Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нет царя у тараканов

ModernLib.Net / Современная проза / Вайсс Дэниэл Ивен / Нет царя у тараканов - Чтение (стр. 11)
Автор: Вайсс Дэниэл Ивен
Жанр: Современная проза

 

 


Я оглянулся. На поверхности держался унылый глаз, но он не плыл по течению. Напротив – такой же. Вдруг я понял. Я-то решил, что рябь – тампоны и туалетная бумага; на самом деле это кожистая шкура. Застоявшееся дерьмо в центре трубы – это нос. Я только что миновал пасть громадного аллигатора.

Аллигатора, подарок из Флориды, скорее всего, смыли сюда в раннем детстве, когда он был длиной в несколько дюймов. Теперь он умудрился вырасти до тридцати пяти футов, пасть – шириной футов пять. Великолепный камуфляж. Словно животное прямо тут и родилось.

Однако же нет. Аллигаторы выжили снаружи. Как им это удалось? Или следует спросить: почему остальные динозавры вымерли и остались одни крокодилы? Тараканы юрского периода думали, что динозавры будут царствовать вечно.

Хомо сапиенс считают себя властелинами планеты; однако им достались крошечные полянки на долю секунды. А динозавры поистине правили. Огромные, фантастические животные. По сравнению с самыми быстрыми гепард казался слизняком, по сравнению с самыми мощными слон – не страшнее блохи.

Особенно выделялся Тираннозаурус Рекс. В те дни тараканьи дети не играли в «летучую мышь» – они играли в тираннозавров. И многие не только притворялись чудовищем, но и жили за его счет. Короткие передние лапы тираннозавров не доносили в пасть убитую добычу, многое оказывалось на земле, еще больше проскакивало меж зубов. Так что вокруг тираннозавров толпились тысячи тараканов.

Что же случилось с доблестными динозаврами? Айра, пару раз в год водивший племянника в музей естественной истории, излагал несколько теорий (что менялись вместе с модой в глянцевых журналах). Сначала причиной был ледниковый период – он стер динозавров с лица земли. (А нас нет.) Через год виной всему оказалось соперничество с маленькими и, видимо, более умными животными. (Сравните землеройку с тираннозавром.) Согласно теории следующего года, изменение центра магнитных полей как-то подействовало на озоновый слой, и выросла интенсивность ультрафиолетового излучения. (Тираннозавры сдохли от веснушек.) А в прошлом году Айра решил, что шестьдесят пять миллионов лет назад на землю шмякнулся огромный астероид, произошел чудовищный взрыв, облако пыли на много лет закрыло солнце, убило растения, затем травоядных и, наконец, хищников. (А тараканов не убило.)

Правду знает всякий таракан: однажды в Южной Дакоте тираннозавр доел младенца стегозавра. Тысячи тараканов Блаттелла, Перипланета и Корпората пожинали плоды – капающую кровь и мясные ошметки. Когда тираннозавр отшвырнул скелет, все ринулись пировать. Обычно динозавр отрыгивал и уходил отсыпаться под исполинским папоротником. Но в тот раз он остался поглазеть на тараканов и без особых на то причин растоптал всех до единого.

Между большими рептилиями и насекомыми не случалось ни единого конфликта. Но на следующий день имело место еще пятьдесят аналогичных инцидентов. Конец затишью.

План сражения разработали тараканы Корпората; его передавали из уст в уста по всей стране. На следующий день батальоны Корпората выследили и облепили каждого тираннозавра на континенте. На макушке исполина они делились на две группы, примерно по пять сотен в каждой. Они напали прямо на закате: плотной кучей забились динозаврам в ноздри. Последний замазал щели слизью тираннозавра.

Два анатомических дефекта погубили целый вид: короткие передние лапы не дотягивались до ноздрей, а из-за толщины черепа тираннозавры не догадывались дышать ртом.

Через полчаса после заката тираннозавров в Америке не осталось; вскоре они вымерли на всей планете. Их место заняли другие хищники; Корпората уничтожили и этих.

