Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 2)

ModernLib.Net / Теккерей Уильям Мейкпис / Ньюкомы, жизнеописание одной весьма почтенной семьи (книга 2) - Чтение (стр. 33)
Автор: Теккерей Уильям Мейкпис
Жанр:

 

 


      Когда мы шли в столовую, я вел под руку полковника Ньюкома, и добрый старик рассказывал мне историю о том, как миссис Маккензи накупила акций Бунделкундского банка и, не являясь женщиной деловой, забрала себе в голову, будто он промотал ее деньги.
      - И вот мне все хочется, чтобы Клайв вернул ей эти деньги, и он вернет ей, я знаю, что вернет! - говорит полковник. - И тогда мы заживем тихо-мирно, Артур, потому что, между нами сказать, иные женщины, когда злятся - хуже нечистого!.. - И, высказав эту поразительно новую истину, он опять засмеялся, а входя в столовую, с покорностью склонил свою добрую седую голову.
      В столовой уже сидел на своем высоком стульчике маленький Томми в обществе одной лишь бабушки, которая в величавой позе стояла у камина. Расставаясь с ней перед тем, как нам с Клайвом уйти в мастерскую, я уже откланялся и по всей форме распрощался с ней, поскольку не собирался тогда вторично воспользоваться ее хлебосольством. Мое возвращение, судя по всему, не слишком ее обрадовало.
      - Разве мистер Пенденнис еще раз окажет нам честь отобедать с нами, Клайв? - сказала она, обращаясь к зятю. Клайв немногословно ответил, что да, он просил мистера Пенденниса остаться.
      - С вашей стороны было бы очень любезно, если б вы, по крайней мере, поставили меня о том в известность, - продолжает полковая дама, но теперь к ее величавости прибавляется еще и язвительность. - У нас будет очень скудная трапеза, мистер Пенденнис! Я не привыкла подобным образом потчевать своих гостей!
      - Холодный ростбиф, плохо ли? - бросает Клайв и принимается нарезать остатки говядины, которая вчера в горячем виде составляла наше рождественское угощение.
      - Именно, что плохо, сударь! Я не привыкла так угощать своих гостей. Мария, куда девался еще кусок ростбифа? Не иначе, три фунта отрезали от него с полудня! - И она, сверкая очами и кольцами, ткнула пальцем в злополучное блюдо.
      И впрямь ли Мария занималась тайной рождественской благотворительностью или водила дружбу с каким-то неведомым полицейским, питавшим пристрастие к ростбифу, сказать затрудняюсь, только она ужасно всполошилась и стала уверять хозяйку, что не трогала ни кусочка, ну ни единого, ей-ей!
      - Да провались она, эта говядина! - восклицает Клайв, орудуя ножом.
      - Это она, она отрезала! - визжит полковая дама и тяжело ударяет кулаком по столу. - Мистер Пенденнис, вы видели вчера этот кусок. Восемнадцать фунтов он весил, а глядите, что осталось! Видно, мало нас разоряли!
      - К черту говядину! - кричит Клайв.
      - Тише, тише. Возблагодарим господа за наш сытный обед. Benedicti benedicamus {Благословенные благословим (лат.).}, Клайви, мой мальчик, говорит полковник дрожащим голосом.
      - Что ж, ругайтесь, сэр! Сквернословьте при ребенке! И пусть моя бесценная деточка, которая не в силах сидеть за столом и там, лежа на диване, щиплет понемногу свою котлетку, - ее приготовила ей бедная мамочка, мистер Пенденнис, сама приготовила и подала ей вот этими руками, - пусть, пусть она слышит вашу ругань и богохульства, Клайв Ньюком! Ведь их и в той комнате слыхать!
      - Оставьте нас в покое!.. - стонет Клайв; а я, признаться, сижу, уставившись в свою тарелку, и, пока с нее не исчезает последний кусок, не решаюсь поднять глаза на окружающих.
      Наступило некоторое затишье; оно длилось до появления второй перемены, состоявшей, как догадывается проницательный читатель, из разогретого плум пудинга и оставшихся от вчерашнего угощения пирожков. Мария, подававшая на стол эти яства, по-моему, имела очень смущенный вид и хотела быстренько все поставить и тут же ретироваться.
