Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Истребители (№2) - Над Курской дугой

ModernLib.Net / Военная проза / Ворожейкин Арсений Васильевич / Над Курской дугой - Чтение (стр. 10)
Автор: Ворожейкин Арсений Васильевич
Жанры: Военная проза,
История
Серия: Истребители

 

 


Многим моим однополчанам не нравилось летать со штурмовиками. Вероятно, сказывалась наступательная природа истребителей, привыкших самостоятельно искать и уничтожать врага. Давало себя знать и другое: при сопровождении «ильюшиных» приходится много летать над территорией противника, а это требует выдержки, внутреннего напряжения и спокойствия, чего не всегда хватает молодым летчикам.

— Подождите хорохориться! — улыбается рассудительный капитан Рогачев. — Придется еще вдоволь налетаться на всякие задания.

И предсказание его сбылось. На другой день полк послали на прикрытие наземных войск. Немецкая авиация, стараясь сдержать наш наступательный порыв, с рассвета перешла к активным действиям. С новой силой вспыхнули воздушные бои.

Прежде чем подать команду «По самолетам!», оглядываю каждого летчика и убеждаюсь в том, что все они готовы выполнить задание.

Мой ведомый, лейтенант Дмитрий Аннин, исполнительный, степенный и вдумчивый человек. В воздухе, где порой действия опережают мысли, он бывает медлителен, но это восполняется другими его качествами, и в особенности смелостью. Смелость может проявляться по-разному. У одних она холодно-расчетливая, у других — необузданно-отчаянная, у третьих — наивная. Поэтому особенности характера летчика нельзя не учитывать. Порой они определяют построение боевого порядка группы, атаку и успех боя. А уж в подборе пар тем более. Летчики в паре всегда должны быть близкими друзьями и дополнять друг друга — слабость одного компенсируется умением другого. Такой подбор расширяет и усиливает боевые возможности каждого и пары в целом.

Ошибка Александра Выборнова, которому было приказано прикрывать атакующих, а он «забыл» об этом и сам кинулся на противника, подсказала нам, что главной чертой ведомого должна быть исполнительность и зоркость. Дмитрий Аннин, пожалуй, больше, чем многие другие летчики, обладал этой чертой, поэтому, приняв третью эскадрилью, я предложил ему летать со мной ведомым. Он охотно согласился.

Вторая пара — Алексей Карнаухов и Сергей Лазарев. Карнаухов осторожный, даже излишне осторожный, всегда расчетливый. Ведомым у него Сергей. Как летчик он еще не созрел, горяч и суетлив, часто допускает ошибки. Летая с осторожным ведущим, стал более вдумчив, расчетлив и постепенно изживает залихватскую резвость. Сегодня утром он явился на полеты прямо из села с вечеринки. Парторг эскадрильи старший лейтенант Георгий Васильевич Скрябин, сам бывший летчик, понимал, что значит управлять самолетом без отдыха, и предложил отстранить Лазарева от полетов, дать ему выспаться. Летчик капризно, с развязностью ухаря-вояки, которому все нипочем, выразил недовольство:

— Что я, маленький и не знаю, что делать?

Пришлось сделать ему внушение.

Восемнадцатилетним юношей в самом начале войны окончил Лазарев летное училище. Тогда даже и для хорошо подготовленных летчиков не хватало самолетов. Он долгое время находился в тылу без дела, но рвался на фронт, мечтал померяться силами с врагом.

Вот и сейчас упрашивает взять его на задание, доказывает, что успел уже отдохнуть.

Меня, терзают сомнения, подумываю об отстранении его от полетов. Но бравый вид летчика и рвение берут верх над сомнениями.

Иван Моря, проявляя буйное нетерпение, переминается с ноги на ногу. Рядом с ним — ведомый Емельян Чернышев, тоже человек с богатырской комплекцией, спокойный и уравновешенный. Емельян, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, обладает быстрой сообразительностью и светлой головой. Тесная дружба помогает летчикам хорошо понимать друг друга в воздухе. Случается, без единого слова, без заметного движения самолета они согласуют маневр и даже замысел боя. Это делает пару стремительной и расчетливо-дерзкой. Им чаще других поручается ведение боя с вражескими «мессерами» и «фоккерами».

