Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мужские сны

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Толмачева Людмила / Мужские сны - Чтение (стр. 1)
Автор: Толмачева Людмила
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


Людмила Толмачева
Мужские сны

 

      – Боже, какие мешки под глазами! Прям как у маминого соседа Сундикова по утрам. А глаза! Оловянные плошки и те, наверное, живее выглядят. Все! Больше не пью!
      Татьяна Михайловна в сердцах раздвинула зеркальные двери шкафа-купе и встала перед выбором: что надеть? Серый костюм надоел, темные – не по сезону, зеленый – слишком яркий, бежевый – с невыведенным пятном от шампанского (будь оно неладно!), в голубом ее лицо, и без того бледное и помятое, станет как у покойника. Тяжело вздохнув, она сняла с вешалки короткую светло-кремовую блузку и в тон к ней узкую юбку из плотной ткани. Одновременно зазвонили телефоны – сотовый и городской. Татьяна Михайловна сняла трубку городского, а на сотовом заметила номер абонента и отключила его.
      – Алло! Слушаю, – севшим от вчерашнего застолья голосом ответила она.
      – Доброе утро, Татьяна Михайловна, – раздалось бодрое контральто помощника председателя областного правительства Гули Искандеровны.
      За глаза ее звали Пулей Исконторовной, или, еще проще, Конторовной. Пулей – за жесткий характер и острый язык, а Конторовной... Впрочем, и так все ясно.
      – Здравствуйте, – не разделила оптимизма Конторовны Татьяна Михайловна, для которой утро было не только не добрым, но и похмельным, с мигренью и желудочными спазмами.
      – Как вчерашний прием? Говорят, высокие гости из Европы, ну эти, потомки известной фамилии, ни в чем не уступали нашим – ни в количестве, ни в качестве?
      – В качестве чего? – рассеянно спросила Татьяна Михайловна.
      – Хм! Естественно, алкоголя. Я имею в виду, что водку они пьют не хуже нашего.
      – Да уж. Вы по делу, Пу... Гуля Конто... Искандеровна?
      – А как же! Петр Гаврилыч собирает в семнадцать ноль-ноль все департаменты на совещание. Так что отмените свои мероприятия, если они запланированы на это время.
      – Что за чрезвычайщина?
      – Никакой чрезвычайщины. Наоборот, своевременная подготовка к зимнему отопительному сезону.
      – В июне?
      – Вот именно. Явка строго обязательна!
      – Но... Департамент культуры, может быть...
      – Не может! Это касается всех! А вдруг посреди зимы ваши трубы лопнут? Я имею в виду музеи и другие культурные очаги. Кто будет отвечать?
      – Но ведь есть АО «Тепловые сети». Пусть у них и болит голова, – поморщилась Татьяна Михайловна, дотронувшись пальцами до собственной головы.
      – Татьяна Михайловна, – контральто Конторовны превратилось в гудящий бас, – сверху поступила директива в связи с событиями на Севере. Ну, сами знаете, что там произошло зимой. Теперь с проверками затрахают.
      Вот об этом и пойдет речь. Вы поняли? Но я вам этого не говорила. Приказы начальства не обсуждаются!
      На том конце провода разъединились, раздались короткие гудки, и Татьяна Михайловна швырнула трубку на диван.
      Она оделась, кое-как причесала пряди – от вчерашнего лака, щедро вылитого на ее голову парикмахершей Викой, волосы встали колом, – взяла трубку сотового и набрала номер:
      – Мама, здравствуй! Что ты звонила?
      – Ты приедешь сегодня? Мне надо посоветоваться с тобой.
      – А по телефону нельзя?
      – Да что же ты, дочь, совсем к матери дорогу забыла?! Напридумывали на свою голову всякой техники, совсем видеться перестали друг с дружкой. Что это за жизнь? Ведь ты месяц у меня не была. Так и умру в одиночестве. Соседи, может, схоронят...
      – Ну что ты завела свою любимую песню? Ладно, приеду сегодня после семи. В пять у нас совещание. А это надолго.