Стали быстро размножаться травоядные динозавры. Эти неряшливые звери целыми днями торчали в трясине, жуя и пуская слюни. Тараканы безболезненно их прикончили. Большинство – тем же способом, что и тираннозавров. Динозавров с широкими носовыми пазухами уничтожили иначе: Корпората залепляли им уретры грязью и веточками, а затем наблюдали, что случится раньше – зверь лопнет от переполнения мочевого пузыря или умрет от инфекции. Маленькие ящерицы оказались слишком шустрыми, поэтому сохранились до наших дней. Аллигаторы выжили, ибо держались подальше от зоны тараканьих интересов.

Их мы тоже могли бы убить. Теперь я понимаю, почему мы этого не сделали. Аллигаторы, бездельники на пособии, – лучший, самый безопасный сувенир из юрского периода: огромные и свирепые с виду, но послушные, тупые и медленные. По иронии судьбы, колония Корпората вскорости развалилась под весом собственной организации, и вид вымер.

Я миновал еще одну решетку и попал в громадную трубу. Через отверстия канализационных люков пробивались шипы света. К переходу вдоль трубы поднимались лестницы. Но течение было неспешно, а пробы нечистот – настолько разнообразны, что ничего мне не говорили.

По реке клоаки плыли тысячи какашек. Теперь же, впервые после того как меня смыло, я увидел, как нечто движется против течения. Похоже на лодочку – мчащийся каркас, что почти не оставлял за собой следа, гнали вперед великолепные гребки. Я с изумлением понял, что это Блаттелла Германика.

Я рванул к ней поперек трубы; безуспешно – я лишь заработал порцию дополнительных столкновений с экскрементами. Она остановилась и спросила:

– Новенький?

– Да, но не по собственной воле.

– Удачная передышка. Канализация – прекрасный дом. Еды завались, абсолютная безопасность, круглый год тепло. Идеальное место для пенсии. – И она – живое тому доказательство: тонкая, экзотическая, грациозная. Очень волнующая.

– У меня кое-какие дела дома, а уж потом о пенсии подумаю.

Я рассказал ей о моей системе экскрементальной навигации.

– Объясни, что ты ищешь, – сказал она.

– Смесь. Основной компонент – курица. В разных видах. Следы модной этники. «100% натуральные» компоненты – то есть высокая концентрация сахара, грибков, плесени и бактерий. И еще добрая порция противокислотных средств, слабительных, аспирина и валиума.

– Проще простого. Этот район все знают. Только надо тебя развернуть. А то ты плывешь к водоочистному коллектору.

В мозгу нарисовались чаны размером с многоэтажку, колоссальные барабаны с черепом и костями на боку, неумолимые механические руки, что опрокидывают в воду сульфанаты.

– Да уж, давай меня развернем, – сказал я. Но она исчезла.

Что я такого сказал? Почему она меня бросила? О господи, водоочистной коллектор. Растворюсь как сливочная помадка на горячем асфальте.

Спокойно. Попробуем плыть, как она. Толчок. Еще толчок. Мимо проплывало дерьмо, меня сносило к коллектору. Давай же. Толчок. Толчок. Но я не двигался. Отбросы забили мне дыхальца. Жуткая смерть. Я так отчаянно хотел последний раз попытать счастья с Айрой…

Внезапно меня приподняло над водой. Я стоял на твердом хитине: она нырнула под меня. Почему я решил, что она меня бросила? Видимо, в дерьме – человеческие токсины.

Мы поплыли против течения. На ее ритмичные взмахи приятно было смотреть. Я опустил зад на ее кутикулу, чтобы чувствовать вибрацию – сексуальный трепет без феромонов. Очень возбуждающе, весьма необычно.

Мы проплыли три длинных тоннеля, каждый уже и темнее предыдущего.

– Подождем здесь, – сказала она.

Сточные воды разрезали стаи больших заостренных серых силуэтов. Когда один подплыл ближе, я увидел мех, украшенный экскрементами, полоска фекалий бурой мишурой свисала с бакенбард, глазки-бусины облепила желтая корка. Нервные, стремительные, легендарные канализационные крысы.

– Ты же с ними не знакома, правда? – спросил я. Они – наш водяной кошмар, их беспощадные клыки, их неутолимый аппетит. Они – наши извечные враги.

