Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 2)

ModernLib.Net / Теккерей Уильям Мейкпис / Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 2) - Чтение (стр. 27)
Автор: Теккерей Уильям Мейкпис
Жанр:

 

 


На балу предполагали появиться две соперницы - властительницы калькуттского общества, каждая в сопровождении своей свиты. Молодые чиновники и недавно прибывшие в Индию прапорщики влезли по уши в долги: понабрали денег под лихвенные проценты в Бунделкундском банке и у прочих банкиров, дабы только предстать с должным блеском в качестве рыцарей и придворных королевы Генриетты-Марии (то бишь Генриетты-Марии, супруги мистера Хастингса Хикса, эсквайра, члена Верховного суда и податного управления), а также принцев и воинов, окружающих паланкин Лаллы-Рук (она же прелестная супруга члена муниципального совета, достопочтенного Корнуоллиса Бобуса); все было готово для блистательного зрелища. Экипаж за экипажем подъезжали к воротам загородного дома Раммуна Лала, а их встречали убитые горем, рыдающие слуги и сообщали, что хозяин их скончался.
      На другой день закрылся Калькуттский банк, а еще через день, когда к уплате были предъявлены векселя на огромную сумму, а Раммун Лал был не только мертв, но уже похоронен и на могиле его выли жены, в городе стало известно, что в кассе Бунделкундского банка насчитывается всего лишь восемьсот рупий, тогда как обязательства его превышают четыреста тысяч рупий; через два месяца прекратила платежи лондонская контора Бунделкундского банка на Лотбери, 175, а агенты упомянутой Компании господа Бейнз, Джолли и Кo с Фог-Корта отказались принять к уплате векселя общей стоимостью в тридцать пять тысяч фунтов стерлингов.
      Когда из Калькутты прибыли отчеты, подтверждающие это грандиозное банкротство, обнаружилось, конечно, что Раммун Лал, этот коммерческий магнат, забрал в Бунделкундском банке два с половиной миллиона рупий, в получении коих даже не потрудился расписаться. Обнаружилось также, что один из контролеров банка, всеми уважаемый Чарли Кондор (отличный малый, завоевавший известность своими изысканными обедами и талантами комика, нашедшими применение на сцене любительского театра в Чауринги) задолжал банку девяносто тысяч фунтов стерлингов; еще выяснилось, что преподобный Бэптист Белмен, главный архивариус Калькуттского ведомства Сургуча и Тесьмы (замечательный проповедник-любитель, который обратил в христианство двух туземцев и устраивал в своем доме многолюдные вечера просветительного характера), тоже прихватил из кассы семьдесят три тысячи фунтов стерлингов, за что и предстал перед судом по делам о несостоятельности, прежде чем возобновил свою деятельность. К чести мистера Белмена следует заметить, что он, очевидно, и понятия не имел о близящемся крахе Бунделкундского банка. Ибо за три недели до его закрытия мистер Белмен в качестве опекуна детей своей овдовевшей сестры, полковницы Грин, продал все оставшиеся ей от мужа акции Ост-Индской компании и вложил деньги в упомянутый банк, плативший более высокий процент; этими чеками на его лондонских агентов он и снабдил миссис Грин, когда она со своим многочисленным семейством отплывала в Европу на борту "Брамапутры".
      Теперь вам становится понятным название этой главы, и вы догадываетесь, почему Томас Ньюком так и не стал депутатом парламента. Так где же они сейчас, наши добрые старые друзья? Куда подевались лошади Рози и ее экипаж? Ее драгоценности и безделушки? На окнах их великолепного дома приклеены объявления о его продаже. Толпы джентльменов иудейского происхождения расхаживают сегодня в шляпах по его гостиным, заглядывают в спальни, взвешивают на руке нашу старую знакомую - бедную кокосовую пальму; рассматривают столовое серебро и хрусталь, щупают ткань драпировок, обследуют оттоманки, зеркала и прочие предметы роскоши. Вот будуар Рози, который с такой заботой обставлял ее тесть; вот мастерская Клайва, увешанная множеством эскизов; а вот полупустая комната полковника под самой крышей дома, а в ней узкая железная кровать, корабельный комод, два дорожных сундука, которые совершили с ним немало походов, а также его старая драгунская сабля и еще другая, подаренная ему туземными офицерами его полка в день расставания. Воображаю, как вытянулись лица оценщиков, когда глазам их открылся весь его солдатский гардероб: за него много не выручишь на Холиуэл-стрит! Один старый мундир и один новый, заказанный им специально по случаю представления бедной малютки Рози ко двору. У меня не хватило духу бродить среди этих расхитителей и разглядывать их добычу. Ф. Б., тот неизменно присутствовал на каждой распродаже и потом рассказывал нам о ней со слезами на глазах.