      Татьяна Михайловна ехала на работу на заднем сиденье служебной «Волги» и мысленно считала количество приемов, банкетов, встреч и презентаций, произошедших с ее участием за последний месяц. Получилось по два подобных мероприятия в день. Она покачала головой, после двух чашек крепкого кофе пришедшей наконец в норму, и вдруг от резкого торможения чуть не ударилась о спинку переднего сиденья – на дороге образовалась привычная в это время суток пробка.
      – Позагораем, – весело сказал водитель Толя и закурил.
      Курить ему разрешала Татьяна Михайловна, так как и сама порой грешила этим во время вынужденных простоев. Позади раздался вой сирены, и тотчас рядом, по встречной полосе, их обогнал черный лимузин, сопровождаемый кортежем из трех джипов. В лимузине, она знала, возили генерального директора Сталелитейного холдинга Семенова. Татьяна Михайловна отвернулась вправо, хотя такая предосторожность и была напрасной. Кортеж проехал слишком быстро, да и Семенову, должно быть, не до того, чтобы разглядывать пассажиров отечественных авто.
      «Дура! – выругала она себя. – Десять лет прошло, а я до сих пор, как девочка, в прятки играю. Меня давно не ищут. Пора зарубить эту истину себе на носу. Сорок лет тетке, а все обиженную гордость изображаю. Смешно! Он уж и имя-то мое забыл, наверное. Развлекается небось с девицами по саунам и итальянским пляжам, бабник чертов!»
      Она нахохлилась, сложила руки под грудью, сжалась в комок. На душе было отвратительно. И так день не задался, а тут еще Семенов со своими сиренами и мигалками. «Тоже мне туз пиковый!»
      Она-то его помнила заместителем главного металлурга, еще только начинавшим карьеру, но потом вдруг оказавшимся в нужное время в нужном месте и сделавшим этот головокружительный полет в заоблачную высь, где небожительствовали «отцы города». И зачем он оказался на ее пути? Никогда она не простит ему своей неудавшейся женской судьбы. Никогда! Без малого восемь лет держал ее возле себя «на коротком поводке», но так и не решился бросить семью. Сейчас Татьяна была убеждена, что он и не собирался этого делать. Просто ему так было удобно. В семье росли сын и дочь, а с ней он, отдыхая душой и телом, проводил половину отпуска (вторую посвящал семье), иногда выходные, но никогда – праздники. Праздники для него были святым делом. В эти дни он, заядлый охотник и рыболов, уезжал с друзьями за сотни километров в непроходимые леса и болота, вел кочевую жизнь, обрастал густой щетиной и возвращался довольный, пропахший насквозь костром и рыбой, с кучей невероятных историй и охотничьих баек. Лишь однажды он взял ее с собой, в казахскую степь, охотиться на сайгаков. Сначала летели самолетом, потом тряслись в «уазике», затем долго шли пешком. Остановились в юрте местных пастухов. Татьяна в те три дня, что пришлось провести почти под открытым небом, намучилась без привычных коммунальных удобств, но другое компенсировало эти издержки. В эти волшебные дни и ночи она любила своего Семенова так, как никогда ни до, ни после не любила. Жадно ловя его взгляды, любуясь его мужественным, загоревшим, обветренным на казахских просторах лицом, она одновременно ревновала его к охоте, этой всепоглощающей страсти, к долгим разговорам с пастухами возле ночного костра – ко всему, что отвлекало его от нее, уводило в чисто мужские забавы, становившиеся смыслом его жизни в короткие праздничные передышки.
      Татьяна Михайловна поежилась, хотя в машине было тепло, даже душно. За окном цвел и благоухал июнь. Она всегда по-особому дорожила этим временем года. Пробуждение природы уже закончилось, а пышный расцвет еще впереди. Листья на деревьях еще не набрали ни насыщенного цвета, ни жесткой упругости. Нежной и мягкой пелериной окутывала молодая листва ветки и стволы берез, яблонь, лип. А шелковая гладь газонов так и манила к себе порезвиться, побегать босиком. Увы! Здесь не Гайд-парк, чтобы валяться на траве и целоваться при всем честном народе. Не тот менталитет.
      Татьяна Михайловна вздохнула и постаралась сосредоточиться на главном, что тревожило ее в последние дни. Надо что-то решать с областным краеведческим музеем. Ветхость и разрушение здания стали угрожающими. Не дай Бог, обвалится кровля, пострадают люди, бесценные экспонаты.