      Но полковая дама остановила ее окриком:
      - Кто съел пудинг?! Да-да, я хочу знать, кто его съел?! Я его видела в два часа дня, когда спускалась в кухню отрезать кусочек, чтобы подогреть моей милочке, - так его было много больше! И пирожков было пять! Мистер Пенденнис, вы вчера сами видели, что со стола уносили ровно пять! Где же еще два, Мария?! Ты сегодня же покинешь этот дом, негодная тварь, воровка ты этакая!.. И попробуй потом прийти ко мне за рекомендацией! Тринадцать служанок сменилось у нас за девять месяцев, мистер Пенденнис, но эта девка хуже всех: врунья и воровка, каких мало!
      Услышав подобное обвинение, оскорбленная Мария поднялась на бой и, как говорится, дала сдачи полковой даме. Уходить? Так она со всей охотой! Пусть ей заплатят жалование и она с радостью уберется из этого пекла!
      - Я не про вас, сэр, - продолжала она, обращаясь к Клайву. - Вы человек хороший и работаете не покладая рук, чтобы достать гинеи, которые пойдут на уплату ихнему доктору. Только ведь она не отдает ему этих денег!.. Я у нее пять монет в кошельке приметила... В бумажку завернуты, своими глазами видела! И еще она вас же ему бранит - я сама слышала и Джейн Блэк, что до меня служила, то же сказывала. Да я хоть сейчас уйду! Нужны мне ваши пироги и пудинги! - И, разразившись презрительным смехом, эта грубиянка щелкнула своими грязными пальцами в непосредственной близости от носа полковой дамы.
      - Я отдам ей жалование, и пусть она сию же минуту убирается отсюда! кричит миссис Маккензи, вынимая из кармана кошелек.
      - Вот-вот, заплатите мне теми соверенами, что у вас завернутые в бумажку лежат. Полюбуйтесь-ка сами, мистер Ньюком! - воскликнула мятежная служанка, расхохотавшись во все горло.
      Миссис Маккензи поспешно защелкнула свое портмоне и вскочила из-за стола, трепеща от справедливого негодования,
      - Вон! - вскричала она. - Ступай укладывай свои сундуки и сегодня же вечером убирайся прочь. Я еще позову полисмена, чтобы он осмотрел твои пожитки, прежде чем ты покинешь мой дом!
      Произнося сей приговор преступной Марии, полковая дама, очевидно, собиралась положить в карман свой кошелек - хорошенькую вещицу филигранной работы, некогда принадлежавшую Рози и уцелевшую от былого великолепия, - но расстроенная дерзостью служанки, выронила его из дрожащей руки, и кошелек полетел на пол.
      Мария в тот же миг кинулась на кошелек и с ликующим смехом высыпала на стол все его содержимое, и действительно, на скатерть упали пять бумажных пакетиков да еще несколько ассигнаций и золотых и серебряных может.
      - Так мне убираться, да? Я, говорите, воровка, я?! - кричала девушка, хлопая в ладоши. - Я их вчера углядела, как в корсет ее шнуровала, ну и подумала, что наш-то молодой барин, бедняжка, денно и нощно из-за них трудится!.. И она еще меня обвиняет в воровстве! Да я вас за человека не считаю! Я сама от вас ухожу!
      - Долго вы будете смотреть, как эта женщина оскорбляет меня, Клайв?! Мистер Пенденнис, я вне себя от того, что вы были свидетелем этих ужасных пошлостей! - восклицает полковая дама, обернувшись к гостю. - И эта бесчестная тварь обвиняет меля, меня, которая отдала тысячи, во всем себе отказывала, потратила все, что имела, на поддержку этого дома... Уж кто-кто, а полковник Ньюком знает, отдала я или нет свои тысячи, и кто их промотал, и кого обобрали, да-да, и еще...
