Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Агентство «Томпсон и K°»

ModernLib.Net / Исторические приключения / Верн Жюль Габриэль / Агентство «Томпсон и K°» - Чтение (стр. 18)
Автор: Верн Жюль Габриэль
Жанр: Исторические приключения

 

 


      – Браво! Браво! – кричали слушатели, задыхаясь от сдерживаемого смеха.
      – И все это я сделаю, сударь! – продолжал Сондерс, горячась все более и более. – Пока же скажу вам напрямик: нас обокрали, сударь, вот и все!
      Сцена принимала решительно скверный оборот. Против дерзости своего противника, против употребленных им слов Томпсон, понятно, должен был протестовать.
      – Право же, сударь, – сказал он, – это несносно. Так как вы говорите, что должны обратиться к суду, то благоволите подождать, пока он не выскажется, и избавьте меня от сцен вроде настоящей. С самого отъезда я только с вами и имею дело. Если бы вас тут не было, все были бы довольны. Чего вы хотите от меня? Я вас знать не знаю, господин Сондерс!
      – Нет, вы меня прекрасно знаете, – возразил непримиримый пассажир, став против администратора. – Не Сондерсом зовусь я, – сказался коротко.
      – Ба! – произнес Томпсон, удивленно смотря на своего врага.
      – Мое имя, сударь, Бекер, – крикнул он, поднимая свою длинную руку к небу.
      – Бекер!
      – Да, сударь, Бекер, директор агентства путешествий, не имеющего никакого отношения к вашему, чем могу лишь гордиться.
      Ничто не позволяло предвидеть такого неожиданного оборота. Издав возглас удивления, пассажиры смолкли и устремили глаза на Бекера, который ждал в вызывающей позе эффекта своего откровения.
      Это откровение, которое, как ожидал сделавший его, должно было бы уничтожить Томпсона, казалось, напротив, ободрило последнего.
      – Бекер! – повторил он насмешливо. – Все теперь объясняется! И подумать, что я уделял кое-какое внимание вашим непрерывным нареканиям! Да ведь это просто грубый прием конкурента!
      И Томпсон замахал рукой с пренебрежительной беззаботностью. Однако недолго махал он. Бекер – будем отныне называть его настоящим именем – принял действительно свирепую мину, от которой застыло показавшееся на минуту веселое настроение неосторожного администратора.
      – Здесь, – холодно произнес Бекер, – я такой же пассажир, как и другие, и, подобно другим, имею право заявить, что обкраден.
      – Но зачем вы здесь? – раздраженно возразил Томпсон. – Кто заставил вас явиться сюда?
      – Ах да, – отвечал Бекер, – уж не думаете ли вы, что мы спокойно дадим себя разорить? Почему я здесь? Чтобы видеть. И я видел. Я знаю теперь, что скрывается под безрассудными скидками, делаемыми господами вроде вас. Затем я рассчитывал еще на другое удовольствие. Вы, конечно, знаете историю того англичанина, который следовал за укротителем в надежде увидеть, как звери разорвут его?.. Так вот я проделываю то же самое. Томпсон скорчил гримасу.
      – Только в одном разница между англичанином и мной – в том, что я и сам хочу запустить зубы! Если бы я не сдерживался, сударь, – заявил решительно Бекер, – то давно бы уже вызвал вас на ринг.
      Гром рукоплесканий и криков «браво» грянул вокруг двух чемпионов. Возбужденный криками, Бекер принял классическую позу и сделал шаг вперед…
      Томпсон хотел сделать шаг назад, но как было ему пробить человеческую преграду, окружавшую его со всех сторон?
      – Господа! Господа! – тщетно просил он.
      И Бекер, все наступавший, пожалуй, перешел бы от слов к делу… Вдруг пароход сильно встряхнуло и оглушительный свист донесся из машины.
      Все, в том числе и оба противника, остановились, пораженные. К свисту примешались крики отчаяния; из отверстия, ведшего в машинное отделение, поднимался густой пар. Пароход остановился.