      - Один из этих типов поднял меня на смех, когда я, войдя в нашу милую старую гостиную, снял шляпу, - говорил Ф. Б. - Я предупредил его, что, если он скажет еще хоть слово, я вышибу ему мозги.
      По-моему, нам не следует порицать Ф. Б. за такую горячность. Так где же сейчас наша милочка Рози и ее бедный беспомощный сынишка? Где ты, дружище Клайв, сотоварищ моей юности? О, это прегрустная история - прямо рука не поднимается писать ее! Давайте же побыстрее перелистаем эти страницы: мне тяжело думать о злоключениях моего друга.
      ^TГлава LXXI,^U
      в которой миссис Клайв Ньюком подают экипаж
      Конечно, все знакомые Ньюкомов знали о бедствии, постигшем эту семью, а я, со своей стороны, еще догадывался о том, что вместе с капиталами нашего добрейшего полковника погибло также почти все состояние его невестки. С разных сторон к ним поступали предложения о помощи, однако они с благодарностью отвергали их; мы тешили себя надеждой, что полковник, располагавший приличной пенсией, неприкосновенной по закону, мот еще вести безбедную жизнь вдали от света, разумеется, по окончании тягостного разбирательства, сопряженного с банкротством. В ходе дела выяснилось, что его самым вопиющим образом обманули; что его доверчивость стоила ему состояния и разорила его близких; что он лишился всего, что имел, однако ничем не запятнал своего доброго имени. Судья, перед которым предстал этот несчастный джентльмен, отзывался о нем уважительно и с симпатией; а разбиравший дело следователь по возможности щадил простодушного старика в его горе и унижении. Томас Ньюком снял себе комнатушку неподалеку от суда, где слушалось его дело и дело всей Бунделкундской компании; жил он там по-солдатски просто, что всегда давалось ему без труда; а когда я однажды случайно повстречал его в Сити, он не стал со мной беседовать и удалился, учтиво поклонившись, с каким-то особым скромным достоинством, чем невыразимо растрогал меня. К себе он допускал одного Фреда Бейхема. Верный Фред неизменно сопровождал его в его походах в суд. Джей Джей, услыхав о несчастье, не замедлил явиться ко мне, горя желанием отдать друзьям все свои сбережения. Мы с Лорой тоже прибыли в Лондон, движимые тем же чувством. Но добрый старик отказался нас видеть. Ф. Б., по небритым щекам которого опять текли слезы, прерывающимся голосом сообщил мне, что дела, как видно, из рук вон плохи, раз уж полковник решил отказаться от сигар. Лора отвезла ему домой коробку сигар, которую мой сынишка, улыбаясь, вручил вышедшему на стук старику. Томас Ньюком погладил мальчугана по златокудрой головке и поцеловал его. Моя жена надеялась, что он поцелует и ее, но он этого не сделал; тогда она, как потом мне призналась, наклонилась и поцеловала у него руку. Он провел этой рукой по глазам и поблагодарил ее, спокойно и с достоинством, однако войти к себе не пригласил и только сказал, что в подобной каморке негоже принимать даму.
      - Вы должны были б сами догадаться об этом, миссис Смит, - добавил он, обращаясь к своей квартирной хозяйке, которая проводила наверх мою жену.
      - Он почти ничего не ест, - сказала нам эта женщина. - Кушанья отсылает назад, нетронутые. Почитай, до рассвета при свечах сидит: все бумаги свои листает.
