Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Человек который видел антимир (Научно-фантастические рассказы)

ModernLib.Net / Варшавский Илья Иосифович / Человек который видел антимир (Научно-фантастические рассказы) - Чтение (стр. 5)
Автор: Варшавский Илья Иосифович
Жанр:

 

 


      Через несколько дней Гарбер сообщил Никулину, что Джейн ушла из дома.
      Все попытки разыскать ее оказались тщетными.
      Однажды, поздно вечером, к Модесту Фомичу прибежал возбужденный Гарбер.
      - Они стоят! - закричал он, преодолевая одышку. - Все трое на передних лапах! Идемте скорее!
      То, что они увидели, превзошло все ожидания.
      Трое котят уверенно стояли на передних лапах.
      Гарбер взял одного из них на руки, но он вырвался и вновь принял положение вниз головой.
      - Что я вам говорил? - хихикнул Гарбер. - Теперь вы видите, Фома неверный? Вы понимаете, что это значит? Выходит, что мысль о младенцах, знающих от рождения дифференциальные уравнения и правила грамматики, не так уж нелепа? Сегодняшний день, дорогой мой, откроет новую эру в истории человечества!
      На следующее утро, не дождавшись чая, Модест Фомич помчался к Гарберу.
      - Не могу понять, - сказал тот, - что с ними делается. Они не спали всю ночь. Торчат вниз головой в каком-то оцепенении. Я пробовал их насильно уложить в корзину, но у них при этом начинаются судороги. Они ничего не едят и не пьют.
      Котята сдохли через три дня. Гарбер рассказал, что они все это время провели стоя на передних лапах.
      С тех пор Модест Фомич перестал увлекаться дрессировкой животных.
      Аквариум с рыбками и попугая он подарил соседским детям.
      Его часто ночью преследует один и тот же сон: истощенные младенцы в распашонках исступленно решающие дифференциальные уравнения.
      Он ежедневно появляется в "клубе пенсионеров" где до вечера играет в домино.
      В середине дня обычно появляется Гарбер, направляющийся к столикам с шахматами.
      Увидя друг друга, они с Никулиным холодно раскланиваются.
      Экзамен
      ужно было сдавать экзамен по английскому языку, и это приводило меня в смятение.
      Я совершенно лишен способности к языкам. Особенно трудно дается мне заучивание слов. Впрочем, с правилами грамматики дело обстоит не лучше, особенно когда речь идет об исключениях, а их, как известно, в английском языке более чем достаточно.
      День экзамена неуклонно приближался, и чем больше я зубрил, тем меньше оставалось в памяти.
      Трудно перечислить все ухищрения, к которым я прибегал: то повторял задания непосредственно перед сном, то твердил их утром в постели. В конце концов я начал рифмовать английские слова с русскими, и дело немного продвинулось.
      - Мы пойдем сегодня в лес?
      - Иес.
      - Или может все равно?
      - Но.
      - Так вставай же поскорей!
      - Тудей.
      К сожалению, дальнейшее развитие этого многообещающего метода ограничивалось моими поэтическими способностями.
      Я уже потерял всякую надежду, когда случай свел меня с молодым аспирантом, занимающимся вопросами психологии обучения.
      Достаточно было краткого разговора с ним, чтобы понять, как безрассудно я тратил драгоценное время перед экзаменом.
      - Проблема, перед которой вы стали в тупик, - сказал он, глядя на меня сквозь очки с толстыми стеклами, - не нова. Человеческая память не может считаться неограниченной. Это усугубляется еще тем, что мы чрезмерно перегружаем участки мозга, в которых концентрируются сознательно приобретенные понятия. Чем больше усложняются окружающие нас условия, чем обширнее становится объем необходимых нам знаний, тем труднее заучивается то, что не может быть вызвано из недр памяти при помощи ассоциаций. Я думаю, что чем дальше пойдут в своем развитии люди, тем труднее они будут усваивать понятия, требующие механического запоминания и не связанные с уже приобретенными понятиями.
      Теперь моя неспособность к языкам получила теоретическое обоснование.
      Может быть, это меня и утешило бы, если бы не приближающийся экзамен.
      - Что же все-таки делать, если необходимо заучивать слова?