      – Пойдите к Семенову на поклон. А что делать? – советовал Петр Гаврилович, как всегда, отказав в финансировании «культуры». – У меня, сами знаете, заботы поважней. Дороги, черт бы их побрал, коммунальные проблемы, жилье льготникам, организация детского отдыха... Да что вам перечислять? Не первый год в одном котле варимся.
      К Семенову она, конечно, не пойдет. Не хватало такого унижения.
      Лучше попробовать с коммерсантами потолковать. Пригласить на коктейль (бр-р, придется снова пить) директоров рынков и супермаркетов, пожаловаться на жизнь, пообещать... Черт, что же им пообещать? Хвалебные статьи в «Городской газете»? Можно. Но этим сейчас никого не удивишь. Они сами себе заказывают в прессе такие дифирамбы, что ей и не снилось. Ага. Есть идея! На открытии обновленного, отремонтированного музея, на виду собравшейся публики и под прицелами видеокамер все эти VIPы: Сулейманов, Гаджибеков, Гурко и Солодовников – разрежут атласную ленту и пожелают городу процветания и долгих лет. Надо попробовать.
      Вечером Татьяна Михайловна на такси добралась до дома, в котором жила ее мать Тамара Федоровна Кармашева.
      – Проходи, будем чай пить, – сказала Тамара Федоровна, вглядываясь в уставшее, осунувшееся лицо Татьяны.
      К приходу дочери она напекла ее любимых слоек и ватрушек с творогом. Татьяна, помыв руки, с удовольствием уселась в кресло, вытянула свои длинные ноги и расслабленно раскинула на подлокотниках руки.
      – Ох и вымотал нас Гаврилыч своей идиотской скрупулезностью! Пока из каждого клещами не вырвал клятву надлежаще подготовиться к зиме, не отпустил. Но это еще ничего. Главное-то, все сидели как болваны и слушали их бесконечный диалог с Гордиенко о поставках топлива в отдаленные районы области. Как будто это нельзя обсудить в рабочем порядке.
      – Это как же ты должна к зиме по-особому готовиться? – поинтересовалась Тамара Федоровна, наливая свежезаваренный чай в фарфоровые чашки.
      – Я должна, по мнению Гаврилыча, осмотреть каждую батарею на предмет трещин и возможной протечки, а также проверить котельные, которые автономно обогревают наши музеи, на предмет исправности газовых котлов.
      – Господи, так разве ты в этом что-нибудь понимаешь? – всерьез восприняла полушутливые слова дочери пожилая женщина.
      – Ладно, мамуль, выброси это из головы. Давай пить чай. Я, кажется, съем сейчас все эти ватрушки вместе с тарелкой. Давно ты не баловала меня своей выпечкой.
      Напившись чаю и съев пару ватрушек – остальные пообещала матери унести с собой, – Татьяна сказала:
      – Сейчас на лестнице Сундикова встретила. На ногах еле держится, но раскланялся чуть ли не по-мушкетерски.
      – Ох уж этот Сундиков! Представляешь, на той неделе в любви признался.
      – Тебе?
      – Ну да. Давно, говорит, Томочка, тебя люблю, но вот открыться боялся. Раньше все хотел предложение сделать, а теперь нечего предложить, кроме «разбитого сердца».
      – Так и сказал?
      – А ты не посмеивайся. Он ведь в молодости красавец был.
      – Да помню я его...
      – Так ведь я о ранней молодости говорю. Когда ему двадцать с небольшим было. А ты что можешь вспомнить? Сорок – сорок пять? Он уж пил вовсю в эти годы. Слабый он, бесхарактерный, хоть и талантливый человек. Я ведь рассказывала тебе, что он на международном конкурсе диплом получил?
      – Рассказывала, конечно.
      – Ну вот. А недавно инструмент свой продал.
      – Рояль?
      – По-моему, по дешевке совсем. Облапошили его, беднягу. – Тамара Федоровна горестно покачала головой, а потом вдруг усмехнулась: – Меня вчера Софья Львовна насмешила. Рассказала, как ее пуделек в обморок упал из-за Сундикова.
      – Как это?