      - Эй, Мария! - закричал Клайв Ньюком, вскакивая с места. - Ступайте по своим делам!.. Укладывайте свои пожитки, коли хотите, только заодно соберите вещи этой женщины. Миссис Маккензи, я больше не в силах вас выносить. Ступайте с миром! Захотите повидать дочку, она к вам приедет. Но я, да поможет мне бог, не буду больше спать с вами под одной крышей, сидеть за одним столом, терпеть ваше бесчеловечное отношение, молчать и слушать, как вы оскорбляете моего отца, сносить ваше мерзкое чванство и ваши капризы. С тех пор, как вас занесла нелегкая в наш злосчастный дом, не было дня, чтобы вы не мучили одного из нас или всех вместе. Взгляните на этого достойного человека, на этого добрейшего из смертных, во что вы его превратили, ведьма вы этакая!.. Папа, дорогой, она от нас уйдет, слышите? Она съедет отсюда, а вы воротитесь домой, понимаете? Господи, боже мой! - проговорил он задыхающимся голосом. - Знаешь ли ты, женщина, сколько я от тебя выстрадал?! Сколько зла причинила ты этому доброму человеку?! Прости меня, папа, проста! - И он упал на колени возле отцовского кресла и расплакался навзрыд. Старик, казалось, и сейчас плохо понимал, что происходит. Стоило ему заслышать разгневанный голос этой женщины, как на него находило своего рода оцепенение.
      - Так я - ведьма?! Я? Я? - вопила полковая дама. - Вы слышите, мастер Пенденнис, как здесь со мной разговаривают?! Я вдовица. Я вручила свое дитя и все свое достояние этому старику. Он обобрал меня и мою милочку - отнял у нас чуть ли не все до последнего фартинга. И чем же я ответила на столь подлое поведение? Я осталась жить в их доме и трудилась на них, как раба. Я прислуживала моей бесценное дочери. Я ночами сидела у ее изголовья, и так месяц за месяцем, пока ее благоверный отсутствовал. В нянчила этого бедного несмышленыша, я вот - отец обобрал меня, а сын гонит на улицу! Тяжело было наблюдать все это; и печальным подтверждением того, что подобные баталии здесь не в редкость, служило равнодушие бедного Томми, который спокойно взирал на беснование бабки, сидя подле ошеломленного деда, в то время как тот тихонько гладил его по белокурой головке.
      - Для меня совершенно ясно одно, сударыня, - сказал я, обращаясь к миссис Маккензи, - что вам лучше жить врозь с вашим зятем. Я как раз с тем и приходил сегодня, чтобы сообщить, что ему внезапно выпало счастье получить наследство, и теперь он в силах выплатить вам до последнего шиллинга всю ту сумму, которую якобы задолжал вам.
      - Я не покину этот дом, покуда мне сполна не вернут все, что у меня украли} - прошипела миссис Маккензи и прочно уселась на стуле, скрестив на груди руки.
      - Я сожалею, - произнес Клайв со вздохом, отирая со лба пот, - что позволил себе грубость. Я не буду ночевать с вами под одной крышей. Завтра я выплачу вам все, что вы требуете. У меня только одна возможность простить вам то зло, которое вы причинили мне: никогда больше с вами не встречаться. Могу я сегодня переночевать у тебя, Артур? Папа, хочешь, пойдем погуляем? Спокойной ночи, миссис Маккензи. Завтра утром Пенденнис уладит с вами все денежные дела. И извольте к моему возвращению отбыть отсюда. Да простит вас бог!
      Бедняга протянул ей было руку, но она с трагическим видом оттолкнула ее и покинула комнату, в которой происходил этот злополучный обед. Томми вдруг расплакался: несмотря на все эти вопли и крики, у него слипались глаза.
      - Мария, пожалуй, некогда его укладывать, - сказал Клайв с грустной улыбкой. - Пойдем, папа, уложим его спать. Иди сюда, Томми, мой мальчик! - И он взял ребенка на руки и понес его наверх. В глазах старика засветилась мысль: к нему вернулось его спугнутое сознание; он последовал за своими детьми наверх и оставался там, покуда мальчик не заснул в своей кроватке; а когда мы с ним возвращались домой, он рассказал мне, как они вместе укладывали малыша спать и как трогательно он читал "Отче наш" и просил господа не оставить тех, кто его любит.