– Не волнуйся, – сказала Блатгелла. – Местные почти слепые. Одна довезет тебя домой.

Я покосился на нее:

– Лучше отвези меня к коллектору.

– Они чрезвычайно примитивные создания. Ежедневно плавают по одному маршруту, вряд ли он хоть единожды меняется. Больше их толком ничего не интересует. Поэтому их у людей в лабораториях так любят. Та, что направляется в твой район, проплывает здесь каждый день.

Она подвезла меня к крысиному боку. Усы крысы подергивались, разбрызгивая дерьмо. Вблизи глаза оказались глупее, краснее и кровожаднее.

Я не хотел к ней приближаться. Почуяв зловоние грызуна, я чуть не прыгнул в воду.

– Сейчас она опустит морду на край трубы, передохнет, – сказала моя спасительница. Крыса так и сделала. Моя проводница подплыла ближе. – Теперь цепляйся за шерсть и лезь наверх.

– Слушай, я хочу остаться с тобой. Здесь так здорово.

– Это абсолютно безопасно, вот увидишь.

– Я обаятельный и начитанный. Со мной не соскучишься!

– Лезь давай.

Она дернулась, и я покатился по крысиной спине – противной, покрытой холодным липким дерьмом, совсем не похожим на холодное липкое дерьмо, в котором я плавал. Когда крыса двигалась, все ее тело спазматически сокращалось, примитивное и безмозглое, точно медуза. Я был о крысах лучшего мнения. Я устроился в длинной шерсти на загривке, лицом к ее спине, изо всех сил стараясь забыть, в чьих лапах моя жизнь.

Моя спасительница развернулась, плюясь водой из дыхалец, точно пожарный катер.

– Спасибо, – сказал я.

– Если что, забегай. Я бы не отказался.

Через несколько минут грызун развернулся и поплыл по трубе, как и говорила Блателла. Крыса непреклонно двигалась, загребая лапами сточные воды, командуя сама себе:

– Левой, правой, левой, правой.

Сначала я подумал, что это шутка, но крыса не умолкала. Боялась сбиться? Отвлечься? Или, может, разгрузка зарапортовавшегося мозга?

Я перелез с загривка на голову и шепнул ей на ушко:

– Правой, левой, правой, левой.

Крыса дернула ухом. Я не отставал, и она потрясла головой, едва не скинув меня в воду. Глупо ее дразнить; я хотел как можно быстрее попасть домой. Но уж слишком заманчиво. Я вернулся к уху и шепнул:

– Пиздокрыска. Хорошенькая теплая пиздокрыска. Горяченькая сочная пизда. Прямо позади, если дашь ей нагнать… – Никакой реакции, но я не унывал: – Крысиные сиськи. Отличные здоровенные крысиные сиськи! – Я решил, что это самец, хотя не полез бы вниз проверять. Но можно попробовать и другой путь: – Крысиный хуй. Отличный твердый крысиный хуй.

– Левой, правой, левой, правой, – отвечала крыса.

Чем невиннее на вид, тем испорченнее внутри, подумал я и сказал:

– Крысиные пятки. Крыса на высоких черных каблуках… – Только это человеческое извращение и захватило воображение прочих видов, но моя крыса осталась равнодушна. Я попытался еще раз: – Крысиные детки. Бедные крысиные детки, их контрабандой провезли из сточных вод соседнего штата… – Никакого эффекта. И напоследок: – Крысиный кнут. Крысиный кнут в лапах у крысиного мастера в черном кожаном крысином корсете, он сдирает шкуру с твоего маленького крысиного зада…

–Левой, правой, левой, правой… – Ничто не собьет грызуна с пути.

Я вернулся на загривок. Путь оказался такой длинный и сложный, что даже умей я плавать, никогда не одолел бы его сам. Благослови, господи, крысу и таракана.

Порой нас омывали волны дерьма: по-прежнему слишком сложный для меня коктейль. Знаки на стенах все так же загадочны. Раз уж мы плывем против течения, заплыть дальше не страшно – всегда можно вернуться.