      - Он стал горбиться. А ведь раньше так прямо держался! - посетовала Лора.
      Да, он заметно сдал и действительно выглядел совсем стариком.
      - Я рад, что они хоть Клайва не потянули в суд, - сказал полковник Бейхему, и в голосе его, пожалуй, впервые послышалось волнение. - С их стороны было очень великодушно, что они не впутали в это дело моего бедного мальчика; я даже поблагодарил за это суд.
      Присяжные и сам судья были глубоко тронуты таким проявлением благодарности. И когда полковник явился за решением по своему делу, судья произнес прочувственную речь. Совсем по-иному оценил он поведение управляющего банком, когда тот предстал перед судом. Он сожалел, что суд не может призвать к ответу этих господ, которые прибыли из Индии f, большими деньгами, продав свои акции незадолго до банкротства Бунделкундского банка. Эти господа умели позаботиться о себе! А что до управляющего, то его жена и по сей день дает роскошные балы в своем роскошном особняке в Челтнеме.
      По мнению Ф. В., полковника больше всего угнетала мысль о том, что многие далеко не богатые его друзья вложили по его совету деньги в это злосчастное предприятие. Мог ли он взять деньги Джей Джея после того, как сам убедил старика Ридли приобрести акций Бунделкундского банка на двести фунтов стерлингов! Господи, да он лучше пошел бы со всей семьей по миру, чем взял бы у них хоть фартинг! А сколько яростных упреков услышал он, к примеру, от миссис Маккензи; от ее разгневанного зятя из Массельборо, мужа Джози, от члена Королевской Академии мистера Сми и от нескольких знакомых офицеров, служивших с ним в Индии, - ведь они по его милости вошли в это предприятие. Томас Ньюком сносил эти нападки с удивительной кротостью, как о том рассказывал мне его верный Ф. Б., пытавшийся излить свои чувства в громкой речи, сопровождаемой божбой. Но особенно полковника растрогало письмо, пришедшее в те поры из Индии от Ханимена, который сообщал, что он здрав и благополучен, слыхал, разумеется, о беде, постигшей его благодетеля, и вот шлет денежный перевод, каковой, с соизволения божия, надеется, будет поступать ежегодно в зачет его долга полковнику, а также добрейшей сестрице в Брайтоне. - Старик был совершенно потрясен этим письмом, - рассказывал Ф. Б., - как держал его в руках, так и выронил вместе с чеком. А потом сложил он руки и голову на грудь опустил. "Благодарю тебя, всемогущий господи!.." говорит, а сам весь дрожит. И в тот же вечер отослал чек по почте мисс Ханимен, сэр, ничего себе не оставил! Взял это он меня под руку, и отправились мы с ним в кофейню Тома; там он впервые за много дней пообедал и выпил две рюмки портвейна, а платил Ф. Б., сэр, да чего бы он только не отдал за нашего милого старика!
      В понедельник утром в конторе Бунделкундского банка на Лотбери-стрит уже не открылись ставни, и она пребывала в сем унылом состоянии до того дня, когда перешла в руки иных, будем надеяться, более удачливых дельцов. Еще, в субботу из Индии прибыли векселя и были опротестованы в Сити. Миссис Рози и полковая дама надумали в тот вечер посетить театр, и доблестный капитан Гоби согласился пожертвовать развлечениями своего клуба, дабы сопровождать своих приятельниц. Никто из них не знал о происходящем в Сити и не искал иной причины для уныния Клайва и замкнутости его родителя, кроме обычных домашних неурядиц. Клайв в тот день не ходил в Сити. Он провел его, как обычно, в своей мастерской, чем навлек на себя недовольство жены, но зато избавился от казарменного юмора своей тещи. Отобедали они рано, чтобы вовремя поспеть в театр. Гоби развлекал дам последними остротами, слышанными в курительной "Стяга" и, в свою очередь, с интересом внимал ослепительным планам, которые Рози и ее маменька строили относительно будущего сезона. Миссис Клайв затеяла дать бал - и чтобы непременно костюмированный! - вроде того, что на прошлой неделе описали в "Пэл-Мэл" с ссылкой на газету под смешным названием "Бенгал Хуркару" - его устроил в Калькутте тот магнат, ну, помните, глава нашей индийской компании.
