, поместил в центр круга, по периметру которого были начертаны буквы немецкого алфавита.

– Итак, – продолжал Штайнер, – теперь, после того как все мы сосредоточимся и будем думать об одном и том же, вы можете задавать вопросы духу того человека, с которым хотели бы пообщаться. Маятник будет колебаться, указывая на ту или иную букву, из которых мы будем собирать слова.

«Забавно» – подумал про себя Вульф, – насколько же упростился сеанс некромантии. Помнится, самый первый из таких сеансов был описан еще Гомером. Одиссей достиг самого края великого Океана и здесь начал вызывать духов подземного царства. Он выкопал яму и заколол над ним жертвенных овец так, чтобы их кровь стекла на самое дно. Измученные жаждой духи собираются у ямы, выпивают кровь и начинают изрекать предсказания…»

– Прошу вас, графиня, – обратился Штайнер к фрейлейн Хаммерсфильд. – О чем бы вы хотели спросить своего покойного жениха?

Хорошенькая графиня заметно волновалась, и корнет Хартвиг нежно поглаживал ее маленькую ручку.

– Генрих, ты здесь, ты меня слышишь?

Маятник качнулся два раза:

– «Да».

Графиня поспешно отдернула свою руку и укоризненно взглянула на Хартвига, который цинично усмехнулся.

– Как ты себя чувству… Нет, – спохватилась она, – я хотела спросить: ты желаешь отомстить за свою смерть? Скажи только одно слово, и я упрячу эту сумасшедшую мерзавку Форкаи до конца ее дней!

На этот раз маятник колебался дольше – видимо, дух князя Штритроттера пытался произнести целую фразу.

– «Не надо никому мстить», – прочитал движения маятника Штайнер.

– Почему? – возмутилась графиня.

– «Христос учил прощать своих врагов».

«Не ожидал я подобного смирения от Штритроттера, – подумал Фихтер, мельком переглянувшись с Хартвигом. – Впрочем, схлопотав пулю в лоб, поневоле переменишь характер…»

– Что еще, графиня? – учтиво осведомился Штайнер.

Она замялась, но в конце концов не нашла иного вопроса, кроме того, который вызвал негодующее движение со стороны корнета:

– Генрих, ты меня еще любишь?

– «Я тебя благословляю», – довольно уклончиво ответил дух, после чего Хартвиг с благодарностью взглянул на медиума.

– Теперь ваша очередь, – уловив взгляд корнета, обратился к нему Штайнер. – Кому будут адресованы ваши вопросы?

– Наполеону!

Штайнер кивнул, сосредоточился, но на этот раз маятник начал быстро совершать круговые движения, ни на мгновение не останавливаясь напротив букв. После непродолжительных усилий, направленных на то, чтобы утихомирить дух великого императора, медиум вынужден был вынести свой вердикт. Оказывается, Наполеон не пожелал беседовать с корнетом Хартвигом, видимо, сочтя его недостойным такой беседы.

– Ну и черт с ним! – сквозь зубы пробормотал обиженный корнет.

Зато дух Ницше, которого пожелал вызвать лейтенант Фихтер, оказался более сговорчивым. Впрочем, он ограничился тем, что дважды процитировал самого себя: «Не вокруг творцов нового шума – вокруг творцов новых ценностей вертится мир; он вращается неслышно» и «Моя задача – подвигнуть человечество к решениям, которые определят все будущее».

Следующей должна была задавать вопросы Эмилия Лукач, но тут Штайнер решил усложнить сеанс.

– Положите руки на стол, и пусть каждый возьмет за руки своих соседей, – скомандовал он, после чего резко щелкнул пальцами, делая знак помощнику. Тот внес в комнату дымящуюся кадильницу и поставил ее на треножник, расположенный сбоку от стола. Комната быстро заполнилась клубами ароматного дыма, от которого у присутствующих начала кружиться голова. После этого помощник задул свечу, стоявшую на столе, но вместо нее зажег светильник из пяти свечей и отошел с ним в самый дальний угол комнаты.