      Капитан Пип первый бросился к месту несчастья, намереваясь спуститься в машинное отделение, когда на палубу выскочил кочегар, за ним другой, третий, все, по счастью, здоровые и невредимые.
      Однако недоставало еще одного. Но он показался вскоре, поддерживаемый мистером Бишопом. Несчастный оказался очень пострадавшим от ожогов и издавал стоны страданий.
      Когда мистер Бишоп опустил обожженного кочегара на палубу и выпрямился, то все присутствовавшие увидели, что он тоже получил ожоги груди и лица. Тем не менее он, казалось, не обращал на это внимания и, обернувшись к капитану, ждал, что тот скажет.
      – Что такое случилось? – спросил Пип спокойным голосом.
      – Несчастный случай! Я говорил вам, капитан, что из старого новое не сделаешь. Котел подался, к счастью, в своем основании и погасил топку.
      – Можно починить?
      – Нет, капитан.
      – Хорошо, сударь, – сказал Пип, и пока пассажиры с мистером Флайшипом во главе хлопотали около пострадавших, взошел на вахтенный мостик и скомандовал обыкновенным своим тоном:
      – Отдать грот! Отдать фок! Отдать все паруса! Потом, бросив взгляд на мистера Бишопа и на кочегара, которых в бесчувственном состоянии переносили в каюты, он обернулся к Артемону, которого никакое событие не могло удалить с обычного поста.
      Капитан посмотрел на Артемона, и Артемон посмотрел на капитана. После обмена симпатизирующими взглядами капитан покосился по привычке, принятой им в важных обстоятельствах, и, осмотрительно сплюнув в море, сказал:
      – Клянусь памятью матери, попали мы в перипетию, сударь!

Глава седьмая
По воле ветра

      На другой день в восемь часов утра капитан Пип сошел с вахтенного мостика, где провел ночь, и отправился проведать мистера Бишопа и кочегара. Оба пострадавших чувствовали себя лучше. Успокоившись на этот счет, капитан вошел в свою каюту и ровным почерком записал в корабельный журнал следующее: «11 июня. Снялись в 10 часов утра. Оставили Оротаву на Тенерифе (Канарские острова), направляясь в Лондон (Англия). Свернули с прямого пути согласно инструкциям арматора. Румб на запад. В полдень обогнули мыс Тено. Опознали остров Гаспаре. Направились на юг. В половине второго повернули на юго-запад; оставили остров Гомера с правого борта. В пять часов шли вдоль берега Железного острова. В половине седьмого обогнули мыс Рестинга на Железном острове. Экипаж обедал. В семь часов обед в кают-компании. В восемь часов против порта Наоса котел подался на три дюйма у основания, причем погас огонь. Мистер Бишоп, старший механик, получил ожоги лица, вынося кочегара, лишившегося чувств и получившего тяжелые ожоги. Мистер Бишоп считает порчу котла непоправимой. Травил все паруса, идя под северо-восточным пассатным ветром. В половине девятого повернул на другой галс.
      12 июня. В два часа повернул на другой галс, в четыре часа – тоже. На рассвете увидел Железный остров приблизительно в двадцати милях к северу. Перевязал флаг. Зондировал, но не находил дна. Продолжаем дрейфовать, относимые северо-восточными пассатными ветрами. В девять часов, находясь милях в тридцати от Железного острова, отдался течению. Взял курс на юг к островам Зеленого Мыса».
      Поставив последнюю точку, капитан вытянулся на своей койке и тихо уснул.
      К несчастью, не все пассажиры «Симью» обладали подобной силой духа, позволявшей капитану Пипу передавать в таких кратких и простых выражениях столь зловещие события. Тем не менее все успокоилось благодаря хладнокровию капитана, в которого все инстинктивно верили.