      – Они с прогулки вернулись. Пока Софья Львовна отпирала все замки, Сундиков из своей квартиры вышел. С полной авоськой бутылок. Генри и давай на него лаять. Собаки пьяных-то не любят. Да, видно, слишком близко подошел к его двери. А оттуда такими миазмами пахнуло, что собачонка не вынесла и упала кверху лапками.
      Татьяна посмеялась над рассказом матери, а потом спросила:
      – О чем ты хотела посоветоваться? Тамара Федоровна помолчала, собираясь с мыслями, откашлялась и начала волновавший ее разговор:
      – Пришло письмо от брата, твоего дяди Паши. Пишет, что надо что-то решать насчет родительского дома.
      – Это какого? Того деревянного? Неужели он до сих пор стоит?
      – А куда ж ему деться? Стоит на месте. Никуда не переехал. Павел-то после смерти Маруси к сыну перебрался, к Виталию. Живет теперь в каменном коттедже со всеми удобствами, а старый дом пустует. Постояльцев не пустили, мол, сожгут, чего доброго, а ведь это ж память о родителях наших, твоих дедушке с бабушкой. Папа ставил его еще до войны, в тридцатых. Считай, дому этому семьдесят годков. Но крепкий, ни одно бревнышко не сгнило. Из лиственницы он. Значит, вечный.
      – Ну уж. Вечного ничего не бывает.
      – А вот посмотришь: коттеджи эти развалятся, а наш дом будет стоять.
      – Ну хорошо. Так что я-то могу посоветовать? Может, продать?
      – Жалко. Ведь родными руками срублен. Сколько в нем всего пережито! И война, и рождение, и смерть родных...
      – Не знаю, мама, что и сказать. А может, тебе съездить, поговорить с дядей Пашей на месте?
      – А на кого дачу оставлю? Клубника поспевает, огурцы скоро пойдут. Я ведь как перееду туда, так и останусь до сентября. Чего мне туда-сюда в город мотаться? Я думаю, что лучше тебе бы в Кармаши съездить, как-то решить этот вопрос. А?
      Татьяна поняла, что мать давно все решила, а «совет» лишь для отвода глаз придумала. Она усмехнулась, но вслух сказала:
      – Вообще-то я полтора года в отпуске не была. Подам-ка я завтра заявление. Пусть только Гаврилыч попробует отказать. Так и быть, смотаюсь в твои ненаглядные Кармаши на денек-другой, а потом махну куда-нибудь в Италию. Как думаешь?
      – Давно пора. Может, познакомишься с каким-никаким мужчиной...
      – Лучше одной жить, чем с «никаким» мужиком маяться.
      – Охо-хо, горе ты мое луковое! И что же тебе так не везет? И умная, и внешностью Бог не обидел...
      – Мама! Прекрати! А то еще месяц не приеду.
      – Ладно, ладно. Я завтра на дачу с утра. А ты, как вернешься с Кармашей, сразу ко мне. Я тебя свежей клубникой со сливками откормлю. Чтоб ушла эта бледность со щек да синева под глазами. Ведь совсем исхудала, извелась на своей работе.
      – Ой, мамуля, тебя послушать, так в гроб краше кладут.
      – Тьфу на твой язык! Чего плетешь? Тамара Федоровна перекрестилась, шепча какую-то молитву, затем сходила на кухню за фольгой и завернула в нее дюжину ватрушек дочери «на дорожку».
      Татьяна вышла из поезда на перрон небольшой станции и огляделась. Она не была здесь двадцать лет. Но кажется, на станции ничего не изменилось. То же небольшое здание вокзала, тот же мост через железнодорожные пути, те же женщины, торгующие земляникой и цветами. Она перешла по мосту на другую сторону и села в автобус до Кармашей. Устроившись на заднее сиденье, она всю дорогу смотрела в окно и радовалась приволью здешних мест. У самого горизонта прятался в сизом мареве огромный лесной массив. От него и до дороги широко, насколько хватало взгляда, раскинулись поля, луга и небольшие перелески. Среди них темно-серой змейкой вилась река с берегами, поросшими серебристыми ивами. В двух-трех местах виднелись постройки ферм и полевых станов, а над всей этой ширью бархатно синел небесный купол.
      Женщины – их в автобусе было большинство – говорили о детях, внуках, ценах на сахар и муку, жаловались на мизерную пенсию, которую, как ни крои, ни на что не хватает.