Теперь обстановка стала настолько таинственной, что сидевшие за столом поневоле затаили дыхание.

– Кого бы вы хотели увидеть, фрейлейн? – изменившимся голосом произнес Штайнер.

– Свою подругу Берту Тымковец, – тихо и взволнованно ответила Эмилия.

– В таком случае я попрошу всех закрыть глаза и максимально сосредоточиться. Вы откроете глаза лишь после моей команды. Итак, приступим.

Вульф, размышлявший до этого, чей дух ему вызвать – Владимира Соловьева или Генриха Гейне, – послушно закрыл глаза. Как приятно было держать в своей ладони теплую руку Эмилии… но черт возьми, ведь и лейтенант, наверное, испытывает нечто подобное! А что чувствует сама Эмилия?

– Берта Тымковец, – негромко, но очень внушительно произнес Штайнер, – явись к нам, мы тебя ждем!

Молчание и тишина – лишь ноздри щекочет ароматный дым да в ладонях дрожат напряженные руки соседей по столу.

– Берта Тымковец, ты нас слышишь?

«Судя по запаху, в кадильницу подмешан гашиш, – полуприкрыв глаза, думал Фихтер. – Замечательный способ доводить женщин до экстаза… Как же у нее дрожит рука! Интересно, кого из нас она держит за руку с большим удовольствием?»

– Берта Тымковец, ответь нам!

– Я здесь!

Все вздрогнули, поскольку нежный женский голос прозвучал не сверху, снизу или сбоку, а словно бы шепнул эти два слова прямо в ухо каждому из присутствующих. Многие, забыв о запрете медиума, непроизвольно открыли глаза и замерли от ужаса и восхищения – в глубине комнаты явственно виднелся колеблющийся женский силуэт! Его окутывали клубы дыма, и оттого он казался взволнованным и трепещущим.

– Задавайте ваш вопрос, – негромко сказал Штайнер, обращаясь к фрейлейн Лукач, которая уставилась на дух подруги широко раскрытыми глазами.

– Я… я хотела… – Эмилия так волновалась, что слова застревали у нее в горле. – Берта, ты можешь назвать имя своего убийцы?

Возникла напряженнейшая пауза, а затем женский силуэт содрогнулся и сдавленным голосом произнес:

– Он находится в этом доме!

– Ах!

Это вскричала не Эмилия, это соседка Вульфа – пожилая дама – упала в обморок. Сергей успел поддержать ее в тот момент, когда она уже сползала со стула. Штайнер немедленно щелкнул пальцами, и его помощник, не забыв поставить канделябр на стол, бросился за водой. Присутствующие обводили взглядами растерянные лица друг друга, оглядывали комнату – но дух фрейлейн Тымковец, как и следовало ожидать, исчез.

– Пойдемте отсюда, – с мучительным надрывом в голосе произнесла Эмилия, – я не могу здесь больше оставаться!

Вульф первым успел вскочить и отодвинуть ее стул.

Фрейлейн Лукач быстро устремилась к выходу, а оба поклонника последовали за ней. Миновав анфиладу комнат, они спустились в вестибюль дворца. Когда слуга принес накидку, лейтенант выхватил ее у него из рук и, сердито оглянувшись на Вульфа, подал Эмилии.

– Благодарю вас. – Одевшись, она слабо улыбнулась и перевела взгляд с Фихтера на Вульфа. – Все-таки это было ужасно! Что вы обо всем этом думаете?

Оба в тот момент думали об одном и том же – как избавиться от соперника, а потому почти одновременно сделали один и тот же жест – молча пожали плечами. Фихтер смотрел на Вульфа с откровенной угрозой, тот отвечал ему холодно-пренебрежительным взглядом.

Эмилия, видимо, поняла чувства своих кавалеров.

– Я голодна, – вдруг заявила она, – поедемте ужинать!