      Однако часть ночи большинство пассажиров провели на спардеке, обсуждая подробности этого происшествия и вероятные его последствия. В этих группах Томпсон, конечно, не был в почете. Ведь он не только бил по карману своих клиентов, но еще подвергал опасности их жизнь. Он с непростительной бессовестностью ради экономии набил ими – слова мистера Бишопа были в этом отношении верны – старый пароход, почти пришедший в негодность и потерпевший аварию к концу путешествия. Теперь легко объяснялись последовательные скидки, которые делались агентством, за которые глупо ухватилось столько простофиль.
      Вот случай, который Бекер мог занести в свою памятную книжку. Несомненно, это доставит ему солидное вознаграждение, если он когда-нибудь сможет обратиться к английским судьям.
      Пока же, правда, эти судьи были далеко и океан, нечувствительный к наиболее обоснованным доводам, окружал со всех сторон пароход, лишенный возможности управляться. Что станется с ними? В какой уголок моря будет заброшено это судно, несомое по воле ветра и течения?
      Однако, когда увидели, как капитан Пип со своего мостика спокойно распоряжался маневрами, когда, развернув все паруса, «Симью» принял прежний ход и взял курс на южный берег острова Железный, исчезнувшего во мраке ночи, все начали успокаиваться. На другой день туристы, несомненно, пристанут в какой-нибудь бухточке у скалы и смогут сесть на один из регулярных почтовых пароходов.
      Мало-помалу спардек опустел. Все были на корме «Симью», когда рулевой пробил полночь.
      На рассвете пассажиры показались на палубе в полном составе. Каково же было их разочарование, когда они увидели верстах в двадцати к северу берег острова Железный.
      Нужно было по крайней мере присутствие капитана Пипа, продолжавшего как ни в чем не бывало свою вечную прогулку по мостику, чтобы вернуть пассажирам немного мужества. Но их опять охватила тоска, когда они увидели, как земля все больше удаляется.
      Всякий спрашивал себя, что бы это значило. Наконец капитан попросил пассажиров собраться в большом зале и выслушать его сообщение.
      В нескольких словах он ясно представил собравшимся положение дел.
      «Симью», машина которого испортилась, мог рассчитывать лишь на свои паруса. Но пароход не особенно приспособлен для такого рода плавания. Он может подставить под ветер только незначительную площадь парусов. Кроме того, форма его подводной части пригодна не для всякого положения. В то время как парусное судно выигрывает при ветре, пароход дрейфует вследствие меньшего выгиба в своем корпусе и продвигается почти столько же вкось, сколько вперед.
      Капитан, хотя и без особой надежды, пытался взять этот ход, единственный, который мог приблизить его к Канарским островам. Всю ночь лавировали, пытаясь идти вперед против пассатных ветров. Однако судно сильно отнесло ветром и течением, которое являлось отраслью Гольфстрима и следовало с севера на юг вдоль восточного берега Африки.
      При таких условиях было бы бессмысленно упорствовать. Лучше было воспользоваться течением и ветром, чтобы возможно скорее достичь какого-нибудь порта.
      Тогда же два пункта представились ему: французские владения в Сенегале и острова Зеленого Мыса. Капитан избрал последние. Расстояние до них было то же самое, и, таким образом, он избегал африканского берега, приближаться к которому боялся на пароходе, располагающем такими слабыми двигательными средствами.
      Впрочем, беспокоиться было нечего. Ветер дул свежий, а в этой области пассатов надо было считать очень вероятным, что он еще продержится. Дело, в общем, шло лишь о затяжке путешествия, но риск его не увеличивался сколько-нибудь.
      Окончив речь, капитан поклонился, поднялся на мостик и, проделав маневры, необходимые для того, чтобы направить судно на новый путь, стал снова спокойно шагать по мостику, сопровождаемый своим неизменным спутником – Артемоном.
      Что касается пассажиров, то они положительно были подавлены. В зале водворилось глубокое молчание.