      Так соединились в общей молитве три поколения: мужчина во цвете лет, чей дух смирили испытания и беды, а верное сердце осталось исполненным любви; дитя в таком же блаженном возрасте, как и те, коим Первый, произнесший эту молитву, "не препятствовал приходить к нему", и старик, едва ли не столь же добрый и безгрешный, для которого близился срок обрести свое место в мире Вечного Сострадания.
      ^TГлава LXXX,^U
      в которой полковник слышит зов и откликается "Adsum"
      Хотя Клайв и поклялся не садиться больше с тещей за один стол и не спать под одной крышей, ему назавтра же пришлось отступиться от своего решения. В дело вмешалась иная непреодолимая воля, и молодому человеку пришлось признать бессилие своего гнева перед этой высшей властью. Наутро после злосчастного обеда мы отправились с моим другом в банкирскую контору, указанную в письме мистера Льюса, и я получил там всю сумму, которую, по словам полковой дамы, задолжал ей полковник Ньюком, а совокупно и набежавшие на нее и в точности подсчитанные проценты. Клайв тоже набил карман деньгами и отправился в богадельню Серых Монахов к своему милому старику, пообещав приехать с отцом к нам на Куин-сквер отобедать. С утренней почтой я получил от Лоры письмо, извещавшее, что она сегодня с курьерским прибудет из Ньюкома, а заодно содержавшее просьбу приготовить запасную спальню, поскольку она везет с собой одну гостью.
      На Хауленд-стрит, к немалому моему удивлению, двери мне отперла все та же воинственная служанка, которая накануне получила расчет; и не успел я войти, как к дому подкатил экипаж небезызвестного мне эскулапа. Модный врачеватель, не теряя времени, направился вверх по лестнице в комнаты миссис Ньюком. Миссис Маккензи в капоте и чепце, заметно худшего вида, нежели вчерашние, выбежала на площадку встретить врача. Он не пробыл в доме и четверти часа, когда к крыльцу подъехала извозчичья карета, из которой высадилась пожилая особа с узелками и картонкой, и я без труда догадался, что это сиделка. Она тоже скрылась в спальне больной, а я остался в соседней комнате, где вчера происходила семейная битва.
      Вскоре туда явилась и служанка Мария. Она сообщила мне, что не решилась уйти из дому, когда в ней так нуждаются; что у них была тяжелая ночь и никто не ложился в постель. Маленького Томми оставили внизу на попечении квартирной хозяйки, а мужа ее послали за сиделкой. С миссис Клайв стало плохо, едва только мистер Клайв ушел давеча из дому. Миссис Маккензи ворвалась к молодой барыне и давай вопить, плакать и топать ногами, как то с ней бывает, когда она злится, - ни вот столечко не пожалела дочку, немудрено, что та болеет! На бедняжку, вишь, тоже накатило, продолжала рассказчица. Выбежала она в гостиную, волоса распущенной кричит, что ее бросили, покинули и что лучше ей помереть. Ну точно бы помешалась. Только один припадок кончится, другой начнется; тут уж мать кинулась перед ней на колени, плачет, упрашивает свою милочку успокоиться, - а небось сама все понаделала, - нет чтобы язык-то придержать/2-заключила неумолимая девушка. Из рассказанного служанкой я прежде всего понял, что Клайву, коли он и впрямь решился выдворить тещу, не следует оставлять ее и на полсуток распоряжаться в доме. Эта ужасная женщина, занятая лишь собой, хоть по-своему и любит Рози, никогда не откажется от своей злобы и тщеславия; вот и теперь она воспользовалась отсутствием Клайва и до того взвинтила свою ревнивую, бесхарактерную и хворую дочь, что наверняка довела ее до горячки, каковую теперь призван был лечить упомянутый медик.
      Тут как раз в комнату зашел доктор, чтобы выписать рецепт, а за ним вослед появилась теща Клайва, на плечах которой красовалась великолепная кашмировая шаль ее дочери, долженствовавшая прикрыть небрежность ее туалета.
      - Вы здесь, мистер Пенденнис! - восклицает она. Она прекрасно знала, что я тут, - разве не для меня она принарядилась?
      - Мне нужно сказать вам несколько слов по важному делу, а потом я удалюсь, - сказал я серьезным тоном.
      - Ах, сэр, вы застали нас в полном смятении! Если бы вы знали, в какое состояние повергло мою деточку вчерашнее поведение Клайва!