      - О! Для этого существуют неограниченные возможности! Я уже говорил вам, что мы недостаточно рационально используем наш мозг. Человек совершенно не пользуется при обучении подсознательными разделами своей памяти. Знаете ли вы, что за несколько минут внушения в состоянии гипноза можно усвоить на всю жизнь в десятки раз больше знаний, чем за многие часы самой яростной зубрежки?
      - Я об этом слышал, но, насколько мне известно, еще нигде не функционируют гипнотические курсы иностранных языков. Я не могу ждать, пока они появятся у нас в городе. У меня через две недели экзамен!
      - Этого и не требуется. Такие курсы вы можете организовать у себя на дому. Больше того: вам не придется тратить время на заучивание слов и грамматических правил. Все это будет происходить помимо вашей воли во сне.
      - Как во сне?
      - Очень просто. Состояние сна и гипноза сходны. В обоих случаях мы имеем дело с разлитым торможением в коре головного мозга. Запишите то, что вам нужно запомнить, на ленту магнитофона. При помощи нехитрого устройства, подключаемого к будильнику, пусть ночью магнитофон включается на десять, пятнадцать минут. Этого достаточно, чтобы выучить все, что угодно. Наилучшее время для запоминания - от трех до четырех часов утра, когда мозг достаточно отдохнул.
      Признаться, я был поражен. Просто удивительно, как такая простая идея не пришла мне раньше в голову.
      - Ладно, ладно, - прервал он мои излияния, - благодарить будете потом.
      Кстати, лучше всего, если то, что вам нужно запомнить, будет записано на магнитофоне с вашего голоса.
      Самовнушение, как выяснилось, наиболее эффективно при использовании этого метода.
      Покупка магнитофона не была предусмотрена нашим бюджетом, но нужно отдать справедливость жене, она проявила полное понимание срочной необходимости этого приобретения.
      На изготовление контактного устройства к будильнику ушло два дня.
      Наконец настал долгожданный вечер, когда я лег в постель, поставив магнитофон на стул, придвинутый к изголовью.
      Полный надежд, я долго не мог уснуть.
      Проснулся я от ощущения, похожего на удар по затылку. Сначала мне показалось, что в комнату ворвалось стадо быков. Пытаясь понять, откуда идет этот дикий рев, я повернул выключатель и увидел бледное лицо жены, сидевшей в кровати.
      "Кровать-э бед, стол - э тэбл, карандаш - э пэнсл" - надрывался чей-то противный голос в магнитофоне.
      Я рассмеялся, вспомнив, что забыл вечером отрегулировать громкость.
      Первый опыт прошел неудачно, и до самого утра я не мог заснуть.
      На следующий день мы с женой подобрали тембр и силу звука и опытным путем определили расстояние от кровати до магнитофона, необходимые для внушения без перерыва сна.
      Было немногим больше двух часов ночи, когда я почувствовал, что кто-то трясет меня за плечо.
      - Я не могу спать, - сказала плачущим голосом жена, - все время жду, что он заговорит!
      Кое-как я ее успокоил, но оба мы лежали без сна, прислушиваясь к тиканью будильника. Опыт снова не удался.
      Я не хочу перечислять все события последующих ночей. На четвертый день жена переехала жить к матери. Я утешал себя мыслью, что все это временно и моя семейная жизнь снова наладится после экзамена.
      Однако самое неприятное было впереди.
      Не проходило ни одной ночи без того, чтобы я не проснулся за пять минут до включения магнитофона. Я хитрил сам с собой, меняя время срабатывания контактов, но ничего не помогало.
      Тогда я прибег к люминалу. Приемы снотворного на ночь помогли, но не очень. Теперь я просыпался при первых звуках своего голоса.
      Нужно было что-то предпринимать, и я отправился к очкастому аспиранту.
      Оказалось, что я зря не пришел к нему сразу. Волновавшие меня проблемы давным-давно решены наукой.
      - Привычка спать в любых условиях, - сказал, посмеиваясь, аспирант, может быть выработана искусственно, как и любой другой условный рефлекс. Вы не спите, потому что ваш мозг возбужден ожиданием включения магнитофона.
      Попробуйте выработать на него положительный рефлекс. Не засыпайте до тех пор, пока почувствуете непреодолимую тягу ко сну. После этого ложитесь, включив магнитофон. Через несколько дней у вас образуется прочная временная связь, и после этого можете спокойно приступать к обучению.
      Он был совершенно прав. Уже через три дня я преспокойно спал при включенном магнитофоне.