      Конечно, все это происходило по вине администратора. Никто не сомневался на этот счет. Однако он имел такой несчастный, уничтоженный вид, что ни у кого не хватало духу делать ему упреки. Кем он был теперь, как не потерпевшим крушение, как и другие?
      Вдруг среди глубокого молчания раздался веселый смех. Все подняли головы и с удивлением увидели, что виновником этой веселости был Рожер де Сорг, которого искренне забавляли возникшие неожиданности.
      – Ей-Богу, – сказал он, дружески хлопая по плечу Томпсона, – странные путешествия совершаешь с английскими агентствами! Ехать с Канарских островов на пароходе и пристать к островам Зеленого Мыса на парусном судне – вот так штука!
      И Рожер, заразив своей неудержимой веселостью обеих пассажирок-американок, поднялся с ними на спардек, между тем как в зале языки начинали развязываться. Смех его несколько рассеял подавленное настроение пассажиров, и они стали теперь смотреть на дополнительный переезд уже с более легким сердцем, хотя и не доходили до оптимизма веселого французского офицера.
      Надо признаться, положение вполне оправдывало этот остаток беспокойства. То не была простая прогулка на «Симью». Оставалось пройти расстояние в семьсот двадцать морских миль. При скорости пять узлов в час, сообщаемой пароходу течением и парусами, это расстояние требовало по крайней мере недели плавания. А за неделю чего только не могло произойти в причудливом царстве Нептуна!
      Тем не менее, так как отчаяние нисколько не помогло бы несчастью, покорились судьбе. Мало-помалу пароход принял свой обычный вид, а жизнь-прежнее течение, монотонность которого в известные часы прерывала еда.
      Вопрос о еде получил новое значение. Туристы усердствовали, как это бывает в вагоне железной дороги, больше вследствие безделья, чем аппетита. Томпсон не противился и даже поощрял такое развлечение, в тщетной надежде добиться прощения.
      Это развлечение особенно ценил Пипербом из Роттердама. Не отставая от администратора, он слышал взрыв, слушал сообщение капитана Пипа. Понял ли он, что необходимо было переменить маршрут? Взгляды его, не раз направлявшиеся на компас и на солнце, позволяли предполагать это. Во всяком случае, беспокойство, если только он испытывал его, не отражалось на его аппетите. Он продолжал проявлять себя как большой ценитель кулинарных комбинаций. Еда хотя и подразделялась на breakfast, lunch, tea, dinner (утренний завтрак, завтрак, чай, обед), но он удостаивал их всех одинаково удивительного внимания. Желудок его был положительно бездонный. Рядом с этой пропастью пьяница Джонсон витал, пожалуй, еще в большем блаженстве. Благодаря непрестанным усилиям он наконец дошел до того пункта, когда хмель переходит в болезнь, и держался этого деликатного предела с помощью разных тонких комбинаций. Он отказался от прогулок по спардеку. Только изредка замечали его. Теперь он почти всегда спал, пробуждаясь лишь для того, чтобы выпить необходимое количество и затем опять заснуть. О несчастном случае, превратившем «Симью» в парусное судно, а также о новом направлении, которое оно должно было принять, он решительно ничего не знал. Впрочем, если б и знал, то не испытал бы ни малейшего волнения. Мог ли бы он на суше больше напиваться, чем на этом судне, хорошо снабженном разными спиртными напитками, что сообщало ему восхитительное ощущение, точно он находится в кабаке?
      Но самым счастливым из всех, как всегда, был мистер Абсиртус Блокхед, почтенный бакалейщик, которого природа наделила таким завидным характером. Когда несчастный случай произошел, он только что испытал истинную радость. В первый раз по истечении нескольких дней дочери его и сам он могли садиться в кресла, не издавая крика боли. Все трое радовались приятной перемене, как вдруг свист пара заставил их преждевременно покинуть положение, от которого они уже немного отвыкли.