      Как раз при этих словах лицемерки доктор оторвался от своего рецепта, и его проницательные глаза встретились с моими.
      - Клянусь богом, сударыня, - сказал я взволнованно, - право же, это вы повинны в нынешней болезни дочери, а равно и в несчастьях моих друзей.
      - Как, сэр!.. - вскинулась она. - Как вы можете говорить такое?!
      - Потрудитесь помолчать, сударыня, - продолжал я. - Я пришел пожелать вам счастливого пути от лица тех, чью жизнь вы своим несносным характером превратили в тяжкую муку. Я пришел полностью вручить вам ту сумму, которую друзья мои никогда у вас не брали и все же считают нужным вам выплатить. Вот вам точный расчет, а вот и деньги в уплату. Я прошу этого джентльмена, коему вы, без сомнения, жаловались на свои мнимые обиды (врач улыбнулся и пожал плечами), быть свидетелем того, что с вами расплатились.
      - Я вдовица!.. Бедная, одинокая, всеми гонимая вдовица!.. - вскричала полковая дама, хватая банкноты дрожащими руками.
      - И еще я хочу знать, - продолжал я, - когда вы избавите этот дом от своего присутствия и мой друг сможет вернуться к себе?
      Тут из внутренних комнат донесся голос Рози, звавший: "Мама! Мама!"
      - Я спешу к моей дочери, сэр! - сказала мне она. - Если бы капитан Маккензи был жив, вы бы не осмелились так меня оскорблять! - И она ушла, захватив с собой деньги.
      - Неужели нельзя удалить ее отсюда? - спросил я у доктора. - Мой друг не вернется, пока она здесь. Я уверен, что именно она - причина нынешней болезни дочери.
      - Не совсем, сударь мой. Миссис Ньюком сейчас весьма, весьма слаба здоровьем. Матушка же ее - дама импульсивная и порой, конечно, чересчур откровенно выражает свои эмоции. Вследствие домашних раздоров, каковые ни один врач не в силах предотвратить, миссис Ньюком пришла в состояние... так сказать, чрезмерной ажитации. В настоящий момент у нее действительно сильный жар. А вы знаете, в каком она положении. Я опасаюсь дальнейших последствий. А пока я рекомендовал превосходную, умелую сиделку. Мистер Смит, что живет здесь на углу, очень опытный практикующий медик. Сам я заеду через несколько часов в надеюсь, что после разрешения, которого, очевидно, ждать недолго, больная начнет поправляться.
      - А нельзя ли, чтобы миссис Маккензи все же покинула этот дом, сэр? спросил я.
      - Дочь каждую минуту требует ее к себе. Миссис Маккензи, конечно, не слишком надежная сиделка, однако при нынешнем состоянии миссис Ньюком я не беру на себя ответственности разлучать их. Мистер Ньюком мог бы вернуться, и, по моему глубокому убеждению, его присутствие здесь помогло бы утишить страсти и водворить в доме спокойствие.
      С этими невеселыми вестями я вынужден был возвратиться к Клайву. Придется бедняге устроить себе постель в мастерской и дожидаться там исхода жениной болезни. Судя по всему, не удастся Томасу Ньюкому перебраться нынче под кров сына. Воссоединение, столь желанное для обоих, снова откладывалось, и, кто знает, на какой срок?
      "Пусть бы полковник пока переехал к нам, - думал я. - Наш старый дом достаточно просторен". Я угадывал, какую гостью везет с собой моя жена, и радовался мысли, что два таких старых друга встретятся в нашем доме. Занятый этими планами, я направился к Серым Монахам и скоро оказался перед кельей Томаса Ньюкома.
      На стук мне открыл Бейхем; он вышел ко мне очень опечаленный и приложил палец к губам. Осторожно затворив дверь, он повел меня во двор.
      - С ним Клайв и мисс Ньюком. Он очень болен: даже не узнает их, сказал Бейхем, и в голосе его послышались слезы. - Он все зовет их обоих, а они сидят рядом, и он не признает их.