      До экзамена оставалось совсем немного времени, но я чувствовал, что уроки идут мне на пользу. Мой лексикон непрерывно пополнялся.
      Наконец настал решающий день. Нужно сказать, что я предстал перед экзаменаторами во всеоружии.
      Я пробежал глазами предложенный мне текст и совершенно спокойно ожидал, пока мой товарищ закончит чтение технической статьи. Приобретенные подсознательные знания языка помогали мне обнаруживать неправильности в его произношении, которых я бы уже не допустил.
      К сожалению, я не сдал экзамена.
      Это был единственный случай в практике экзаменаторов, когда студент заснул у них на глазах.
      Больше того: мне пришлось бросить изучение английского языка и заняться французским, потому что звуки английской речи каждый раз меня усыпляют.
      Я снова перешел на старый метод:
      - Кто принес вам монпансье?
      - Месье.
      - Разрешите поцелуй?
      - Уй.
      Однако дело продвигается очень медленно, значительно медленнее, чем хотелось бы.
      Умоляю: если кто-нибудь знаком с каким-либо новым способом изучения языков, напишите мне!
      Путешествие в Ничто рошло уже пять лет со времени моей последней встречи с профессором Берестовским. Думаю, что я был единственным человеком, к которому он питал какое-то доверие. Впрочем, слово "доверие" здесь очень мало подходит. Я просто был ему очень нужен для осуществления его фантастических планов.
      Ему было необходимо иметь беспристрастного свидетеля, чтобы ослепить своих скептических коллег фейерверком необычайных фактов, подтверждающих его превосходство перед ними. Мне кажется, что ни о чем другом он не думал. Ради этого он не остановился бы ни перед чем, даже если бы ему пришлось прибегнуть к самой вульгарной мистификации. Говорят, что в таких делах он был мастером.
      Честно говоря, я до сих пор не уверен в том, что невольно не стал соучастником научного шарлатанства, и если что-нибудь и свидетельствует о научной добросовестности Берестовского, то только обстоятельства его смерти.
      Мне очень трудно разобраться во всем, так как я не физик, и многое из того, что говорил мне Берестовский, было для меня просто непонятно. Что же касается того, что я видел сам, то это могло быть простои галлюцинацией, особенно учитывая состояние, в котором я тогда находился.
      Обо всем этом я должен предупредить читателей раньше, чем приступлю к последовательному изложению истории моего участия в опыте Берестовского.
      С профессором Берестовским я познакомился во время своего летнего отпуска. Его дача, в которой он жил круглый год, стояла на самом краю небольшого дачного поселка. Это было мрачное, запущенное двухэтажное здание, обнесенное высоким забором.
      В поселке много говорили о Берестовском. Рассказывали о его нелюдимом характере, вспышках ярости, во время которых он совершенно терял власть над собой и осыпал всех встречных грубой бранью. Говорили о том, что его уходу на пенсию предшествовал какой то крупный скандал в университете, где он преподавал физику.
      Жил он один, довольствуясь компанией овчарки. Иногда он появлялся в поселковом магазине, совал продавщице список необходимых ему продуктов, сумку и деньги, насупившись, ждал, пока ему не упакуют заказанное. С соседями он не заводил знакомств и никогда ни с кем не здоровался.
      Впрочем, я тоже мало интересовался жителями поселка, так как все свое время посвящал рыбной ловле. Мне удалось отыскать в двух километрах по течению реки небольшой проток, куда я ежедневно приходил утром с удочками. Если клев был хороший, то я просиживал там до вечерней зари.
      Однажды утром я обнаружил, что мое излюбленное место под ивой, где так хорошо клевали пескари, занято. Потеря насиженного места всегда очень неприятна для рыбака, но выхода не было, и я уселся поблизости, с неудовольствием наблюдая незваным компаньоном. Это был старик в потертом вельветовом костюме. Из-под надвинутой на глаза соломенной шляпы торчал длинный нос и неопрятного вида рыжие усы. Обладатель усов, по-видимому, совершенно не интересовался поплавками и, казалось, спал, прислонившись спиной к дереву.
      Мое новое место было неудачно во всех отношениях. Не говоря уже о том, что я оказался на солнцепеке, дно было травянистым, и я два раза вынужден был лазить в воду, чтобы отцепить запутавшиеся крючки. Клевало плохо, и утро можно было считать потерянным. Бросив негодующий взгляд на пришельца, я смотал удочки и отправился домой.