      Конечно, Блокхед пожалел тогда бедняг, появившихся на палубе, конечно, он испытал кое-какое беспокойство. Но какое-то тщеславное удовлетворение от близости такой большой опасности примешалось вскоре к этому чувству. Другое дело, когда капитан Пип окончательно переменил путь. Мысль о предстоящем посещении Зеленого Мыса повергла мистера Блокхеда в океан гипотез.
      До тех пор по крайней мере он не скупился на советы, чтобы облегчить общее несчастье. Он старался как мог ускорить слишком медленный ход судна. Прежде всего, он подал капитану мысль увеличить парусность, отдав ветру все простыни и салфетки с «Симью». Предложение это не имело никакого успеха, но Блокхед не счел себя побежденным и лично пытался осуществить на практике свою теорию.
      С утра до вечера можно было видеть его сидящим на корме со своей женой, сыном и дочерьми, причем все пятеро терпеливо держали под ветром свои носовые платки, как маленькие паруса. Устав от этого монотонного упражнения, они поднимались и, выровнявшись в линию, дули что было духу в паруса «Симью».
      Если бы Блокхед обладал знаниями Архимеда, то понимал бы, что для успешного действия на какое-нибудь тело надо располагать точкой опоры вне этого тела. Но Блокхед не был Архимедом и не сомневался, что путешествие чувствительно сократится благодаря этим похвальным усилиям, потешавшим его товарищей.
      Вследствие ли раздувания щек или по какой-либо другой причине, но верно то, что на третий день страшная зубная боль заставила Блокхеда прекратить эту вероломную конкуренцию Борею. За каких-нибудь два часа его щеку разнесло поразительным образом и физиономия его приняла самый курьезный вид. Благодаря такому необыкновенному флюсу Блокхед служил потехой на пароходе, и товарищи, лишившись зрелища его опытов мореплавателя, просто переменили развлечение.
      Но как это мисс Мэри и мисс Бесси оказывали содействие своему почтенному отцу? Забывали они, что ли, свой долг? Отказались ли они вырвать Тигга у смерти?
      Да, надо признаться, что они действительно отказались от этого.
      Ах, не без страдания и не без борьбы эти два ангела милосердия оставили миссию, которую на них возлагала любовь к ближнему! К несчастью, им пришлось убедиться, что новая хранительница окончательно взялась за то, чтобы удержать на земле душу, готовую отлететь, Что произошло во время восхождения на Тейд, в котором они не могли принять участия вследствие жестокой поясничной боли?
      Мисс Мэри и мисс Бесси не знали, но они могли заметить результаты этой прогулки. С той поры мисс Маргарет Хамильтон решительно завладела Тиггом, и обе любезные сестры должны были считать себя побежденными.
      Тем не менее они не переставали интересоваться несчастным, которому раньше уделяли столько внимания, и предвещали, что Тигг, лишенный их помощи, станет жертвой самых жестоких событий.
      – Увидишь, дорогая моя, – говорила мисс Мэри с мрачным видом, – приключится с ним беда!
      – Он покончит с собой, – отвечала мисс Бесси с содроганием.
      Осуществление этого мрачного предсказания не казалось по меньшей мере близким. Покуда Тигг, принятый семьей Хамильтон, проявлял самую постыдную неблагодарность в отношении своих двух ангелов-хранителей, и мисс Маргарет Хамильтон, по-видимому, не особенно досадовала на слабость своей памяти.
      Отец ее был не так доволен. Кое-чего недоставало для равновесия в его жизни. С тех пор как «Симью» совершенно уклонился от программы путешествия, уже невозможны были никакие придирки, и это положение было в тягость любезному баронету.
      Тщетно открылся он в этом Бекеру. Последний сжег свои корабли и не мог ни в чем помочь ему. Оба заговорщика принуждены были отложить свое прежнее злопамятство до дня еще далекого, когда, вернувшись в Лондон, они смогут начать процессы, для которых, без всякого сомнения, найдут многочисленных союзников между пассажирами, так сильно обиженными.