      Прохаживаясь со мной по двору и то и дело утирая набегавшие слезы, Фред Бейхем в немногих словах поведал мне, что произошло. Старик, по-видимому, всю ночь не спал, ибо пришедшая поутру служанка застала его одетым в кресле, а постель его была не смята. Похоже, он так и просидел всю холодную ночь в нетопленной комнате, но руки его были горячими, как огонь, а речь сбивчивой. Он говорил, что ждет кого-то пить чай, показывал на камин и спрашивал, почему он не затоплен; он никак не хотел ложиться в постель, хотя нянюшка всячески его упрашивала. Едва зазвонил колокол, созывая всех на утреннюю молитву, он поднялся и стал ощупью, точно плохо видел, пробираться к тому месту, где висел его плащ; накинув его на плечи, он хотел было выйти во двор - и, наверно, упал бы там, если бы заботливая нянька не взяла его под руку. По счастью, мимо как раз проходил состоящий при богадельне врач, всегда очень расположенный к полковнику, и он уговорил старика вернуться обратно и уложил его в постель.
      - Когда колокол отзвонил, он опять порывался встать, - рассказывала добрая женщина. - Все чудилось ему, будто он снова живет школьником у Серых Монахов и нужно ему бежать к доктору Рейну, который учительствовал здесь сто лет назад.
      Так вот случилось, что когда для этого превосходного человека начала вновь заниматься заря счастья, было уже слишком поздно. Годы, печали, унижение, заботы и людская жестокость сломили Томаса Ньюкома, и он рухнул под их бременем.
      Дослушав Бейхема до конца, я вошел в комнату нашего друга, которую уже заполняли зимние сумерки, и увидел две знакомые мне фигуры - Этель и Клайва - в изголовье и ногах кровати. Лежавший в ней бедный старик бормотал что-то бессвязное. К нынешней печали Клайва мне предстояло еще прибавить сообщение о больной, ждущей его дома. Бедный полковник не слышал того, что я говорил его сыну.
      - Возвращайтесь домой, к Рози, - сказала Этель. - Она, верно, будет спрашивать про своего мужа - простите ее, это самое лучшее, милый Клайв. Я останусь с дядей. Я не отойду от него ни на минуту. Бог даст, завтра, когда вы придете, ему будет лучше.
      И вот Клайв, движимый чувством долга, возвратился в свое печальное жилище, а я поспешил к себе со всеми этими горестными вестями. В доме были затоплены камины и накрыт стол, и любящие сердца собрались в ожидании друга, которому больше не суждено было переступить наш порог.
      Легко представить себе, как огорчили и встревожили принесенные мной известия мою жену и графиню де Флорак, нашу гостью. Лора немедленно отправилась к Рози, чтобы предложить свою помощь, если в ней есть нужда.
      Она воротилась с дурными новостями; она виделась только с Клайвом, а миссис Маккензв к ней даже не вышла. Лора предложила забрать мальчика к нам. Клайв с благодарностью принял это предложение. Малыша в тот же вечер уложили спать у нас в детской, а наутро он уже превесело играл с нашими детьми, не догадываясь о том, что над его домом нависли мрачные тучи.
      Прошло еще два дня, в мне выпало на долю отвезти в "Таймс" два объявления от лица моего бедного друга. В хронике рождений было напечатано: "28-го числа сего месяца, на Хауленд-стрит, миссис Клайв Ньюком разрешилась от бремени мертворожденным сыном". А немного ниже, в третьем разделе того же столбца стояло: "29-го сего месяца на Хауленд-стрит скончалась в возрасте 26 лет Розалинда, супруга Клайва Ньюкома, эсквайра". Придет день, и наши имена тоже появятся в этой графе, в как знать - многие ли оплачут нас и долго ли будут помнить, а если и вспомнят, то чего будет больше - слез, похвал и сочувствия или порицания? Да и то все - на краткий срок, пока занятый своими делами мир еще хранит память о нас, покинувших его. Итак, этот бедный цветочек расцвел ненадолго, а потом стал вянуть, чахнуть и погиб. Только один-единственный друг шел рядом с Клайвом за скромным катафалком, увозившим бедную Рози и ее дитя из этого не слишком доброго к ней мира. Не много слез было пролито над ее одинокой могилой. Печаль, больше похожая на стыд и раскаяние, наполнила душу Клайва, когда он опустился на колени у открытой могилы. Бедное, безобидное маленькое существо - настал конец твоим детским триумфам и суетным претензиям, сгинули твои затаенные радости и обиды, и вот сейчас исчезнут под землей твои простодушные улыбки и слезы. Падал снег, он укутал белым покрывалом гроб, уходящий под землю. Похороны происходили на том самом кладбище, где была погребена леди Кью. И возможно, что над обеими могилами совершал обряд один и тот же священник и что назавтра он будет читать молитву надо мной, над вами, еще над кем-нибудь, и так пока не пробьет его собственный час. Уходи же скорее отсюда, бедняга Клайв! Вернись лучше к своему осиротевшему сыну - посади его к себе на колени и покрепче прижми к сердцу. Отныне он только твой, излей же на него все богатство своей отцовской любви. Ведь до сего дня всевластная судьба и домашние распри отдаляли вас друг от друга.