      Впереди, лицом к Татьяне, сидела молодая женщина, не старше двадцати пяти лет, и придерживала правой рукой связки новеньких учебников, лежащих рядом на сиденье. «Наверное, учительница», – подумала Татьяна, отметив красоту ее русой косы, заплетенной не туго, а свободно, и кокетливо перекинутой через плечо на грудь. Но тут же ее мысли перескочили на другое. Автобус въехал в село, окраины которого были сплошь застроены современными коттеджами. «Надо же! И не узнать Кармаши! Это ж сколько воды утекло с тех пор, как я двадцатилетней студенткой приезжала погостить к родственникам? Прожила здесь месяц, а впечатлений набралось на целый год. И корову научилась доить, и на сенокосе побывала, и...»
      Ее вдруг окатила горячая волна стыда. Как же она могла забыть такое? А ведь ей придется встретиться с ним, разговаривать, в глаза смотреть.
      Господи! Зачем мы так ошибаемся в молодости, нелепо, бездумно, порой непоправимо? Или это не мы, то есть не наши ум и душа, а наше созревшее тело, его желания, властно управляющие нами вопреки здравому смыслу и воспитанию?
      Она подхватила дорожную сумку и вышла из автобуса на центральной площади. Чего только не было на ней! Кроме автобусной стоянки, здесь пестрел всеми красками лета небольшой рынок, стоял пивной ларек, а рядом с ним пара пластмассовых столиков и столько же стульев. Кроме этого имелись будка сапожника, тележка мороженщицы и газетный киоск. Правда, народу на площади было немного: трое мальчишек покупали эскимо, двое парней пили пиво, да несколько женщин торговались с продавцами на рынке. И то сказать, откуда ж взяться праздному народу в такое время на площади, когда в поле и на лугах сейчас самая страда: прополка, сенокос и что там еще? Татьяна имела смутное представление о сельхозработах в июне. Она пошла по главной улице села, разглядывая новостройки: большой торговый центр, двухэтажную школу, солидное здание администрации, перед которым в ряд стояло несколько иномарок. «И здесь не отстают от времени», – почему-то с сожалением подумала Татьяна. Она спросила проходившую мимо девушку, где находится улица Октябрьская. Выслушав ответ, свернула в небольшой проулок, который и вывел ее на Октябрьскую, прямо к коттеджу Виталия.
      За забором, сделанным из сетки «рабица», сквозь кусты сирени был виден двухэтажный, из белого кирпича дом. Татьяна открыла калитку и вошла в большой, ухоженный двор, выложенный розовой тротуарной плиткой. В его глубине стояли всевозможные постройки. Под окнами застекленной террасы цвели бордовые пионы. Из живности во дворе была лишь черная кошка, гревшаяся на солнышке на высоком крыльце. Татьяна разочарованно огляделась и вздохнула. Ее ожидания не оправдались. И почему она вбила себе в голову, что ее встретит деревенское подворье – с лужайкой, курами и козами, теленком на длинной привязи и колодцем под замшелым навесом? Особенно ее разозлила эта розовая плитка. «Ни дать ни взять – набережная в Ницце, черт бы вас побрал с этой цивилизацией!» Она не успела подняться на крыльцо, как дверь открылась и появился сильно постаревший, седой как лунь дядя Паша. Татьяна сразу узнала его, несмотря на перемены. Узнала по неизменной улыбке и синему взгляду, хоть и поблекшему от времени, но все такому же пристальному и лукавому.
      – А я смотрю в окошко, думаю: что за дама к нам пожаловала? Из администрации, что ли? Пригляделся, а это наша Тата.
      Татьяна быстро поднялась по ступенькам, растроганно обняла старика:
      – Здравствуй, дядя Паша! Угадал, из администрации ваша Тата, только из другой, не кармашевской.
      – Знаем, знаем. Тамара писала. Высокий пост занимаешь. Не долететь до тебя.
      – Да бросьте, дядя Паша! Сами-то, куркули деревенские, понастроили хором, не знаешь, на какой козе подъехать.