      - Нам необходимо тоже дать бал, - говорит миссис Маккензи. - Этого ждет от нас общество!
      - Ну разумеется, - отозвался капитан Гоби, а сам принялся размышлять о том, как он приведет с собой весь цвет своего клуба, и эти молодцы в парадных мундирах будут танцевать с прелестной миссис Клайв Ньюком.
      После обеда - наши дамы не знали, что это их последний обед в этом роскошном особняке, - они удалились к себе, чтобы напоследок поцеловать малютку и еще раз оглядеть себя в зеркало: ведь они собирались очаровать весь партер и ложи театра "Олимпик". Воспользовавшись этим кратким отпуском, капитан Гоби отдал должное стоявшей перед ним бутылке кларета - он тоже не помышлял, что больше не пить ему в этом доме, - а Клайв сидел и смотрел на него с тем молчаливым безучастием, с каким последнее время относился ко всему окружающему. Тут доложили, что экипаж подан; дамы сошли вниз - обе в нарядных ротондах (Гоби готов был поклясться, что полковая дама, ей-богу, так же молода и привлекательна, как ее дочь), - и входная дверь отворилась, чтобы пропустить отъезжающих на улицу. Но когда они уже собирались сесть в экипаж, к дому подкатила наемная карета, в окне которой они увидели встревоженное лицо Томаса Ньюкома. Полковник вышел из кареты - его собственный кучер подал назад, чтобы пропустить хозяина, - и вот все они повстречались на ступеньках крыльца.
      - Ах да, я забыл: вы сегодня в театр!.. - бросил полковник.
      - Ну конечно же, папочка, мы спешим в театр! - воскликнула малютка Рози, игриво хлопнув его ручкой.
      - По-моему, вам лучше остаться дома, - промолвил строго полковник Ньюком.
      - Но девочка так настроилась ехать - возможно ли ее огорчать, особенно в ее нынешнем положении! - вскричала полковая дама, тряхнув головой.
      Полковник вместо ответа приказал кучеру вести лошадей на конюшню и там дожидаться дальнейших распоряжений; затем, обратившись к гостю, он выразил сожаление о том, что нынче их поездка в театр не состоится, поскольку ему надобно сообщить домочадцам одно очень важное известие. При этих словах неунывающий капитан, сообразив, что его дальнейшее пребывание здесь нежелательно, кликнул кебмена, уже собиравшегося отъехать, и тот, преотлично знавший и названный клуб, и его завсегдатаев, с радостью повез туда нашего жуира догуливать вечер.
      - Значит, все, папа? - спросил Клайв, всматриваясь в лицо отца и догадываясь о случившемся.
      Старик стиснул протянутую ему сыном руку.
      - Вернемся в столовую, - сказал он.
      Они вошли в столовую, и полковник налил себе рюмку вина из бутылки, все еще стоявшей посреди неубранного десерта. Он отослал дворецкого, медлившего с уходом, чтобы, мог узнать: подавать ли барину обедать. Когда же слуга удалился, полковник Ньюком допил свой херес и отломил кусочек печенья. Полковая дама всем своим видом выражала одновременно негодование и изумление, а Рози успела тем временем заметить, что, должно быть, папочка захворал, или, может, что случилось?
      Полковник взял ее за обе руки, притянул к себе и поцеловал, между тем как маменька ее, опустившись в кресло, принялась барабанить веером по столу.
      - Да, девочка, случилось, - сказал полковник очень печально. - Призови на помощь всю свою силу духа, ибо нас постигло несчастье.
      - Господи, боже мой! Про что вы, полковник?! Не пугайте мою милочку! восклицает полковая дама и, кинувшись к дочери, заключает ее в свои могучие объятия. - Что такое могло случиться?! И к чему так волновать нашу бесценную малютку, сэр! - И она метнула на бедного полковника негодующий взгляд.
      - Мы получили самые дурные вести из Калькутты. Они подтверждают сведения, поступившие с последней почтой, Клайв, мой мальчик.