Сомнений нет Каждый готов к полету. И все же спрашиваю:

— Все ясно?

Молчание. Потом нестройные ответы.

Это не какая-то формальность или традиция, а внутренняя потребность начальника и подчиненных убедиться в понимании друг друга.

Смотрю на часы. До вылета еще десять минут. Предлагаю: не торопясь, спокойно всем сесть в кабины, но запускать моторы только по моей команде.

Летчики расходятся по самолетам.

На земле не может быть покоя,

Пока сердце рвется в облака… 

— запел Моря, вразвалочку направляясь к своему «яку».

— После войны, Иван, иди в Большой театр, — подшутил Карнаухов. — Михайлов состарится, займешь его место.

Богатырь расплылся в доброй улыбке.


4

Шестерка вырулила из рощи и приготовилась к вылету. Командир полка тревожным голосом передал по радио:

— Отставить взлет! Стоять всем на месте!

Это вызвало недоброе предчувствие. Случилось что-то непредвиденное, но об этом никто не спрашивает: майор Василяка зря не задержит вылет. Стараясь отгадать причину задержки, молча обшариваем глазами землю и небо. На аэродроме все замерло. Люди, укрывшись в роще, наблюдали за горизонтом. Ах, вон оно что… В глубине бесконечной синевы показалась длинная полоска, похожая на большую белую указку. Тонкий конец ее был темный, хвостовая часть заметно блекла и совсем растворялась в небе. На большой высоте шел немецкий разведчик, оставляя позади белый след. Значит, аэродром теперь известен противнику, разведчик наверняка обнаружил его. Василяка, чтобы окончательно не раскрыть наше базирование, решил задержать вылет.

Все внимание приковано к разведчику: ведь он может сбросить несколько бомб. Знаю, что теперь все равно их отнесет в сторону от аэродрома, и все же (чем черт не шутит!) смотрю с опасением на противную букашку, чертящую по небу белоснежную полосу.

Но вот разведчик скрылся, и мы в воздухе.

Впереди показалась Томаровка. Здесь вчера врагу был нанесен главный удар смежными крыльями Воронежского и Степного фронтов с целью рассечения основной фашистской группировки и последующего разгрома ее по частям. Теперь в образовавшийся прорыв хлынули две танковые армии на Богодухов — Валки. Наша задача — прикрыть танки от немецкой авиации.

Успех истребителей прикрытия сейчас только в нападении. Для этого нужна высота, дающая при хорошей осмотрительности и скорость, и свободу маневра, и выбор момента для атаки. Иначе говоря, кто на высоте, тот хозяин положения.

Высота у нас есть. На этот раз забрались значительно выше, чем обычно летают гитлеровцы. Войска наступают, и мы полны решимости отразить любой налет вражеской авиации. Все учтено при организации боя. Только бы вовремя обнаружить неприятеля!

Под нами проплыла Томаровка. Село на картах обведено синим карандашом. Там еще фашисты. Но наши танки, устремившиеся на юг и юго-запад, уже обошли Томаровку. Они сейчас громят вражеские тылы. Из этого района 5 июля противник прорывался на Обоянь. Здесь немцы бросали в бой до ста танков и до трех — пяти тысяч пехоты на каждый километр фронта. Одиннадцать суток танки безуспешно долбили наши позиции и, потеряв немало машин, отступили. Теперь же советские войска за один день прорвали немецкую оборону на всю ее глубину.

Ниже нас — десяток «яков». Мы и прибыли им на смену. Связываюсь с наземным командным пунктом управления авиацией, который далеко отстал от наступающих войск. С КП сообщают: «В воздухе спокойно, десятке идти домой, а вам зорче следить за небом».