      Дядя Паша сморщился, махнул рукой – дескать, не мое это дело, – поднял Татьянину сумку и легонько подтолкнул племянницу в открытые двери:
      – Проходи в дом. Мои-то на работе. Виталий должен на обед подъехать, а Надежда в своей столовой. У них в это время самая запарка. А внук Колька к матери в столовую на обед ходит, там ему ближе от работы топать.
      Пока Татьяна принимала с дороги душ, Павел Федорович накрыл стол в гостиной. У снохи никогда не пустовал холодильник. Да и в подполе банок с соленьями и маринадами целая полка, еще с прошлого года не тронуты стоят, так что есть чем потчевать, врасплох гости не застанут.
      – Садись, гостьюшка дорогая, в ногах правды нет. Давай, что ли, с дороги вишневки с тобой дерябнем! – весело усаживал за стол Татьяну Павел Федорович, когда она, посвежевшая после душа, вошла в нарядную гостиную.
      – Ох, дядя Паша, знал бы ты, как мне эти застолья поперек горла стоят. Ты только не обижайся. Это я о работе своей.
      – А что так? – не обиделся старик, разливая по рюмкам густую, рдяную на просвет, пахучую настойку.
      – Сейчас в моде всякого рода презентации и приемы, – пояснила Татьяна, поднимая рюмку и вдыхая аромат вишневки, – а на них без выпивки как-то не обходится. И отказываться нельзя. Не так поймут.
      – Ничего. С вишневки не запьянеешь. Я в нее всяких трав целебных добавляю, так что и веселье, и польза «в одном флаконе», как говорит мой внук Колька.
      Они выпили, закусили домашним холодцом, жареной свининой с картофельным пюре, салатом из свежей зелени.
      – А где внук-то? Кстати, сколько ему?
      – Кольке-то? Да уж в армию пора. Осенью забреют. А пока в гараже, автослесарем работает. А Оксанка, старшая внучка, замужем давно. Живут отдельно, на Береговой.
      – На Береговой? Это там...
      – Помнишь? Там, там...
      Он крякнул, полез в карман за сигаретами.
      – Ничего, что я закурю? Надежда-то не дозволяет в комнатах курить.
      – А я бы тоже закурила. Я ведь смолю почище некоторых мужиков.
      – А мы щас окошко растворим, дым и выйдет. Сегодня погода славная. Нынче погоды стоят как на заказ. Сенокос начался...
      Павел Федорович подошел к окну, открыл его настежь.
      – На Береговой внучка живет, только не в родительском доме, а в новом, правда, еще не достроили до конца. Им банк кредит на строительство дал. Муж у нее, Александр, хорошо зарабатывает. Он комбайнер, а между жатвой – шофер на грузовике. В сезон-то у него большой заработок бывает. Так что расплатятся с кредитом, ничего. Щас молодежь все в кредит покупает: машины, мебель... Виталий вон тоже «нексию» в кредит взял.
      Они помолчали, думая каждый о своем.
      – А с нашим домом не знаю, что и делать. Продавать вроде жалко. Вся жизнь в нем прошла. Родителей оттуда на погост снесли. Да и родился я в нем, в этом доме. Соседка роды принимала. Пока за фельдшером, значит, в район отец ездил, я уж вот он, тут как тут, у мамки под боком. Приезжают, а она уж грудь дала, кормит меня. Фельдшерица давай ругаться, мол, не по правилам все сделано, не по санитарии, а чего уж, дело сделано, – смеялся Павел Федорович.
      – Так ведь и ваши с тетей Марусей дети там родились, – подбавила Татьяна масла в огонь.
      – А как же. Конечно, теперь уж по всем правилам, в роддоме жена рожала, но привозил-то я их туда, на Береговую. Эх!
      Он снова закурил, закашлялся, махнул рукой. В прихожей стукнула дверь, и вскоре на пороге гостиной показался Виталий. «Хорошо, что выпила. Не так стыдно разговаривать с ним», – подумала Татьяна и встала навстречу двоюродному брату.
      – Таня?! Вот так встреча! И как ты вдруг вспомнила про бедных родственников? Не ожидал, – с искренней радостью воскликнул Виталий. И не успела Татьяна опомниться, как оказалась в крепких, пожалуй, чересчур крепких объятиях брата.
      – Ты умойся сначала, поди, руки в солярке, а потом уж... – сдерживая свою радость от их встречи, проворчал Павел Федорович.