      Пока же время текло и покорность постепенно уступала место мрачной пришибленности. По мере того как переезд продолжался, беспокойство понемногу возрождалось.
      Однако на пароходе не было недостатка в счастливых натурах, мужественной веселости которых ничто не могло сломить, а равно в закаленных характерах, которые не могла потрясти никакая опасность. Не принадлежали ли Рожер и Долли к первым? Нельзя ли было отнести Алису и Робера ко вторым?
      Но и на них, казалось, свалилась какая-то глухая печаль. Между Алисой и Робером с каждым днем возрастало недоразумение, не обещавшее рассеяться, потому что они не желали объясниться. Робер, сдерживаемый чрезмерной гордостью, ничего не сделал, чтобы исчерпать вопрос, задетый на вершине Тейда; Алиса же, думая, что достаточно сказала, не желала говорить больше. Оба полагали, что плохо поняли друг друга, и из самолюбия запирались в тягостном и безвыходном положении.
      Их душевное состояние отзывалось на их отношениях; Робер, нарочно толкуя буквально сделанные ею упреки, редко покидал ее. Зато он избегал оставаться с ней наедине; если же Рожер удалялся, то и он немедленно делал то же самое, и Алиса не удерживала его.
      Рожер видел эту холодность и страдал от нее, несмотря на любовь, которая изо дня в день все больше расцветала, и его природная веселость омрачалась.
      Эти четыре лица, из которых каждое на свой лад должно было бы оказывать другим нравственную поддержку, были, наоборот, самыми несчастными из всех.
      Впрочем, не совсем. Первенство в этом отношении принадлежало Томпсону. Как ни был он беспечен, однако серьезность положения заставила и его задуматься о последствиях. Сколько времени задержится пароход у островов Зеленого Мыса? Сколько времени потребуется для починки этой проклятой машины? В течение этой непредвиденной остановки на нем будет лежать обязанность кормить, содержать пассажиров и экипаж – в общем, около ста человек. Это было несчастьем, крушением его надежд – громадная потеря вместо ожидавшейся прибыли.
      И все это – помимо процессов, которые его ожидают по возвращении. Тут уже не какая-нибудь выходка Бекера. Этот несчастный случай, подвергавший опасности жизнь его пассажиров, это запоздание, затрагивавшее их интересы, – все это даст его врагам солидное оружие против него. Томпсон видел уже, как перед ним проносится призрак банкротства…
      Между тем, если ничего нельзя было попытаться сделать против свершившихся фактов, то не мог ли он, замаслив своих пассажиров, избежать по крайней мере некоторых из страшных нареканий?
      Но надежда его разбивалась о печальное настроение туристов. Эти недовольные обратятся в возмущенных, когда очутятся на земле. Тщетно пробовал Томпсон все, чтобы разогнать их морщины. Он пригласил Робера прочесть лекцию. Никто не пришел. Он устроил настоящий бал, с пирожными и шампанским. Пианино оказалось расстроенным, и бурный спор завязался между желавшими спать и желавшими танцевать.
      Томпсон отказался от этого, а тут еще новое испытание окончательно пришибло его.
      «Симью», который, покинув Тенерифе, должен был направиться в Лондон на парах, а не на острова Зеленого Мыса на парусах, взял съестных припасов всего на неделю, и Томпсон был охвачен страшным отчаянием, когда 17 июня в десять часов утра мистер Ростбиф пришел объявить ему, что если режим не будет изменен, то назавтра на пароходе не останется ни куска хлеба.

Глава восьмая
«Симью» гаснет как лампа

      То было серьезное осложнение для пассажиров и моряков, которых уже можно было величать «потерпевшими крушение».
      Что станется с ними, если переезд затянется? Не придется ли повторить историю плота с «Медузы» – питаться приносимыми в жертву товарищами?
      Собственно, эта гипотеза не была недопустима. Хотя бы по жадным взглядам, следившим порой за огромным Пипербомом, было очевидно, что такая мысль уже зарождалась не в одном мозгу.