– Прекрасно, – тут же откликнулся лейтенант. – Едем к Захеру!

Фрейлейн Лукач вопросительно посмотрела на Вульфа, и тому не оставалось ничего другого, как утвердительно кивнуть головой. Он никогда не бывал в самом шикарном ресторане Вены, расположенном в парке Пратер, поэтому на какое-то время вынужден был уступить инициативу своему сопернику.

Они вышли из дворца графини Хаммерсфильд и сели в фиакр. Лейтенант Фихтер почувствовал себя в своей стихии, действовал уверенно и даже повеселел, чего нельзя было сказать о Вульфе. В пути он сумрачно смотрел в окно фиакра, в то время как лейтенант бойко рассказывал Эмилии о своей недавней дуэли с младшим Штритроттером. Приехав в ресторан, они заказали отдельный кабинет, после чего Фихтер, советуясь с Эмилией и лишь изредка с Вульфом – причем обращаясь к нему с нарочито холодной язвительностью, – сделал заказ.

Фрейлейн Лукач продолжала вести себя так, словно ее забавляла откровенная враждебность обоих кавалеров. При этом она всячески стремилась предотвратить возможную ссору, не выказывая ни одному из мужчин ни малейшего предпочтения. Стоило возникнуть напряженной паузе, как Эмилия тут же задавала какой-то вопрос, обращаясь сразу к обоим. Вот и на этот раз, после того как официант отправился выполнять заказ, она вдруг предложила:

– Давайте поговорим о наших кумирах! Вы, лейтенант, как я поняла, почитаете Ницше. Могу я узнать – почему?

– Да потому, что этот великий философ воспевал сильную личность, которая является лучшим образцом человеческой породы. В природе существует всеобщий закон, и называется он «воля к власти». Всегда и везде сильные попирают, уничтожают, поедают слабых. Человеческое общество не исключение, а потому сильные, счастливые, выдающиеся личности не должны сковываться рамками общепринятой морали, тем более что эта мораль жалких, посредственных и убогих когда-то была выдумана кучкой паршивых иудеев!

Последнюю фразу Фихтер произнес с таким презрением, что Эмилия мгновенно вспыхнула и гневно заявила:

– Да будет вам известно, лейтенант, что моя мать – еврейка!

– О, простите. – Фихтер смутился так искренне, что даже закашлялся, подавившись дымом собственной папиросы. – Я этого не знал. Впрочем, я ничего не имею против евреев, я лишь согласен с тем, как Ницше оценивает христианскую мораль, изложенную в Новом Завете, называя ее восстанием рабов в морали. «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное». А как же быть с теми, кто обладает гордым и сильным духом? Им нужно смирить свою гордыню и уподобиться убогим? Да никогда!

– Это ошибочные оценки, – вступил в разговор Вульф. – И воля к власти – это отнюдь не всеобщий закон природы! Один русский ученый, князь Кропоткин, заявлял, что мы можем увидеть множество примеров действия другого закона – не борьбы сильного со слабым, но взаимной помощи животных одного вида или разных видов. А борьба за существование ведет к выживанию самых примитивных. Ницше писал, что «современная европейская мораль есть мораль стадного животного», но ведь и сам при этом проповедовал мораль звериную, мораль мышц и клыков, а это вовсе не мораль…

– Слабые всегда называют силу и беспощадность злом, а сострадание и слабость – добром! – гордо заявил Фихтер. – А ведь на самом деле во всех языках понятие «добро» является производным от таких понятий, как «знатный» или «благородный», а понятие «зло» – наоборот. Недаром же в немецком языке слово schlecht (дурно) тождественно слову schlicht (простой, в смысле простолюдин). Согласно морали рабов, злой внушает страх; согласно морали господ, морали сильных духом, внушает страх именно хороший!

– О Боже, да разве сам Ницше был сильным человеком?

– Разумеется.

– С чего вы это взяли? – усмехнулся Вульф.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19