      - Для меня это не новость. Я давно этого ждал, папа, - говорит Клайв, поникнув головой.
      - Но чего, чего?! Что такое вы от нас скрывали? Вы обманывали нас, полковник Ньюком? - визжит полковая дама, а Рози начинает хныкать, причитая: "Ой, мамочка, мамочка!.."
      - Глава нашего банка в Индии скончался, - продолжает полковник. - Он оставил все дела в страшном беспорядке. Боюсь, что мы разорены, миссис Маккензи. - И он пустился объяснять им, что в понедельник утром их банкирская контора не откроется и что нынче в Сити уже были опротестованы бунделкундские векселя на огромную сумму.
      Рози не поняла и половины из сказанного, а главное, того, чем это грозит; но миссис Маккензи впала в ярость и разразилась речью, от фразы к фразе накаляясь все больше и больше. Она заявила, что отнюдь не намерена жертвовать своими деньгами, которые полковник по каким-то непонятным причинам заставил ее передоверить ему; и там будет ли, нет банк открыт, а чтоб ей их вернули в понедельник утром! И дочь ее тоже располагала своим собственным состоянием, которое завещал ей их покойный нежно любимый дядя и брат Джеймс (он бы, конечно, разделил эти деньги по справедливости, если бы на него кое-кто не влиял, - она не будет говорить, кто); так что пусть полковник Ньюком, коли он такой порядочный человек, каким себя изображает, незамедлительно предоставит ей отчет о состоянии имущества ее бесценной милочки, а с ней самой рассчитается до последнего пенса - она больше не намерена доверять ему свои деньги! А каково же ей теперь думать про их бесценного малыша, что спит сейчас наверху безмятежным сном, и про его милых братцев и сестричек, которые еще могут родиться (ведь Рози молодая женщина о, она слишком еще была молода и наивна, бедняжка, для того, чтобы выходить замуж! - да она никогда б и не вышла, кабы слушалась свою маменьку!). Так вот: она требует, чтоб законные права этого малютки (и всех последующих малюток) были обеспечены и чтоб их впредь опекала их бабушка, раз их дедушка оказался таким злым, жестоким и бесчеловечным, что отдал их деньги мошенникам, а их самих оставил без куска хлеба.
      Чем горячее витийствовала мамаша, тем все громче и громче плакала Рози, так что под конец Клайв не выдержал и крикнул ей: "Да уймись ты!" В ответ на это полковая дама опять стиснула дочь в объятиях и, обернувшись к зятю, принялась распекать его в тех же приблизительно выражениях, в каких перед этим - его родителя; кричала, что оба они сговорились обобрать до нитки ее дочь и бесценного малютку, спящего наверху, только рот ей никто не заткнет да-да, нипочем не заткнет! - и все деньги свои она получит назад в понедельник; это так же верно, как то, что нет на свете ее бедного милого муженька капитана Маккензи (будь он жив, никогда бы ее так не обморочили, да, вот именно - не обморочили):
      При этих словах Клайв разразился проклятьями, полковник, тот, бедняга, только тяжко вздохнул, а вдова продолжала бушевать, когда вдруг посреди этой бури плачущая миссис Клайв издала громкий вопль и забилась в истерике, оглашая комнату, при сочувствии матери, всевозможными бессвязными возгласами относительно ненаглядного, милого, обездоленного крошки, и все прочее в том же духе.
      Вконец расстроенному полковнику приходилось поочередно успокаивать то исступленно визжавших женщин, то гневно отвечавшего им сына, который не мог спокойно сносить, чтобы миссис Маккензи осыпала грубостями его отца. Лишь когда все трое угомонились, Томас Нмоком получил возможность продолжить свою грустную историю - объяснить им толком, что случилось и каково нынешнее положение дел и, наконец, побудить перепуганных до смерти женщин внять голосу рассудка.
      Пришлось ему сообщить им, к великому их ужасу, что на будущей неделе его неминуемо объявят несостоятельным; что на все его имущество (как в этом доме, так и в любом другом месте) будет наложен арест и оно пойдет с молотка в погашение долга; что его невестке лучше немедленно покинуть их жилище, чтобы избежать лишнего унижения и обиды.