Видимость отличная. Вчерашний вал дыма и огня рассеялся, оголив поле боя. Сверху оно теперь кажется сплошь усыпанным темными букашками, которые ползут по земле, оставляя за собой серые пушистые хвосты, изредка выбрасывая вперед языки пламени. Это наступают наши танки, поднимая гусеницами пыль и стрелян на ходу. Колоннами и россыпью продвигается пехота. В движении много разных машин. Глядя на массу войск, вышедших из своих укрытий, грозную и могучую на земле, невольно думаешь, как она беспомощна и уязвима с воздуха. От нас сейчас во многом зависит успех наступления. Ведь несколько прорвавшихся немецких бомбардировщиков могут вызвать тысячи человеческих жертв и уничтожить немало боевой техники.

Глаза цепляются за какие-то плывущие в лучах солнца точки. Издали они плохо различимы. А солнце так ярко и беспощадно ослепляет! Раскаленный диск загораживаю рукой, он велик, и брызги лучей срываются с краев ладони. Точки приближаются, явственно вырисовываются силуэты самолетов.

Летим навстречу. Строй неизвестных машин не похож на наш: летят не парами, а в одиночку, беспорядочно, широко расплывшись в пространстве. Должно быть, «мессеры». Да, так и есть. Сообщаю на землю.

— Вас поняли, — получаю ответ с земли.

Фашистские самолеты ниже. Нужно немедленно атаковать. А зачем? Ведь это истребители. Они, видимо, прокладывают путь своим бомбардировщикам. Избежать с ними боя, обязательно избежать!

Стараясь не выдать себя, держу немцев на пределе видимости. А солнце? Оно сзади гитлеровцев, прячет их в своих лучах, а от нас, словно нарочно, отошло, чтобы мы выделялись на фоне чистой синевы.

Истребители противника круто полезли кверху: значит, обнаружили нас. Не теряя их из виду, мы тоже набираем высоту. Но что это такое? Находясь ниже нас, вражеские летчики все же идут на сближение, подставляя под удар свои машины. Может, ничего не видят? При таком удобном моменте трудно сдержать себя, чтобы не вступить в бой. Противник метрах в 500 проходит под нами.

— Чего не атакуем? — спрашивает кто-то.

— Молчи! — резко говорю ему, замечая, как с той стороны, откуда пришли «мессершмитты», плывут у самой земли стайки самолетов. «Может, это наши штурмовики возвращаются с задания?» — думаю я, но тут же отбрасываю эту мысль. Это «юнкерсы». Теперь ясно, почему немецкие истребители, не имея тактического преимущества, хотят схватки: пытаются отвлечь от своих бомбардировщиков и дать им возможность обрушить смертоносный груз на наши войска. Не выйдет!

Созревает план боя. По замыслу он почти ничем не отличается от того, который был определен еще перед вылетом. Моря с Чернышевым, находясь выше, нападают на истребителей, связывают их боем, а мы четверкой громим «юнкерсов».

Два наших истребителя против восьми. Успех при этом зависит только от согласованности и стремительности действий каждого летчика. Однако сил маловато. Сомнение вкрадывается в душу. Смогут ли Моря и Чернышев приковать к себе всех «мессеров»? Не нападет ли четверка на нас, а другая останется с Моря? Не лучше ли атаковать сначала истребителей противника, а потом бомбардировщиков? А если потом от «мессеров» нельзя будет оторваться? «Юнкерсы» сбросят бомбы на танки. Нет, этого допустить нельзя.

Решение принято.

— Моря, захлестни всех «мессов», а мы расправимся с «юнкерсами», — передаю по радио и со звеном ныряю к земле. Проскочив через заслоны немецких истребителей, мы оказались под ними. Теперь, потеряв высоту, сами оказались в невыгодном положении. Противник может воспользоваться моментом и с высоты перейдет в атаку. Но «мессеры», то ли не поняли нашей ошибки, то ли растерялись от дерзости Моря и Чернышева — остались наверху.

Бомбардировщики летят небольшими группами, надвигаясь широкой волной, как бы собираясь сеять бомбы по всей полосе движения наших танков. Такого боевого порядка еще не приходилось встречать. Идем с Анниным в атаку на правый фланг грозной волны, Карнаухов с Лазаревым — на левый. Вглядываюсь, не летят ли с «юнкерсами» истребители. Как будто не видно.