      На следующий день я пришел на час раньше обычного, надеясь снова занять свое прежнее место. Несмотря на то, что было всего шесть часов утра, рыжие усы уже торчали под деревом. Самым возмутительным было то, что старик опять спал, бросив удочки на произвол судьбы. Я проторчал на реке до самого вечера, рассчитывая на то, что старик проснется и уйдет домой. Напрасные надежды! За весь день он только один раз открыл глаза, чтобы вытащить удочку, снять с крючка неизвестно как попавшую туда рыбу, бросить ее в воду и снова закинуть удочку без наживки.
      Так продолжалось несколько дней.
      Наконец, однажды утром, я нарушил рыболовную традицию и уселся рядом с ним. При этом он открыл глаза, высморкался на траву, но даже не посмотрел в мою сторону.
      Часа два я внимательно наблюдал за поплавками, но рыба не клевала. Решив переждать полдень, я открыл принесенный с собой журнал и углубился в чтение статьи о тунгусском метеорите.
      Внезапно кто-то вырвал журнал из моих рук. Подняв глаза, я увидел старика. Это было уже больше, чем я мог выдержать.
      - Не кажется ли вам... - начал я, но в это время старик, швырнув журнал в воду, очень внятно произнес: "Кретин!" - и снова, откинувшись, закрыл глаза.
      Все это было настолько необычным, что я растерялся. Собрав удочки, я направился домой, дав себе слово завтра же найти другое место на реке, куда не ходят удить рыбу сумасшедшие.
      К моему удивлению, старик тоже поднялся и, оставив удочки на берегу, пошел рядом со мной, громко сопя.
      - Статейка-то дрянь, - внезапно сказал он, - туда ей и дорога.
      - Простите, - ответил я. - Я вас не знаю, и вообще мне кажется, что ваше поведение...
      - Я Берестовский, - перебил он меня, - и кое-что в этом понимаю.
      Я с любопытством посмотрел на него.
      "Вот он значит какой, - подумал я. - Нечего сказать, хорош гусь!".
      Некоторое время мы шли молча.
      - Только болван способен предположить, - сказал он, - что в нашем пространстве могут присутствовать ощутимые количества антиматерии.
      - Мне кажется, что в статье говорилось о болиде из антивещества, прилетевшем в нашу атмосферу из глубин пространства, так что речь идет не о нашем пространстве, - раздраженно ответил я, - во всяком случае, это не повод кидать журнал в воду.
      - Когда я говорю о нашем пространстве, - сказал он, - я подразумеваю нечто другое, что, впрочем, недоступно вашему пониманию.
      - Я журналист, а не физик, - сказал я, - и меня вполне устраивают те представления, которые я получаю при чтении научно-популярной литературы.
      Для более углубленных представлений у меня нет достаточной подготовки.
      - Чепуха! Абсурд! - закричал он вдруг, затопав ногами. - Если бы в вас вдолбили всю кучу глупостей, которую принято называть нормальной физико-математической подготовкой, то об углубленных представлениях вам бы и мечтать не приходилось. Вы бы ничем не отличались от ученых ослов, умственных недоносков и начетчиков, именующих себя знатоками физики!
      Впрочем, - добавил он неожиданно спокойно, - вы журналист. Я мало знаком с людьми вашей профессии, но всегда предполагал, что журналисты способны точно описывать то, что они видят. Скажите, если бы вам пришлось увидеть нечто такое, что недоступно человеческому воображению, сумели бы вы это описать с достаточной точностью?
      - Вопрос слишком необычный для того, чтобы на него сразу ответить, сказал я, подумав. - Человеческое воображение не может представить себе ничего такого, что бы не состояло из известных уже понятий. В этом отношении верхом воображения считается изображение белого дракона, принятое у китайцев и представляющее собой белое поле, на котором ничего не нарисовано. Заранее представить себе то, чего никто не видел, невозможно, и я просто затрудняюсь ответить на ваш вопрос.
      - При известном воображении можно представить себе белого дракона черным, - сказал он и, повернувшись, пошел обратно к реке.
      * * * На следующий день я был в городе.
      Закончив дела, я зашел позавтракать в кафе, и первый, кого я там увидел, был мой школьный товарищ, с которым мы не виделись двадцать лет. Мы сразу узнали друг друга и больше часа поминутно восклицали: "А помнишь?!".