      Трогательно было наблюдать, с каким рвением и нежностью этот большой и сильный мужнина стал опекать свое детище и расточать ему все богатство своей любви. Стоило теперь Клайву появиться в комнате, как сын бежал к нему, усаживался рядом и часами болтал с ним. Иногда он уводил мальчика на прогулку, и тогда мы из своих окон различали темную фигуру Клайва, шагавшего по снегу Сент-Джеймского парка, и маленького человечка, который семенил рядом, если только не восседал на плече у родителя. Однажды утром, наблюдая, как они таким образом совершают свой путь в Сити, Лора сказала мне:
      - Это любящее сердце он унаследовал от отца, и теперь оно станет достоянием его сына.
      Клайв ежедневно (иногда вместе с сыном) ходил к Серым Монахам, где по-прежнему находился его больной отец. Приключившаяся с ним горячка через несколько дней миновала, но он оставался до того немощным и слабым, что едва мог дойти от постели до кресла у камина. Зима стояла на редкость холодная, комната же, в которой он обитал, была теплой и просторной, и врачи советовали повременить с переездом, пока больной не окрепнет и не наступит тепло. Местные лекари надеялись, что к весне он поправится. Навестил его и мой друг, доктор Бальзам; он тоже высказался обнадеживающе, но лицо его при этом было невеселым; По счастью, комната, соседняя с кельей полковника, пустовала, и нам, его друзьям, разрешалось сидеть там, когда нас собиралось слишком много. Кроме его постоянной служанки, при нем почти все время находились еще две любящие и преданные сиделки: Этель и графиня де Флорак, проведшая без отдыха много лет у постели другого старика. Движимая своим христианским долгом, она, без сомнения, пришла бы ухаживать за всяким больным, а тем паче за этим человеком, ради которого когда-то готова была пожертвовать жизнью.
      Но все мы понимали, что наш друг уже совсем не тот, что был прежде. Он узнавал нас и, по обыкновению своему, был приветлив со всеми, кто его окружал особенно же он радовался приходу внука: в его стариковских глазах светилось откровенное счастье, и он дрожащей рукой шарил среди простынь или но карманам халата в поисках пряников или игрушек, которые постоянно просил покупать ему для подарков Томми. Еще таи был некий веселый, румяный и белокурый мальчуган из тех, что жили в школе, к которому старик очень привязался. Одним из признаков восстановленного сознания и, как мы надеялись, исцеления полковника было то, что он стал снова звать к себе этого ребенка, чьим шуткам и выходкам от души смеялся. Мальчик звал его "Кодд-Полковник", чем несказанно восхищал старика. "Скажите маленькому Ф..., что Кодд-Полковник хочет его видеть", - говаривал наш друг. Школьника приводили, и полковник мог часами слушать его рассказы об уроках и разных играх, а потом сам пускался болтать, как дитя, толкуя ему про доктора Рейна и про то, как что было здесь во дни того далекого детства. Надо сказать, что вся школа Серых Монахов слышала трогательную историю этого благородного старика, знала его и любила. Мальчики всякий день приходили справляться о его самочувствии, посылали ему книжки и газеты, чтобы он не скучал, а какие-то юные доброжелатели (да благословит бог эти добрые души!) нарисовали несколько персонажей из спектаклей и послали их в подарок "внуку Кодда-Полковника". Томми был вхож в дортуары и однажды явился оттуда к деду в форменном платье одного из младших, чем привел старика в неописуемое восхищение. Мальчуган объявил, что тоже хочет поступить к Серым Монахам. Без сомнения, когда он подрастет, отец исхлопочет ему место и поручит его заботам какого-нибудь примерного старшеклассника.