Выбираю для нападения самую большую группу, идущую плотным клином десятки. Мой «як» на пикировании набрал очень большую скорость. Зачем она сейчас? Только усложнит атаку по тихоходным «юнкерсам». Теперь отчетливо видно: бомбардировщиков очень много, трудно сосчитать. А нас — четверка Это не пугает: Ю-87 против «яков» все равно что кролик перед удавом, только нужно уметь точно бить. Но какая досада: два «мессершмитта» показались сзади и ниже. Еще пару замечаю на фланге, куда полетел Карнаухов.

План боя рушится. Атаковать Ю-87, не прогнав истребителей, невозможно. Заставить наших ведомых Аннина и Лазарева связать их боем тоже опасно: уж очень мы все близко подошли к врагу. А зачем высота и скорость? Они дают возможность мгновенно произвести любой маневр.

Атаковать сначала немецких истребителей непосредственного сопровождения? Потеряешь время, а восьмерка «мессов» опомнится и может накрыть нас. Тогда не выполним задачу. Однако и другого выхода нет. Дорога каждая секунда. Зная, что при атаках с высоты «мессершмитты», защищаясь, бросают своих бомбардировщиков и уходят, передаю Карнаухову:

— Алексей! Бей сначала истребителей.

Пара «мессеров», на которую я пошел с Анниным, замечает нас, полупереворотом проваливается вниз и, прижимаясь к земле, уходит в свою сторону, не приняв боя. На одну-две минуты путь к бомбардировщикам открыт. За это время нужно успеть разбить основную силу «юнкерсов».

Пользуясь большой скоростью, направляю свой «як» снизу под строй девятки. А что делается с восьмеркой истребителей? Взгляд вверх. Там, полосуя небо огненными нитями, в полном разгаре кипит акробатика воздушного боя. Аннин, как часовой, стережет меня. Карнаухов с Лазаревым, прогнав истребителей, уже напали на «юнкерсов». Все идет хорошо!

Сближаюсь, но, кажется, медленно. Уменьшаю газ. «Як» застывает метров на пятьдесят сзади и ниже правого заднего «лапотника». Немцы, конечно, меня не видят. Близость врага и черная фашистская свастика под крыльями заставляют действовать с той беспощадностью, которая придает спокойствие. Опасаясь осколков от «юнкерса», чуть отхожу в сторону. Наши скорости уравнены. Целюсь. На какое-то мгновение все пять чувств слились воедино. Глаза! Кажется, только они дирижируют сейчас всеми моими движениями. Для меня сейчас самое важное — совместить глазом серебристый крестик прицела и центр живота массивной туши бомбардировщика. Мысленно представляю, как первой же огненной стрелой пробью кабину летчика и мотор.

Огонь! И бомбардировщик неуклюже опускает нос. Не отворачиваясь, беру в прицел второго.

Еще удар!.. Из «юнкерса» вырвались клубы густого черного дыма. Машина, вспыхнув, камнем рухнула на землю.

Две очереди — два самолета. Таких ударов я могу нанести еще семь-восемь, а то и больше. Этого достаточно, чтобы уничтожить всю группу Только бы Аннин предупредил о приближении истребителей. Оглядываться или запрашивать по радио о воздушной обстановке не хочется: жаль терять удачную позицию. Надеясь, что Аннин не уйдет с поста и не прозевает «мессеров».

Продолжаю уверенно атаковать бомбардировщиков, и вот запылал третий «юнкерс». Подхожу к четвертому. И тут вся группа самолетов, точно горох, рассыпалась, в беспорядке сея бомбы, очевидно, на свои же войска. Двое «лапотников», задрав головы, упорно ползут на меня, готовые таранить мой «як». Уступаю им дорогу, чтобы снова выбрать удобный момент для атаки.

Одни бомбардировщики, защищаясь, создали оборонительный круг, другие, прижимаясь к земле, стали уходить. И только пятерка «юнкерсов» летела, как на параде, прежним курсом. Аннин совсем близко подошел к ним.

— Атаковать пятерку! — передаю ему.

— Понятно! — отвечает он.

Горит еще один вражеский самолет. Второй Ю-87, подбитый Анниным, шарахается, разгоняя свой же строй.

Бомбардировщики разгромлены. На подходе их больше нет. Задача выполнена.