      Когда были перебраны все школьные происшествия и выяснена судьба большинства наших друзей, приятель посмотрел на часы и ахнул. Оказалось, что он опоздал на семинар по теоретической физике, ради которого он сюда приехал.
      - Ничего не поделаешь, - сказал он, - мой доклад завтра, а сегодня, видно, сама судьба велела нам распить еще одну бутылку.
      - Кстати, - спросил я, - тебе, как физику, что-нибудь говорит фамилия профессора Берестовского?
      - Узнаю повадки журналиста, - засмеялся он. - Для физиков эта фамилия почти анекдотична, зато для журналиста она сущий клад. В последнее время делаются неоднократные попытки вульгаризировать основные представления современной физики. Здесь для вашего брата раздолье. Берестовский же сам представляет собой вульгаризованный тип ученого-физика. Впрочем, я неправильно выразился. Берестовский, может быть, и физик. Он хорошо знает все, о чем пишется в специальных журналах, неплохой лектор, но он не ученый.
      Его собственные идеи абсурдны и бездоказательны. Научные гипотезы, которые он высыпает из рога изобилия своей фантазии, спекулятивны. Он всегда работает в тех областях, где фактов так мало и они настолько разрозненны, что ни один уважающий себя ученый не рискует обобщать их теорией. Он никогда не публикует результатов своих экспериментальных работ и ведет их в полном одиночестве в лаборатории, где парит дух средневекового алхимика. Если бы Берестовский был писателем, художником, композитором, то его неудержимая фантазия и темперамент наверняка принесли бы ему славу, но в науке он остается просто фантазером. Кстати, и в университете его попросили уйти на пенсию, так как в лекциях, которые он читал, студенты не могли понять, где кончается обязательный курс, а где начинаются фантазии Берестовского.
      - А разве ты не считаешь фантазию обязательным элементом научного творчества? - спросил я.
      - Фантазия фантазии рознь, - ответил он с явным раздражением. Эйнштейн тоже фантазировал, когда создавал теорию относительности. Но это была строгая, научная фантазия, окрыляющая ученого, а не уводящая его на грань метафизики. Сейчас другое время. В нашем распоряжении столько необъяснимых явлений, что даже дурак может фантазировать на научные темы. В конце прошлого столетия было все проще: механика Ньютона и теория поля Максвелла, казалось, объясняли все явления. Сейчас же мы теряемся перед лавиной открытий. Даже элементарные частицы представляются нам бесконечно сложными структурами. Обобщающей теории нет, и вот субъекты, вроде Берестовского, этим и пользуются, наводняя науку нелепыми гипотезами.
      - И все же, - сказал я, - твоя уничтожающая характеристика не помешала Берестовскому стать профессором?
      - Не только профессором, но и доктором физико-математических наук. Но каким извилистым путем! Кстати, если ты им так интересуешься, я могу тебе кое-что рассказать.
      В 1902 году Берестовский окончил историко-филологический факультет Петербургского университета. Специализировался он по каким-то индийским наречиям и вскоре после окончания уехал в Индию. Чем он занимался в течение нескольких лет, никому не известно. Говорят, что он изучал мистическое учение йогов и в совершенстве овладел искусством массового гипноза. Эти способности он демонстрировал дважды, причем в самой скандальной форме. В 1912 году после окончания физико-математического факультета Геттингенского университета, уже будучи приват-доцентом, во время лекции он о чем-то задумался и, присев к столу, начал выводить на бумаге какие-то уравнения.
      Предоставленная самой себе, аудитория зашумела. Тогда Берестовский встал, сделал несколько пассов руками, и пораженные студенты увидели на кафедре носорога, спокойно читающего им лекцию, которую прошлый раз читал им Берестовский. Профессор же как ни в чем не бывало продолжал писать за столом.
      Лет десять тому назад он защищал докторскую диссертацию на весьма почтенном Ученом совете.
      Уже после краткого введения на лицах присутствующих отразилось недоумение, вызванное экстравагантными гипотезами диссертанта. Чувствуя, что назревает скандал, Берестовский попросту усыпил членов совета. Когда защита кончилась, ни один из присутствовавших не хотел сознаться, что проспал все время, и диссертацию сплавили другому Ученому совету.
      - И все же он получил докторскую степень? - спросил я.