      - По-моему, лучше, чтобы Клайв увез вас за границу... Ты вернешься, мой мальчик, если будешь мне нужен, я дам тебе знать, - ласково добавил полковник в ответ на возмущенный взгляд сына. - Право, чем скорей вы уедете, тем будет разумней. Стоит ли откладывать это на завтра? Сюда могут нагрянуть служители закона: не удивлюсь, если они пожалуют прямо сейчас...
      Тут как раз послышался звонок у входных дверей, и обе женщины истошно завизжали, будто это и впрямь пришли судебные приставы забирать их имущество. Рози не переставая причитала, раздраженный муж пытался ее урезонить, а маменька наоборот всячески подбадривала и при сем еще заявила, что ее зять - бесчувственное животное. Сказать по чести, миссис Клайв Ньюком не выказала особой силы духа и не явилась мужу поддержкой в час испытания.
      Возмущение и гневный протест обеих женщин уступили теперь место отчаянному страху и желанию поскорее покинуть дом. Они уедут сейчас же - вот только укутают хорошенько бесценного крошку, - и пусть кормилица несет отсюда прочь - куда глаза глядят! - это бедное, обездоленное дитя!..
      - Мои вещи давно уложены! - кричит миссис Маккензи. - Можете не сомневаться! Я бы _дня_ здесь не прожила при таком-то обращении - только то меня и удерживало, что ответственность перед богом и людьми да еще необходимость оберегать это беззащитное - да-да, _беззащитное, ограбленное_ и _обманутое_ милое моему сердцу создание. Вот уж не думала, что меня здесь ограбят, а моих ненаглядненьких оберут до нитки! Был бы жив старина Мак, вы бы не осмелились так с нами поступить, полковник Ньюком, да-да! Пусть у Маккензи были свои недостатки, но он никогда бы не ограбил родных детей! Пойдем, Рози, моя душечка, уложим твои вещи и пустимся искать места, где бы нам, горемычным, приклонить головушку! Не говорила ли я тебе - стерегись живописцев?! А вот Кларенс - он был настоящий джентльмен и любил тебя всем сердцем - уж он бы не покусился на твои денежки! Ну да я найду на них управу, коли только в Англии еще есть правосудие!
      Пока длился этот монолог, полковник сидел беамолв-ный и потрясенный, обхватив руками свою седую голову. Когда гарем удалился, он с печальным видом обернулся к сыну. Нет, Клайв, слава богу, не считал его ни авантюристом, ни обманщиком! Мужчины с нежностью обнялись, и на сердце у обоих полегчало. Клайв ни на минуту не допускал мысли, что его милый старик может поступить бесчестно, пусть он и был замешан в этих злополучных махинациях и пусть сам Клайв не одобрял их; как отрадно, что все это кончилось! Теперь, бог даст, они будут счастливы - рассеется туман недоверия, в котором они жили! Клайв нисколько не сомневался в том, что они сумеют мужественно встретить свою судьбу и отныне обретут куда больше душевного спокойствия, чем во дни их злосчастного процветания.
      - Выпьем за то, что все это, слава богу, кончилось, - произнес Клайв, лицо его было возбуждено, глаза блестели, - и еще чтобы достало силы на дальнейшее, отец! - Он наполнил две рюмки оставшимся в бутылке вином. Прощай наше богатство, а с ним вместе и наши огорчения. Провались она, эта вертихвостка, Фортуна! Помните, как говаривали у нас в школе Серых Монахов: "Si celeres quatit pennas, resigno quae dedit, et mea virtute involvo, probamque pauperiem sine dote quaero" {"Когда ж летит к другому, то возвратив дары и в добродетель облачившись, бедности рад я и бесприданной" (лат.).}. - Он чокнулся с отцом, который дрожащей рукой поднес к губам свою рюмку и прерывающимся голосом повторил знакомое издавна изречение с каким-то почти молитвенным трепетом. И мужчины еще раз обнялись, исполненные взаимной нежности. Клайв и ныне не может без волнения рассказывать об этом эпизоде, и голос его дрожит, как дрожал, когда я впервые услышал от него эту повесть в более счастливые времена, тихим летним вечером сидя с ним вместе и вспоминая милое нам прошлое.