Что же стало с нашей группой? Там, где только что вела бой пара Карнаухова, висят два парашютиста и, поднимаясь свечой, горит «як». Вокруг него вертится тройка «мессершмиттов». Второго нашего истребителя не видно. Неужели тоже сбили?

Но какой бы теперь уже ни был результат боя, победа за нами. И тем больнее видеть гибель товарищей. Гнетущее чувство закрадывается в душу.

Над нами высоко-высоко, еле видно клубится рой самолетов. Среди них замечаю только одного «яка». Набирая высоту, спешим на помощь. «Яки» кажутся сейчас совсем тихоходными, хотя моторы работают на пределе.

В воздушном бою победа достигается целеустремленным взрывом энергии небольшой группы людей. И вот мы достигли ее, и каждый из нас снова собрал свою волю в комок, готовый к смертельной схватке. Плохо лишь одно: мы разбросаны в пространстве, а при этом взаимодействовать очень трудно. Враг в таких случаях кажется сильнее, чем есть на самом деле.

Но не отступать же после такой удачи?! Надо немедленно собраться и общими силами ударить по врагу. Летчику, дерущемуся на высоте, кричу:

— «Як»! «Як»! Снижайся! Мы ниже тебя.

— «Мессеры!», «Мессеры!..» — тут же раздался тревожный голос в наушниках.

Взглянул на Дмитрия Аннина. Два «мессера» кинулись на него, яростно поливая огнем. Аннин, выходя из-под внезапной атаки, резко крутит свой самолет. Я за ним.

Сверху, со стороны солнца, сваливается еще пара немецких истребителей. Дело плохо: у противника высота. Прозевали! Принимаем испытанный оборонительный маневр «ножницы» и, защищая друг друга, стараемся оторваться от врага.

Вдруг Аннин чуть слышно, с паузами передает:

— Больше не могу, ранен… ослаб… самолет подбит.

— Дима, скорее иди домой, дружище! Не можешь тянуть — садись.

Всю четверку «мессершмиттов» привлекаю на себя. Аннин, пользуясь этим, вырывается из клубка боя и уходит, оставляя за собой струйки серебристой пыли. Очевидно, у него пробит бензиновый бак, и горючее выбрасывает наружу. Гитлеровцы, поняв, что он сбит, не стали преследовать.

Чувство одиночества словно отяжелило мой самолет, мысли, тело. Тоскливо стало на душе. Маневр как-то сразу затруднился. «Удастся ли вырваться!» — тревожная мысль встряхнула силы, нервы, сбила оцепенение. Возвратилась уверенность, а с ней легкость всех движений. «Як» снова стал пушинкой.

Делаю глубокий вираж, зорко всматриваясь в обложившие меня «мессершмитты». Те словно не замечают меня. Что это значит?

Снова настороженно делаю полный вираж, только в другую сторону. Один немец уходит вниз, под меня, другой, с какими-то разноцветными росписями на фюзеляже и с черным носом, — вверх, двое крутятся по сторонам.

Не оставалось сомнения — четверка опытных пиратов будет действовать согласованно и осторожно.

Подумав, решаю снизиться, чтобы ограничить врагу свободу маневра по высотам. Правда, это потребует и от меня аккуратности в пилотировании. Но я ведь один, мне это сделать легче, чем четырем «мессершмиттам».

Судя по всему, черноносый истребитель — главная опасность. С него не спускать глаз.

Едва все эти соображения промелькнули в сознании, а рука уже убрала обороты мотора, машина вошла в глубокую спираль. Враг пока выжидает. И как только у самой земли я резко выхватил самолет из спирали, два «мессершмитта» с разных направлений атаковали меня. Двумя бросками из стороны в сторону уклоняюсь от прицельного огня. Оба истребителя отходят в сторону и летят на параллельных курсах, демонстрируя подготовку к новому нападению. Зачем? Третий «мессершмитт», тоже не сумевший атаковать, на большой скорости проносится надо мной и выскакивает вперед, подставляя хвост, как бы говоря: «На, стреляй!» Явная приманка, знакомая еще по Халхин-Голу.