Крыса без устали гребла много часов. Время от времени мимо проплывали другие крысы, но все были слишком заняты собой и нас игнорировали. Когда несколько крыс собирались вместе, по трубам разносилось эхо их голосов: левой, правой, левой, правой…

Некоторых оседлали Блаттелла.

– Вы куда направляетесь? – спрашивал я.

В гости. За продуктами. Один – заняться серфингом.

Крысы – не более чем общественный транспорт.

Моя вдруг резко свернула.

– Эй, Нелли! – заорал я. Судя по нахлынувшим сточным водам, район изменился. Кусочки угля плавали в больших масляных лужах, пережаренные объедки, чипсы и другая мусорная еда, куча сахара и продуктов переработки алкоголя. Мы миновали Айрин квартал и попали в гетто. – Пока, Микки, – сказал я и прыгнул в пену. Крыса удалялась вверх по течению, все так же сосредоточенно бубня:

– Левой, правой, левой, правой.

Я вытянулся в воде и огляделся в поисках ориентиров. Не хотелось вылезать из воды слишком рано и на поверхности встречаться с зоркими крысами гетто. Знаки на потолке по-прежнему неясны. Труба за трубой извергали на меня отбросы.

Я почувствовал сзади легкий толчок.

– Полегче, – сказал я. Оно ударило снова. – Послушай, приятель, тут полно места.

После третьего удара я оглянулся. Я никогда раньше не встречал такого существа. Канализационный мутант. Ростом примерно с меня, но совершенно иных пропорций. У него была чудовищно раздутая голова, он ее опустил и прижал к животу. Глаза по бокам закрыты – может, поэтому он в меня и врезался. Передние лапки – точно цветная капуста, задние – как щетинистые ласты. Я никогда раньше не встречал животных с двумя хвостами: сзади сегментированный хвост рептилии и еще другой – мягкий, клочковатый и гораздо длиннее. Шкура мясного буро-пурпурного цвета, будто внутренности. Меня затошнило при мысли, что оно ко мне прикасалось.

По сравнению с этой хреновиной я элегантен и отлично сложен.

– Послушай, Ромео, – сказал я. – Если торопишься, сверни куда-нибудь. Я тут ищу кое-что.

Оно приблизилось и ударило меня снова. Вот, значит, как. Я лег на бок и пнул его задней ногой. Оно вздыбилось, будто я в него выстрелил; отвратительная голова поднялась над водой. Затем она погрузилась обратно, и негодяй перевернулся на спину.

Некоторое время он так и лежал. Я потыкал его ногой.

– Перевернись, грязный урод. – Он даже не попытался. Такой же водоплавающий, как и я. Я его, наверное, убил. Я не хотел. Мне стало нехорошо.

Что со мной такое? На меня напали, и я ответил. Так все животные делают. И эта безмозглая тварь умерла.

Библия проснулась во мне, «кроткие наследуют землю» и все такое. Ну уж нет. Я отбивался оговоркой из псалма: «Враги его будут лизать прах».

Уродец обо что-то стукнулся и перевернулся. Вокруг шеи обмотался длинный хвост. Вот что его убило. Хотя вообще-то никакой разницы.

Зачем нужен хвост, который может тебя погубить? Может, он хватательный, а другой – для баланса? У них общий корень или они совершенно отдельные? В этом дерьме не понять, и я снова перевернул зверя на спину.

Как же я сразу не понял. Длинный хвост начинался вовсе не рядом с сегментированным. Он выходил прямо из кишок. Это не хвост. Это пуповина.

То был не новый отвратительный вид. То был старый отвратительный вид. Человеческий эмбрион. Я его не убивал. Он и не жил никогда.

Первобытное неистовство охватило меня – я единственный раз в жизни столкнулся лицом к лицу с человеком моего размера.

– Если бы ты выжил, ты бы стал, как все. Борная кислота. Мотели. Спреи. Ты бы давил нас, расплющивал, вопил. А ведь мы ни капли не навредили твоему виду с того самого дня, как вы свалились на землю.