      Томас Ньюком изложил сыну свой план действий, который почел разумным и хорошо продумал, возвращаясь домой из Сити в тот злосчастный день. Малыша и женщин, несомненно, надобно отослать.
      - Тебе лучше быть при них, мой мальчик, пока я тебя не вызову: я ведь так и поступлю, если мне понадобится твое присутствие или того потребует... наша честь, - добавил старик упавшим голосом. - Послушайся меня, голубчик, ты ведь всегда меня слушался и был милым, добрым и покорным сыном. Да простит мне господь, что я слишком полагался на свою глупую старую голову и мало советовался с тобой, который лучше разбирается в жизни. Так послушайся меня еще раз, мой мальчик. Ты обещаешь мне это? - спросил старик и, взяв руку сына в обе свои, стал нежно ее поглаживать.
      Потом он дрожащей рукой достал из кармана свой старенький кошелек со стальными колечками, который носил с давних пор. И Клайву сразу припомнилось, как, в дни его детства, отец с сияющим от счастья лицом доставал этот кошелек и одаривал его монеткой по возвращении из школы.
      - Тут банкноты и немного золотом, - сказал полковник. - Это достояние Рози, мой мальчик, - ее полугодовой дивиденд - и не забудь поручить Шеррику им распорядиться. Он хороший малый, этот Шеррик, и очень меня выручил. К счастью, всем слугам на прошлой неделе выплачено жалование, так что счета набегут не больше, чем за неделю, а с этим, я думаю, мы справимся. Тебе придется приглядеть, чтобы Рози взяла лишь самое необходимое из одежды для себя и малютки - самое простое платье, понимаешь, дружок, никаких нарядов; упакуете в два чемодана и возьмете с собой. А всю эту роскошь и мишуру, понимаешь, мы оставим здесь - жемчуга, браслеты, столовое серебро и прочую ерунду. Завтра, когда вы уедете, я составлю опись, все продам и, ей-богу, расплачусь с кредиторами до последней рупии, до последней анны, сэр!
      Тем временем окончательно стемнело, и услужливый дворецкий вновь появился в столовой, чтобы зажечь лампы.
      - Вы были нам добрым слугой, Мартин, - сказал полковник, отвешивая ему низкий поклон. - Мне хочется пожать вам руку. Нам придется расстаться, но я уверен, что вы и ваши товарищи, все до единого, хорошо устроитесь, как вы того и заслуживаете, а вы этого заслуживаете, Мартин. Нашу семью постигла жестокая беда: мы разорены, сэр, разорены! Наш прославленный Бунделкундский банк прекратил платежи в Индии и наша лондонская контора тоже будет закрыта с понедельника. Поблагодарите же всех моих друзей, служивших у нас, за верную службу мне и моему семейству.
      Мартин молча почтительно поклонился. Он и его сотоварищи в людской ожидали этой развязки почти с тех же самых пор, что и сам полковник, а он-то считал, будто умеет держать свои дела в тайне.
      Клайв поднялся к женщинам, озирая, признаться, без большого сожаления все эти неприветливые брачные чертоги, обставленные с кричащей роскошью; эти дорогие зеркала, в которых столько раз отражалась маленькая фигурка Рози; шелковый полог, под которым он лежал рядом с этой бедняжкой, мучимый одиночеством и бессонницей. Наверху он застал свою жену, тещу и кормилицу, поглощенных упаковкой бесчисленных сундуков и коробок. Нагруженные ворохами оборок, перьев и множеством блестящих побрякушек, они распихивали их по разным ящикам; а малютка лежал себе на розовой подушке и ровно дышал, прижав к ротику свой жемчужный кулачок. Вид всей этой разбросанной по комнате мишуры вывел молодого человека из терпения, и он отшвырнул ногой какие-то валявшиеся на полу юбки. Миссис Маккензи обрушилась на него с громкими упреками, но он строго приказал ей молчать и не будить ребенка. В таком настроении ему не стоило прекословить.