      – Это я сейчас, быстро! – возбужденно произнес Виталий и убежал в ванную.
      – Ишь как обрадовался, – приговаривал Павел Федорович, наполняя рюмки вишневкой, от которой якобы «не запьянеешь». – Он часто о тебе вспоминает. Говорит, зазналась совсем в своем городе, носа не кажет в нашу деревню. У него ведь сестер-то нету. Ты одна. Брат его, Михаил, тоже в городе живет. К нам часто наведывается. На рыбалку, по грибы-ягоды ходят с Виталием. А вот ты забыла нас. Приезжала еще девчонкой, и все, как отрезала. Что так?
      – Я и сама не знаю, как это вышло, – соврала Татьяна. – Работа. А в отпуск все больше по югам да по заграницам. И потом... Нечем мне хвастаться, дядя Паша. Сам понимаешь. Ни мужа, ни детей.
      Павел Федорович опять крякнул, опрокинул одним махом рюмку настойки и снова закурил.
      Вошел Виталий, сел за стол. Павел Федорович заторопился на кухню, за порцией жаркого для сына.
      – Похудела, – сказал Виталий, в упор глядя на Татьяну, – а вообще ничего, все такая же. – Он поднял рюмку: – За тебя!
      Татьяна лишь пригубила, чувствуя, что уже опьянела, а напиваться средь бела дня как-то неприлично.
      – Где работаешь? – спросила она, опустив взгляд в тарелку с салатом.
      – Да как тебе сказать? На себя работаю. Взял в аренду участок земли, выращиваю овощи, продаю. Кроме того, бычков держим. Осенью на мясо сдам. Ну и так, по мелочам. Короче, без дела не сижу. Вот домом обзавелся, машину взял. В кредит, правда, но сейчас все так покупают. Как говорится, не хуже людей живем. И телевизор жидкокристаллический, и компьютер со всеми наворотами для Кольки приобрел...
      Татьяна слушала похвальбу брата и в душе усмехалась: «Все такой же. Ничуть не изменился. „Не хуже людей“. Неужели это и есть счастье?» Она одернула себя, мол, человек искренен, открыт, а это всегда лучше, чем хитрые недомолвки и внутренняя спесь «высокообразованных», «интеллигентных» людей. «Вот и я такая же „интеллигентка“, сразу определила место брату в социальной иерархии: крестьянин с замашками буржуа. Ну и что? Что в этом плохого? Не пьет, не пропивает последнее, не сидит во дворе с домино и пивом, а вкалывает. Настоящий мужик!»
      – Давай, Виташа, еще выпьем, – вдруг предложила она, чувствуя вину перед братом, не подозревающим, что творится в ее душе.
      Он даже задохнулся от этой неожиданной ласки. Так его называла только покойная мать Мария Афанасьевна. Жена Надежда больно суровая у него, зовет не иначе, как Виталий. И даже в самые интимные моменты иногда простонет: «Виталик», – и все.
      К ним присоединился пришедший с кухни Павел Федорович. Они выпили, закусили. Вдруг старик затянул «На Муромской дорожке...».
      Виталий подхватил песню. Татьяна тоже пробовала подпевать, но так как слов не помнила, то замолчала и только слушала с тихой грустью на сердце. Она знала, что эта песня была любимой у тети Маруси. И запел ее дядя Паша неспроста. Старинная песня соединила сейчас их, живущих, с той, что лежала в земле уже четвертый год. И будто с ними она теперь, рядышком сидит, и поет неслышно, и смотрит с любовью на своих мужчин, и просит у них прощения за то, что оставила сиротствовать и вечно скорбеть о самой дорогой утрате.
      В пятом часу пришла Надежда, крупная, крепко сбитая, с круглыми литыми икрами и тяжелой походкой. Когда-то, наверное, симпатичное, курносое лицо ее расплылось к сорока трем годам, появился двойной подбородок, и вообще как-то она обабилась. Но в остальном она старалась не уступать коварному бегу времени. На ней был модный джинсовый костюм – короткая юбка и вышитая стразами блуза, босоножки на гвоздиках, сумка через плечо. Волосы пострижены и уложены феном не хуже, чем у городских модниц. У Татьяны, к примеру, и то прическа попроще, да и юбка длиннее.