Я не сдержался. Я ударил его преогромной раздутой голове. Он отскочил. Я ударил его в живот, потом в грудь, тонкую как щепка. Мне нравилось его бить. Я ударил его в закрытый глаз. Веко порвалось, и нога провалилась в глазную впадину.

Какая мерзость. Я уперся остальными ногами ему в лицо и высвободился.

Покрытый синяками и вмятинами, эмбрион дрейфовал по течению, качая головой, будто извиняясь за всех себе подобных.

Я вылез на следующем акведуке. Луч света вывел меня на улицу.

Как прекрасно вновь оказаться на суше. Автобус обдал меня выхлопными газами. Ну и плевать. Зато я высох. Я шел по бордюру. До дома – всего пять кварталов, сообщил мне знак на перекрестке. Я был так счастлив, что не стал дожидаться сумерек.

Заселились

3Б – кладбище друзей, близких и тех, кто придет за ними. Зачем я вернулся? Я что, недостаточно тут натерпелся? И все же, едва переступив порог, я понял: вот мой истинный дом. Я сделаю все, чтобы его сохранить.

Неделю со дня Провала я избегал колонию и потому не знал, как они восприняли поражение. В коридоре пусто. Я опасался худшего.

Я свернул в столовую и увидел невообразимое зрелище: в ярких лучах солнца, прямо посреди комнаты медленно шествовали сотни граждан. Они двигались с подчеркнутой неспешностью, будто в трансе. Некоторые тащили на спинах бесполезные реликвии – волосы, пыль, щепки; другие опирались на самодельные посохи – на редкость неестественно для шестиногих. Они старались выглядеть еще голоднее и многострадальнее, чем на самом деле. Я и не воображал, что ухудшение наступит так быстро. Я рысью помчался к голове колонны. Самый длинный посох – почти ползубочистки – был у предводителя. Он был самый манерный. Его звали Исход. Я не удивился.

– Ты что делаешь? Куда ты их ведешь? – спросил я.

– Кто ты такой, чтобы спрашивать меня, ты, смердящий так, будто и коза, и корова, и курица взяли тебя и вытерли тобою зады свои?

– Я твой брат. Ты что, не узнаешь?

Его глаза сфокусировались где-то у меня за спиной.

– Если ты один из нас, идем с нами. Если нет, убирайся.

– Руфь с Айрой вернутся через несколько часов. Ты ведешь этих несчастных на верную гибель.

– Я веду их от земли сей в землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед.

– В гостиную?

– В землю Хананеев, и Хеттеев, и Амореев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев.

– Но, Исход, мы в земле Фишблаттов, и Грубштейнов, и Вейнскоттов, и Тамбеллини. Повсюду смерть.

– Путник! Единственная смерть, что я чувствую, исходит от тебя; ужасающая вонь, как от кабаньего трупа под летним солнцем. Если ты незаслуженно страдал, мне жаль тебя. Но не сбивай с пути мою паству. – Он махнул задней ногой. – Шестьсот тысяч пеших в народе сем.

Я схватил посох, но Исход рванул его на себя. Вера сделала его сильнее.

– Это же просто книга, помнишь? Здесь не Синай, Исход, здесь квартира 3Б. Отведи их назад, умоляю тебя.

Но он упорствовал. В толпе за его спиной я видел множество некогда проницательных и сообразительных друзей. Как же это их сбили с панталыку? Я подошел к Сопле.

– Но почему гостиная? Там же ничего нет. Ты же знаешь. Вас убьют.

– Путь может быть долог и труден, – ответил он. – Но нам обещана благословенная земля.

– Мы же смеялись над этими сказками.

– Мы богохульствовали. Нам давным-давно следовало уйти, как и было предсказано.

– Вечером будете есть мясо, а поутру насытитесь хлебом, – нараспев объявил Исход.

– Аминь! – заревела его паства и двинулась дальше по коридору в гостиную.

У дальней стены под окном они остановились. Исход не мог угадать, куда сворачивать, налево или направо (насчет этого момента никакого стиха не было), поэтому просто замер на месте.

Пророческий ступор настиг его очень вовремя – они остановились в самом безопасном месте, скрытые от человеческих глаз спинкой дивана и тенью торшера. Если его агония продлится еще часов шесть, может, получится в ночи увести всех обратно под плинтус.