      Так пролетело несколько недель, в течение которых наш дорогой старый друг пока еще был с нами. По временам память изменяла ему, но потом он, хоть и с трудом, вновь обретал ее; и вместе с сознанием к нему возвращалось его обычное простодушие, кротость и приветливость. Он беседовал по-французски с графиней де Флорак, и в эти минуты голова его была удивительно ясной, щеки горели румянцем, та он опять был юношей, полным любви и надежды, этот больной старик с белой, как снег, бородой, окаймлявшей его благородное и усталое лицо. При этом он обычно называл ее попросту Леонорой и обращался к ней с церемонными выражениями любви и почтения; а порой начинал бредить и разговаривать с ней так, будто оба они были по-прежнему молоды. Но и сейчас, как во дни юности, сердце его оставалось чистым, не ведало злобы, не знало коварства и было исполнено лишь мира и благоволения.
      Когда его маленький внук ненароком проговорился ему о смерти матери, весть эта, казалось, ошеломила старика. До этого Клайв не решался приходить к отцу в траурном платье, дабы не взволновать больного. В тот день полковник оставался молчаливым и донельзя расстроенным, но, судя по всему, не вполне понял то, что узнал, ибо позднее раза два осведомился, почему Рози не приходит его навестить. И тут же сам отвечал себе, что ее, наверно, не пустили... "Не пустили!" - говорил он, и на лице его изображался ужас; больше он никак не упоминал злополучную особу, тиранившую все их семейство и превратившую в муку последние годы его жизни.
      Он так и не уразумел всех обстоятельств, связанных с доставшимся Клайву наследством, однако не раз заговаривал с Этель про Барнса, посылал ему поклон и высказывал желание пожать ему руку. Барнс Ньюком, конечно, и не подумал откликнуться на это приглашение, хотя сестра исправно передавала ему дядины слова. Зато с Брайенстоун-сквер приезжали часто. Миссис Хобсон даже вызывалась подежурить у постели полковника и почитать ему книжки, которые привозила с собой для наставления его души. Но ее присутствие раздражало его, а книжки нисколько не занимали; за ним преданно ухаживали две милые его сердцу сиделки, и по временам еще допускали нас с женой, коих он всегда узнавал и встречал с приветливостью. Что касается Ф. В., то этот добряк, чтобы быть поближе к полковнику, перебрался в Цистерциан-Лейн и поселился в, "Красной Корове". Этому человеку, наверное, многое простится, quia multum amavit {Потому что он много любил (лат.).}. Я уверен, что он вдесятеро больше радовался известию о наследстве Клайва, чем если бы самолично получил тысячное состояние. Так пусть же сопутствуют ему здоровье и удача!
      Шли дни, и надежды наши, уже было окрепшие, начали слабеть и угасать. Однажды вечером полковник покинул свое кресло в довольно бодром настроении, но провел бессонную ночь и наутро был так слаб, что не мог встать с постели. С тех пор он уже больше не поднимался и друзей принимал лежа. Как-то днем он попросил позвать к нему его маленького приятеля; мальчика привели, и он с испуганным личиком робко сел у постели, но потом собрался с духом и попробовал развлечь старика рассказом о том, что сегодня у них почти не было уроков и сейчас они на лужайке состязаются в крикет с учениками школы Святого Петра, причем - выигрывают. Полковник все понял и даже высказал желание поглядеть на игру; в свое время, школьником, он столько раз играл на этом же самом лугу! Он очень возбудился, и Клайв отправил мальчугана, сунув ему в руку соверен, и тот побежал рассказать друзьям, что Кодд-Полковник получил наследство, а потом накупить пирожков и еще доглядеть состязание. Что ж, беги, белокурый шалун в форменной курточке, и да хранит тебя бог, дружок!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34