      Злополучный голландец! Быть съеденным, конечно, очень неприятно! Но насколько еще неприятнее, если не знаешь за что!
      Пипербом все-таки должен был отдавать себе кое-какой отчет в положении вещей. В маленьких глазах, выступавших из лунного диска его лица, пробегали вспышки беспокойства, когда ему приходилось оставлять стол, внезапно ставший менее обильным.
      Товарищи его, более осведомленные, все-таки с не меньшей трудностью переносили новый режим воздержания.
      Когда капитан Пип, извещенный Томпсоном о критическом положении, передал пассажирам неприятную новость, в ответ на его сообщение раздался хор восклицаний возмущения и отчаянья.
      В немногих точных и спокойных словах капитан пытался успокоить испуганное общество. Положение было ясно. Припасов оставалось на один день. Но что же! Вместо одного сытного обеда приготовят четыре, которые будут менее обильны, вот и все, и так протянут до вечера 18 июня. До тех пор они, наверное, увидят землю и даже, вероятно, высадятся на берег.
      Энергия командира сообщила некоторое мужество пассажирам. Решили вооружиться терпением. Но как грустны были все лица! Как угрюмы были все эти туристы, еще недавно отправлявшиеся в дорогу в таких блестящих условиях!
      Один лишь Бекер испытывал полное удовлетворение. С бесконечным наслаждением видел он, как агентство Томпсона с каждым днем все больше запутывалось. Морить людей голодом! Это просто восхитительно! Если бы еще один или два пассажира умерли, счастье его было бы полное. Но если бы даже дело и не дошло до этого, то противник его был бы окончательно повален, и сухим жестом, прерывавшим частые и безмолвные монологи, он вычеркивал Томпсона из списка английских агентов экономических путешествий.
      Что касается риска, которому он лично подвергался, то это, казалось, не беспокоило Бекера: он был слишком поглощен мыслями о несчастьях своего противника и о выгодах, которые доставит крах агентства Томпсона для компании Бекера.
      День 17 июня прошел при новом режиме. Впрочем, режим этот не казался особенно жестоким. Но полуголодный желудок влияет на душевное состояние, и недовольство продолжало расти между пассажирами.
      Следующий день начался плачевно. Не разговаривали, избегали друг друга, вся жизнь сосредоточивалась в глазах, направленных на юг, где не виднелось, однако, никакой земли.
      За завтраком съеден был последний кусок хлеба. Если к вечеру земля не покажется, то положение станет действительно очень опасным.
      В течение этого дня подвернулось развлечение, способное прервать общую тоску, и развлечение это, может быть несколько жестокое, устроил, как всегда, мистер Блокхед.
      Несчастному бакалейщику положительно не везло. Когда последняя провизия уже была на исходе, он не мог даже воспользоваться ей. Необходимый для этого инструмент сломался в его руке или, вернее, во рту его.
      Флюс, которым окончилась эта затея, не проходил у Блокхеда. Напротив, он увеличивался с каждым днем, пока не принял положительно феноменальных размеров.
      Блокхед не выдержал страданий. Он отыскал Томпсона, и тоном, которому боль придавала раздражительность, потребовал у него помощи. Разве администратор не должен был иметь врача на пароходе?
      Томпсон печально смотрел на нового врага своего покоя. И этот человек теперь против него! Какой еще удар готовит ему будущее?
      Однако страдания Блокхеда были столь очевидны, что Томпсон по крайней мере захотел попытаться облегчить их. Ведь для того, чтобы вырвать зуб, нет надобности непременно быть доктором. Для этого дела годится всякий, умеющий владеть щипцами или даже, в случае надобности, клещами. А разве не имелась на пароходе целая категория людей, привычных к этим инструментам? И Томпсон по доброте душевной повел больного в помещение машинистов, ничего теперь не делавших.