Айра и Руфь вернулись домой. После ужина они расположились в гостиной, но документальный фильм про гончарные изделия семинолов избавил толпу от человеческого внимания. Только бы они стояли тихо…

Исход оказался еще безумнее, чем я предполагал. Это была не игра – он взаправду жил в древнем Синае. Он повернулся и пошел сквозь толпу к своей священной горе – кофейному столику. Он взобрался на стеклянную поверхность, встал на задние ноги и, потрясая огромным посохом, возопил:

– Если кто украдет вола или овцу и заколет или продаст, то пять волов заплатит за вола и четыре овцы за овцу.

– Ура! – откликнулась толпа.

– Господи Иисусе! – заорал Айра, глянув поверх газеты. Он хлопнул разделом экономики по Исходу, и тот издал хруст, от которого я ощутил себя решительно смертным. Когда Айра поднял газету, Исход был мертв, а корпорация «Ай-Би-Эм», секунду назад поднявшаяся на один пункт, мгновенно подскочила на одиннадцать.

Остальные решили, что Исход вознесся на переговоры с господом. Они будут терпеливо ждать. Я вернусь к ним позднее. Я ушел в столовую. Вдоль плинтуса обнаружился свежий слой борной кислоты. Явление Исхода начало обретать некий смысл.

Я осторожно вошел. Внутри никого – ни живых, ни мертвых. Если не было резни, что же случилось? Может, Айра заметил у плинтуса жалкие голодающие патрули и насыпал яду? Колония столпилась у щелей посмотреть. Адское, наверное, вышло бдение: а вдруг он увидит щели и засыпет их кислотой, устроив массовое побоище? Первые горькие песчинки, что просочились внутрь, запугали колонию до смерти, заставив их в отчаянии бежать. Кто мог сопротивляться обещанию земли, где течет молоко и мед?

Я выпрыгнул наружу через насыпь.

Уже поздняя ночь, кухня погружена во мрак. Я вернусь в гостиную, но сначала надо утолить голод – непростая задача, ибо из-за деликатесов сточных вод я не воспринимал никаких запахов, кроме собственного. Я безуспешно обшарил все привычные места. Но когда включился вентилятор под холодильником, я уловил аромат истинной сладости, пересиливший даже запах клоаки. Почему Исход не повел паству навстречу этому меду?

Я попытался определить источник благоухания. На углу холодильника стало слышно приглушенное чавканье пирушки. В щели у холодильника аромат усилился. Визг и ворчание громче. Вакханалия. О, как я хотел отплатить спермой за трапезу.

Во тьме я шел на голоса. Три дня потеряны. Вместо купания в дерьме надо было остаться здесь, обжираться и трахаться до умопомрачения. Я просто обязан наверстать упущенное. Голоса уже рядом; я прыгнул к ним, вопя:

– Станем есть и пить, ибо завтра умрем!1 Два шага. Я вошел. И влип. Мои ноги увязли в какой-то абсолютно неподатливой субстанции. Кленовый сироп, подумал я. Проем себе дорогу назад.

Но я подумал неверно.

Теперь голоса слышались абсолютно отчетливо:

– На помощь!

– Вытащи меня, умоляю!

– Псалтирь, не дай мне тут умереть!

Тупой невежда, питающий слабость к пшенице с карамелью. Я пришел в Тараканий Мотель.

Это же я придумал засунуть его сюда, подальше с глаз, в темноту, где никто не мог прочитать предупреждения на фасаде. Как я мог так скоро о нем забыть? Как я мог не узнать его омерзительный запах? Идиот!

– Верная мысль, Псалтирь. Я для тебя еще одну припас. Поразмышляй – времени вагон. «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою». – Бисмарк. Я и его погубил. – Это же ты научил меня.

Я изо всех сил дернул левой передней ногой, и клейкая лента вокруг нее вздыбилась. Но сочленения затрещали, и пришлось остановиться. Если сломаю ногу, тело увязнет в трясине, застынет без всяких шансов освободиться. Если у меня вообще есть шансы.