      - Ни одна диссертация не вызывала столько споров, сколько эта. Она трижды подвергалась экспертизе. В конце концов, ученую степень ему присудили не за содержание диссертации, а за совершенно изумительный математический метод, изобретенный им для доказательства своих более чем спорных предположений. Оказалось, что этот метод абсолютно незаменим при решении некоторых уравнений волновой механики. Вообще я думаю, что Берестовский мог бы стать крупным математиком. В этой области он очень силен, но считает себя прирожденным физиком.
      Было уже поздно, и я, проводив своего приятеля до гостиницы, поспешил на поезд.
      * * * Два дня я не был на реке, так как плохо себя чувствовал.
      На третий день я услыхал в сенях какой-то топот и сопение, перемежающееся с бормотанием и приглушенными ругательствами. Встав с постели, я вышел в сени и увидел там Берестовского, сидящего на полу и вытряхивающего песок из ботинка. Он был настолько поглощен этим занятием, что не обратил на меня никакого внимания. Натянув ботинки, он зашел ко мне в комнату и бесцеремонно уселся на кровать. Я стоял, ожидая, что будет дальше.
      - Когда я говорю о пространстве, - сказал он, как бы продолжая начатый разговор, - то я подразумеваю под этим не геометрическое пространство Евклида, а реальное пространство, наделенное физическими свойствами. Оно отличается от геометрического прежде всего тем, что существует во времени.
      Это пространство может менять свою форму, плотность, обладает в некотором роде упругостью своих свойств, наконец, оно насыщено электромагнитными и гравитационными полями и является носителем материи. Трудно сказать, что более материально: пространство или то, что мы привыкли подразумевать под словом "материя". Но самое главное это то, что реальное пространство может существовать и не существовать одновременно.
      - Простите, как это существовать и не существовать одновременно? спросил я. - По-видимому, мой мозг недостаточно изощрен, чтобы воспринимать подобные идеи.
      - Вот именно, - ответил он, потирая руки, - все дело в мозге. Вы сами говорили о том, что мы не можем представить себе ничего такого, что бы не было комбинацией уже знакомых нам образов и понятий. Для современной физики эти понятия непригодны. Чтобы хоть что-нибудь понять, мы вынуждены прибегать к аналогиям, черпаемым из известных нам представлений. Однако это не всегда то, что мы хотели бы представить себе. Можно изложить содержание музыкального произведения словами, но попробуйте растолковать глухому от рождения, что такое музыка. Даже если он прочтет сотню либретто, само понятие музыки останется для него непостижимым.
      - И вы все-таки решили попробовать? - спросил я.
      - Как раз то, о чем мы с вами пока говорили, относится к категории легко усваиваемых понятий, - ответил он - Пространство существует и не существует одновременно потому, что само время прерывно. Гораздо труднее было бы представить себе пространство без времени, чем одновременно отсутствие того и другого.
      - Вы думаете, что, говоря о прерывности времени, вы облегчили понимание ваших софизмов о пространстве? - спросил я.
      Он с яростью взглянул на меня. По-видимому, слово "софизмы" его задело.
      - Начнем с другой стороны, - сказал он неожиданно спокойно. - Вы что-нибудь слыхали о квантах?
      - Кое-что слыхал, - ответил я. - Квант - это неделимая порция энергии, которую может поглощать или испускать электрон, перескакивая с одной орбиты на другую.
      - Так вот, известно ли вам, что никто еще не наблюдал электрон в состоянии перехода с одной орбиты на другую? Больше того, теоретически доказано, что электрон в атоме в этом состоянии никогда не бывает. Он существует только на определенных орбитах. В состоянии перехода электрона нет. Правильнее говорить, что электрон возникает, а не существует. Теперь представьте себе, что в системе электрона ведется отсчет времени. Что происходит с этим временем, пока совершается переход электрона с одной орбиты на другую?
      - Не знаю, - сказал я, - трудно сказать, раз самой системы, в которой ведется отсчет, не существует.
      - Не существует системы, значит, не существует в этой системе ничего: ни времени, ни пространства, ни движения, ни наконец того, что мы в этой системе привыкли считать материей. Как бы долго, по нашим понятиям, не совершался этот переход через ничто, он не может быть обнаружен в самой системе, так как после возникновения системы время продолжает в ней течь так же, как и до ее исчезновения.