      Все Кармашевы – и, разумеется, Татьяна тоже – знали историю женитьбы Виталия. Взял он Надежду, как говорится, с довеском. Оксанке, приемной дочери Виталия, было в то время около пяти лет. «В подоле» принесла ее Надежда, на позор и осуждение всей деревни, где она жила с матерью до замужества. А Виталий познакомился со своей стряпухой на полевом стане, во время страды. Совсем «киношная» история. Тогда она была стройной и гибкой, с задорными ямочками на щеках и белозубой улыбкой. Зацепила она сердце парня, да и конкуренция между женихами симпатичной поварихи разжигала интерес и соревновательный импульс, который всегда свойствен мужчинам. Так и победил Виталий в этом соревновании. На счастье ли, на беду ли свою? Никто не знает, кроме него.
      Виталий церемонно познакомил женщин, оставил их хозяйничать на кухне, а сам побежал в магазин за «горючим»: «Наливка – это женская забава. Нам, мужикам, как-то несолидно вишневку пить». Павел Федорович пошел отдохнуть в саду, на топчане под яблоней.
      Надежда, переодевшись в яркий сарафан на бретельках, по длине не уступающий джинсовой юбке, развила такую кипучую деятельность на кухне, что Татьяна, не привыкшая готовить в таких масштабах и с такой космической скоростью, только диву давалась. Она сидела за столом и нарезала копченую колбасу, красиво укладывая ее в овальную тарелку. А Надежда почти одновременно чистила картошку, потрошила рыбу, поджаривала куски свинины, перемешивала салат, открывала банки с консервами и без умолку говорила. Она рассказывала о семейной жизни дочери Оксаны, о проблемах с «шалопаем» Колькой, которого «только армия отучит бездельничать», о своей тяжелой работе в сельской столовой:
      – Вставать в пять утра – это раз! Таскать тяжелые кастрюли – два! Все время в пару, в жаре, а зимой сразу на мороз после плиты – три! Нет, уж лучше мужу помогать бычков кормить. На будущий год в два раза больше телят возьмем. Со столовой уйду. Пусть себе нового повара ищут. Копейки платят, а в сумку все время заглядывают – не унесла ли чего из холодильника. Рейды, вишь, устраивают. С поличным ловят. Меня, правда, Зинка, бухгалтер, всегда предупреждает об этих рейдах. А так бы тоже попалась. Ведь все несут, кому не лень. А как без этого? Что я, за их вшивые три тыщи, что ли, живот надрываю?
      В шесть часов пришел Колька, восемнадцатилетний парень, такой же курносый и белозубый, как мать, с синими дедовскими глазами. В целом симпатичный малый, немного развязный, но эта черта нынче характерна почти для всех молодых, впрочем, и называют ее по-другому – коммуникабельностью. Он наскоро поел, переоделся в новую тенниску, голубые джинсы и пошел на дискотеку в Дом культуры.
      – Видали его? – сокрушалась Надежда. – Ни посидеть, ни поговорить с тетей! Как будто родственники к нам каждый день наезжают. Ну что за молодежь сейчас, а? Ничего их не интересует, кроме секса и танцулек.
      – Мне кажется, это временная болезнь любого поколения, – пыталась возражать Татьяна. – И мы такими же были. Возмужает и остепенится ваш Николай. И не заметите, как это произойдет.
      – И все ж таки наше поколение душевней было. Мы старших уважали. А эти ни во что не ставят стариков. А, ладно! Главное, что наркоманом не стал. И на том спасибо. У нас в селе каждый третий подросток – наркоман.
      – Неужели? – испугалась Татьяна.
      – Ну, если не третий, то пятый это точно. Ой, как я боялась за своего Кольку, вы даже не представляете! Особенно когда ему четырнадцать-пятнадцать было, я не спала, караулила его у калитки. Он восьмой класс заканчивал, когда по вечерам допоздна начал по улицам шляться. Думала, если не услежу – начнет колоться, то руки на себя наложу. Ничего, обошлось, слава Богу! Тут, конечно, и отец, и дед руку приложили. Отец так даже выпорол его как следует, когда он в четыре утра заявился, да еще пьяный. Пива напились с дружками. На следующий день на зад сесть не мог – так его Виталий отчихвостил своим ремнем.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16