Постепенно глаза привыкли к темноте, и я разглядел клейкую ленту – она выглядела, как пожеванная расплющенная жвачка. Бисмарку пришлось гораздо хуже. У него к полу прилипли не только ноги – еще один усик и лоб. Похоже, он толкался головой, пытаясь освободить ноги. В Мотеле было еще восемь постояльцев. Некоторые бормотали или сквернословили, остальные молчали.

– Мы его выселили, но заселились в итоге, – сказал Бисмарк.

– В таком случае позови менеджера. Обстановка – дрянь. Горничные не отвечают. Коврики премерзкие. И к тому же полно тараканов. Я отсюда съезжаю.

– Я с тобой. – Оглушительное демоническое эхо его хохота разнеслось по Мотелю. – Ты говорил, этот поц Айра никогда не заметит, что потерял отель. Мы и впрямь хорошо его спрятали.

– Нет! – Пронзительный крик сзади. Кто-то забился, Мотель дернулся.

Итак, я попал в Тараканий Мотель. Мне суждено поселиться здесь надолго, исхудать здесь и умереть здесь. Годы спустя, когда холодильник сломается или новый съемщик заново сделает ремонт, Мотель найдут, выбросят, и наши тела обретут последний приют на свалке. Его погребет и расплющит другой хлам. Через миллионы лет, когда человечество исчезнет, мои окаменелые останки откопают ученые вида поразумнее.

Вечность в Мотеле – единственная невыносимая мысль в жизни. Я запрыгал вверх и вниз. Потом угомонился. Пора смириться с судьбой: никаких больше кукурузных хлопьев. Никаких крошек от пирожных. Никаких феромонов (вот это обидно). Но с другой стороны, никакой дезинфекции, никакого пылесоса и толпы под плинтусом. Никакой борной кислоты и ядовитых спреев. Никаких американских бирюков. И, благодарение богу, никаких попыток засунуть член Айры

Фишблатта в женщину, которой Айра боится коснуться.

Моему самообладанию мешал вой из дальнего угла Мотеля. Захотелось поговорить, развеяться.

– Должен тебе сказать, Бисмарк, тебе не захочется выходить наружу вот так, с прилипшей к полу головой. Совсем неэлегантно.

– Чрезвычайно досадно, мистер Размазня Водолаз. Ты вообще чего сюда поперся – думал, тут развеселый притон?

– Веселее некуда – любоваться, как ты тут в клее распластался.

Снаружи кто-то с любопытством поскреб стенку.

– Убирайся, – закричал Бисмарк. – Это ловушка!

Мы с тревогой смотрели на вход. Шаги удалились. Бисмарк спас кому-то жизнь. Этот эпизод меня отрезвил.

– Пару месяцев назад мы были умными. У колонии была цель, – сказал я. – А сегодня? Все разбрелись по двум безнадежным углам: одни в гостиную, другие в Мотель. Что произошло?

Бисмарк помолчал, затем произнес:

– У меня было время подумать, и у меня имеется какой-никакой ответ. В детстве мы смеялись над всеми, кто являлся с книжных полок с очередным планом улучшения биологического вида.

У нас были инстинкты. Мы прекрасно знали, как выжить. Затем ты развил бурную деятельность. Пылесос, замок, провода в розетку, о Тараканьем Мотеле не говоря. Я тебя поддерживал, потому что ты был практичен без всякой идеологии. Я по-прежнему думаю, что, улыбнись нам удача, мы добились бы новой жизни. Ты заставил колонию поверить в будущее, даже когда еды не стало совсем. Но при этом в колонии возникла тонкая организация. Граждане задумались о планах, о будущем, о колонии больше, чем о сиюминутном благополучии. Они привыкли, что ими руководят. Их вера в будущее выросла не из их идей, но из твоих. В ночь после ужина – когда ты, трус, не вернулся, – они растерялись. Они понятия не имели, что делать, – ими командовали много месяцев. Они забыли, как самим о себе позаботиться. Теперь они молятся на каждого, кто им что-нибудь пообещает. Поход в страну молока и меда не более нелеп, чем твои планы. А мы с тобой? Как это объяснить?