      - Однако, с нашей точки зрения, часть пространства внутри атома не исчезает в момент перехода электрона с одной орбиты на другую? - спросил я.
      - Конечно, нет, - ответил он. - Я очень упростил картину для того, чтобы вам было легче понять, что такое прерывность существования всей нашей системы в целом.
      - Простите, о какой системе вы говорите? - спросил я недоуменно.
      - Ну вот всего этого, - сделал он небрежный жест рукой, - словом всего, что мы подразумеваем под словом "вселенная". Все, что нас окружает, подчинено одному общему ритму существования.
      Некоторое время я молчал, ошеломленный не столько оригинальностью того, что он говорил, сколько его небрежным тоном. Казалось, что он рассказывал о давно приевшихся ему вещах.
      - Что же существует в то время, когда ничего не существует? - с трудом выдавил я из себя корявую фразу.
      - Существует другое время, другое пространство, другая материя.
      - Какие? - спросил я, пытаясь осмыслить все, что он говорил.
      - Антиматерия, антивремя, антипространство, - ответил он. - Только то, что мы называем энергией, остается более или менее общим для обеих систем; энергия - это единственное связующее звено между ними, так как является результатом их взаимодействия.
      - Какое же может быть взаимодействие, когда обе системы существуют разновременно?
      - Я ждал этого вопроса, - усмехнулся профессор, - он доказывает еще раз вашу неосведомленность в самых элементарных вещах. Когда мы говорим об одной молекуле, мы никогда не можем предсказать заранее ее поведение в строго заданных условиях. Физические законы справедливы только для больших ансамблей частиц, потому что носят статистический характер. Единый ритм существования нашей системы вовсе не означает того, что какое-то количество атомов не выпадает из этого ритма и не оказывается выброшенным в антипространство. Аналогичные процессы идут в антимире. Неисчерпаемые запасы энергии, которыми располагает наша вселенная, есть не что иное, как результат аннигиляции антивещества с нашей материей. Следовало бы ожидать, что, так как знак заряда, направление спина, знак магнитного момента, различающие вещество от антивещества, равновероятны, во вселенной должно было бы находиться одинаковое количество материи и антиматерии с одинаковой плотностью распределения в пространстве. Это неизбежно привело бы к их аннигиляции с чудовищным выделением энергии. Если даже предположить, что из выделившейся при этом энергии впоследствии вновь могла образоваться материя, то опять-таки вероятность образования антиматерии была такой же, как и обычной материи, а они немедленно вновь бы аннигилировали. В результате, наша вселенная представляла бы собой непрерывно взрывающуюся субстанцию. На самом деле этого нет, и частицы антивещества в чистом виде обнаруживаются в нашем мире в пренебрежимо малых количествах и только при энергиях очень высоких уровней, когда кривизна пространства и связанный с ней ритм временных процессов меняются.
      Некоторое время мы молчали. Чувствовалось, что Берестовский хочет о чем-то спросить, но не решается. Такая нерешительность настолько противоречила создавшемуся у меня представлению о Берестовском, что я невольно захотел ему помочь. Впрочем, может быть, тогда я просто искал способа побыстрее от него избавиться. Обилие непривычных понятий, преподнесенных мне профессором, очень меня утомило.
      - Мне кажется, - сказал я, - что, идя ко мне, вы имели какую-то определенную цель. Можете говорить со мной откровенно.
      - Конечно, имел, - ответил он, - однако вы еще недостаточно подготовлены для серьезного разговора. Кроме того, по-видимому, вы утомлены. Некоторые элементарные понятия, о которых я вам говорил, еще не нашли места в вашем сознании. То, что принято называть здравым смыслом, противится их усвоению.
      Пройдет несколько дней, и все это уляжется. Я вам дам знать о дне нашей следующей встречи.
      Берестовский встал и, не прощаясь, вышел.
      * * * Несколько дней шел дождь, и я почти не выходил из дома. Сказать по правде, мне совершенно не хотелось встречаться с Берестовским. Что-то было в нем вызывающее антипатию. Не могу сказать, что именно. Скорее всего, превосходство, с которым он взирал на меня. Я не сомневался в том, что в его планах я должен был играть какую-то роль. При этом он ко мне присматривался, как присматриваются к вещи, которую собираются купить в магазине. Кажется, он не сомневался в том, что если я ему подойду, то вопрос будет решен независимо от моей воли.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9