      Один из них, не колеблясь, тотчас же вызвался сделать операцию. Это был здоровенный парень, краснолицый, рыжеволосый, геркулесовой ширины в плечах. Не было сомнения, что у него хватит силы, чтобы освободить Блокхеда от больного зуба.
      Но одно дело – гайка, другое – зуб. Импровизированный лекарь испытал это. Вооружившись громадными кузнечными клещами, он должен был дергать три раза среди оглушительного воя пациента, который сидел на палубе, на солнцепеке, и которого крепко держали два парня, потешавшиеся в душе.
      Корчи и извивания несчастного бакалейщика при других обстоятельствах не преминули бы вызвать смех со стороны его немилосердных спутников. Так уж создан человек. Чувство смешного у него более острое, чем чувство жалости. Смех вырывается прежде, чем пробуждается сострадание. Но в данном случае мистер Блокхед мог быть потешным сколько угодно. Лишь несколько подавленных улыбок следовали за ним, когда, наконец избавившись от зуба, он побежал в каюту, держась за щеку обеими руками.
      Несмотря на боль, его способность восхищаться всем необычайным не совсем пропала. Быть оперированным машинистом с помощью кузнечных клещей на пароходе с испортившейся машиной – это совсем не банальная вещь.
      Теперь, когда приключение кончилось, мистер Блокхед совсем не сердился на лекаря, потому что чувствовал себя героем. У него хватило даже мужества потребовать назад свой зуб. Позже он должен был служить вещественным воспоминанием его необыкновенного путешествия. Зуб этот, большой коренной, тотчас был ему передан, и Блокхед, посмотрев на него с волнением, бережно сунул его в карман.
      – Он его сохранит как вещественное доказательство против вас, – мягко заметил Бекер Томпсону, сопровождавшему на корму своего пассажира.
      Отныне Блокхед мог уже жевать. К несчастью, было слишком поздно: на «Симью» нечего было есть.
      В конце этого памятного дня, обшарив самые скрытые углы, с трудом удалось отыскать кое-какие остатки провизии, крохи, благодаря которым пассажиры могли немного подкрепиться. Но это было в последний раз. Пароход был осмотрен сверху донизу, обыскан, очищен, и если бы земля не показалась в непродолжительном времени, то ничто не могло бы спасти от ужасов голода туристов и экипаж.
      Какие взгляды устремляли они поэтому на горизонт!
      Однако тщетно обозревали они его! Солнце, садясь 18-го числа, продолжало перерезывать правильную окружность, не прерываемую никаким твердым профилем.
      Однако «Симью», вероятно, находился уже недалеко от островов Зеленого Мыса. Нельзя было допустить, чтобы капитан Пип ошибся. Дело, значит, шло лишь об опоздании.
      Но судьба решила иначе. К довершению несчастья ветер к вечеру смягчился и не переставал ослабевать с каждым часом. Около полуночи водворился полный штиль. Пароход, не будучи более в состоянии управляться, мог достигнуть земли, только отдавшись относившему его течению.
      В области пассатов перемены в направлении ветра довольно редки. Между тем, продвигаясь на юг, «Симью» заметно приближался к пункту, где бриз перестает быть таким постоянным. Правду говоря, немного недоставало до этого предела; но у островов Зеленого Мыса близость континента меняет режим пассатных ветров. Немного к юго-востоку от архипелага они окончательно прекращаются, хотя продолжают дуть на той же широте посреди океана. В этой области они дуют с известной регулярностью только с октября по май. В декабре и в январе – восточные ветры, жгучее дыхание которых сушит и пожирает. Июнь, июль и август – сезон дождей, а надо было считать счастьем, что «Симью» до сих пор сохранил свою палубу сухой.
      При этой новой неприятности, которую судьба ему посылала, Томпсон готов был рвать на себе волосы. Что касается капитана Пипа, то больно хитер был бы тот, кто узнал бы его мнение. Слегка нахмурив брови, он дал Артемону понять, что огорчен встретившейся помехой.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24