Я был потрясен. Исключая ближайших друзей, колония никогда меня не поддерживала. Мне никто не помогал за просто так. Если граждан моя мечта разлагала, я этого не замечал. Трудно поверить, что чуть-чуть работы за «М&М» или парочка американских панцирей способны такое сотворить. Пока я работал, ленивые и эгоистичные граждане в большинстве отсиживались под плинтусом и наблюдали.

Я никогда не играл в спасителя. Я выдвигал стратегию; остальные присоединялись из чистой корысти, если думали, что я прав, и отвергали и поносили меня, если думали, что я не прав. Откуда взялась зависимость или организация?

– Если ты винишь себя, – сказал Бисмарк, – ты неисправимый индивидуалист. Тогда, пожалуйста, отойди подальше – я хочу умереть в атмосфере смирения.

– Я не чувствую за собой ни вины, ни ответственности. Я один пытался изменить нашу судьбу. Не обижайся.

Усиком, единственной свободной конечностью, Бисмарк изобразил аплодисменты, постучав себя по голове.

– Отлично, юноша. Ты подредактировал правду, дабы упокоиться с миром.

– Ублюдок, я помню правду!

Он с усилием засмеялся. В его положении любые эмоции давались с трудом. Он замолчал и скоро уснул.

Я потерял счет времени. Внезапно я вздрогнул от шлепанья и шарканья тапок. Айра и Руфь. Всего в ярде от нас. Так близко и так безопасно – как попасть под артобстрел, зная наверняка, что в тебя не попадут.

Скоро в Мотель просочились запахи. Суматоха разбудила Бисмарка. Он принюхался.

– Надо бы немного жира сбросить. Благодарение господу, что я здесь, не придется есть эти яйца.

Я почуял запах моющего средства и услышал хлюпанье – Руфь мыла посуду.

– Мизинец! – сказал я. – Только что вспомнил. Вот как тебя звали. Ты из этих, которые в кухонной рукавице жили.

– Кто тебе сказал?

– Ты сам и сказал. Давно еще.

– И ты поверил таракану, которого зовут Мизинец?

– По-моему, восхитительное имя. Зачем ты его сменил?

– Спроси Мыльного Барбароссу. И окажи умирающему таракану последнюю услугу – никогда меня так не называй.

Шаги удалились, и Мотель затих. Остальные не шевелились. Умерли? Или спят? Я не мог заснуть. Скоро у меня будет полно времени для сна. Компрессор поблизости включался и выключался безжалостным хронометром.

Айра и Руфь вернулись в кухню лишь на следующее утро. Бисмарк выглядел все хуже. Серые пятна на панцире – признак скорого конца. Он умрет гораздо раньше меня. Я притерпелся к мысли о смерти, поскольку воображал, что мы умрем вместе, перешучиваясь и переругиваясь. Без него меня накроет вселенский ужас.

– Бисмарк! – закричал я. Он проснулся.

– Что? – Слабый, сонно скрипящий голос показался мне пением Карузо.

– Доброе утро.

– Доброе утро? Ты разбудил меня, чтобы пожелать доброго утра? Не дергай меня, раз еще не пора съезжать. Имеет право таракан выспаться?

Он проспал еще несколько часов и проснулся очень серьезным.

– Послушай, ты можешь отсюда выбраться.

– Великолепно. Пошли.

– Не мы. Ты. На свои ноги глянь. Увязли одни кончики. Если постараешься, оставишь их тут.

Я засмеялся.

– А уйду я чем?

– Новыми. После линьки. Ты совсем тупой?

– Линька в моем возрасте? Кто из нас тупой? – Я постучал себя усами по спине. Звук вышел пустой, точно в тыкве.

– Предоставь мертвым погребать своих мертвецов. Я намерен тебя спасти. Ты мне вечно будешь должен. Жалко только, что я не смогу тебе напомнить… Через день, может быть, два, я умру. Съешь меня. Не корчи рожи – по сравнению с тем, что ты обычно ешь, я – шампанское с икрой.

Я дам тебе силы для новой линьки. И тогда, друг мой, ты будешь свободен.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14