      - Ты возьмешь с собой только самое необходимое, Рози, два-три простеньких платья, и еще то, что нужно малышу. Что в этом сундуке?
      Тут миссис Маккензи выступила вперед и объявила - кормилица побожилась, а горничная хозяйки готова была поклясться честью, - что в сундуке лишь самое-самое необходимое. Услышав эти заверения, Клайв обратился к жене, и та довольно робко подтвердила их слова.
      - Где ключи от этого сундука?
      В ответ на восклицание миссис Маккензи: "Ну вот еще, вздор какой!" Клайв поставил ногу на хрупкую крышку обтянутого клеенкой сундука и поклялся сорвать ее прочь, если его сейчас же не отопрут. Повинуясь этому ультиматуму, напуганные женщины достали ключи, и черный сундук был открыт.
      В нем оказались вещи, которые Клайв никак не мог признать необходимыми для его жены и ребенка. Там были футляры с украшениями и любимые безделушки, цепочки, кольца, жемчужные ожерелья, диадема, в которой бедняжка Рози представлялась ко двору, перья и платье с длинным шлейфом - весь ее туалет в тот достопамятный день. В другом ящике, как это ни прискорбно, обнаружилось столовое серебро (дворецкий здраво рассудил, что кредиторам подойдут и роскошного вида мельхиоровые приборы) - словом, здесь были свалены серебряные вилки, ложки, половники, а среди них находилась и наша бедная старая знакомая - кокосовая пальма, которую эти грабительницы надумали увезти с собой.
      При виде кокосовой пальмы мистер Клайв Ньюком разразился безудержным хохотом; он хохотал так громко, что разбудил малютку, и тогда теща обозвала его грубым животным, а кормилица кинулась на свой манер успокаивать плачущего ребенка. Из глаз Рози тоже закапали слезы, и она бы, наверное, расплакалась еще громче своего чада, если бы муж вновь не прикрикнул на нее и не поклялся в раздражении, что, коли она и дальше будет его обманывать, то, ей-богу, уедет из дому в чем есть! Даже полковая дама не посмела ему противиться; и начавшийся бунт хозяек и служанок был подавлен непреклонною волей мистера Ньюкома. Горничная миссис Клайв, особа не очень-то привязчивая, забрала свое жалование и покинула дом; но кормилица не нашла в себе силы так вот сразу оставить своего питомца и последовала за домочадцами Клайпа в их добровольное изгнание. Кое-какие вещи были из дому все же похищены; они обнаружились позднее, по приезде семьи за границу, правда, лишь в сундуках миссис Маккензи, а не у ее дочери; то была серебряная корзиночка филигранной работы, несколько чайных ложечек, золотой обруч, об который малыш чесал десны, и переплетенные в алый бархат тексты богослужений, собранные достопочтенной мисс Гримстоун, - все эти предметы миссис Маккензи впоследствии объявила своей собственностью.
      Итак, когда вещи были уложены, кликнули кеб и погрузили в него скудный багаж наших беглецов; затем приказали домашнему кучеру вторично подать к крыльцу лошадей, и бедная Рози Ньюком в последний раз уселась в собственный экипаж; полковник со своей старомодной галантностью проводил ее до самой дверцы, поцеловал внучека, опять безмятежно спавшего на груди у кормилицы, и церемонно распрощался с полковой дамой.
      Затем Клайв и его родитель сели в наемную карету, куда перед тем погрузили багаж, и поехали на пристань близ Тауэра, где стоял пароход, коему надлежало отвезти их в Европу; а пока они ехали, они, верно, толковали о переменах в своей судьбе, и полковник, без сомнения, с нежностью благословил отъезжающего сына и поручил господней воле его самого и его семейство; когда же они расстались, Томас Ньюком продолжал с бесконечной любовью думать о сыне, а воротившись в свой опустевший дом, стал размышлять о постигшей его беде, прося всевышнего даровать ему силу с честью вынести это испытание и не оставить милостью его близких, для которых он втуне принес столько жертв.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34