Понимаю, почему пара так демонстративно летит по сторонам: тоже отвлекает, чтобы я не заметил, откуда готовится решительная атака.

Все мое внимание приковано к четвертому самолету. Он сзади и выше меня, в лучах солнца, и по-прежнему выжидает. А что, если пойти на приманку и показать себя черноносому неопытным юнцом, а потом развернуться и заставить драться на вираже?

Гонюсь за приманкой. Черноносый камнем падает на меня. Из-за солнца я ошибся в определении расстояния, и немец на большой скорости сразу очутился так близко, что мой маневр оказался бы явно непригодным для решительного нападения. Сейчас им можно воспользоваться только для выхода из-под удара.

Атакующий прицеливается. Большая скорость, развитая на пикировании, мешает ему взять на мушку мой «як». А что, если воспользоваться этим и продолжить разыгрывать «слабачка»? Враг будет введен в заблуждение, станет действовать менее осторожно. Тогда пусть сближается, важно не дать ему прицелиться. В критический момент он обязательно отвернет и, имея большую скорость, проскочит мимо меня. На этом его и можно будет подловить. Атака должна быть короткой, огонь — навскидку.

«Мессеры» полностью предоставили меня во власть своего вожака, и, летя по прямой с повернутой назад головой, я впился глазами в черноносого истребителя. О пилотировании ничего не думаю. Все внимание — на врага. Диск бешено вращающегося винта «мессера» блестит на солнце двумя горизонтальными линиями, похожими на шевелящиеся усы. Надвигаясь, они словно вынюхивают что-то… В эти секунды все движения противника лучше, пожалуй, чувствую, чем свои. Да иначе и нельзя: ведь стоит невпопад шелохнуть самолет — и я пропал. Вот летчик берет меня в прицел, я уклоняюсь, создавая боковое скольжение. Это вводит врага в заблуждение, он думает, что я, погнавшись за проскочившим вперед истребителем, ничего не вижу сзади.

Мгновение решит успех короткой схватки. Но это мгновение, когда тебе в затылок наводят пушки и пулеметы, кажется вечностью. В жилах стынет кровь, и секунды тянутся медленно. Только бы не прозевать, когда враг начнет отворот, на этом я его и поймаю.

Фашист, не понимая, в чем дело, безуспешно ловит меня в прицел. Он так быстро сближается со мной, что вот-вот врежется. На миг становится жутко: а вдруг, увлекшись, действительно таранит? Нет, он не стреляет — значит, действует хладнокровно, а такой не допустит столкновения. На всякий случай я готов отскочить от таранного удара. Из-за ошибки врага нельзя погибать, лучше ему предоставить такую возможность. От нетерпения рождается мысль: «Убрать газ, и „мессершмитт“ сразу обгонит меня. Но тогда потеряю нужную скорость и дам понять противнику, что вижу его, он уйдет резкой горкой».

Черноносый, видимо, не желая пугать меня стрельбой и убежденный в том, что я не вижу его, отваливает вправо, чтобы снова повторить атаку. Его машина с желтым, как у змеи, брюхом хорошо выделяется на голубом фоне.

Сколько пришлось ждать этого мгновения! Резкий доворот. Враг вчеканился в прицел.

Очередь!

И «мессершмитт», пронизанный в упор, взрывается. Только я отскочил от облака огня и дыма, как рядом показался другой фашистский истребитель. Стреляю. «Мессершмитт» шарахается в сторону. Я за ним. Вторая очередь, третья… Попадания есть, только чувствую, что поспешил, снаряды и пули не поразили главные участки машины. Хочу поточней прицелиться, не тут-то было: истребитель закрутил размашистые бочки и в перекрестие прицела никак не попадается.

Конечно, и на таких фигурах можно было бы подловить врага, но нельзя увлекаться. Помню о вражеской паре и оставляю в покое вертящийся «мессершмитт». Осматриваясь, кручу машину по горизонту.

Поблизости никого нет. Не верится! Продолжаю круто виражить. Пустота. Куда девались два вражеских самолета? Гляжу на солнце. В его ярких лучах маячит какая-то точка. Она растет на глазах. Ниже замечаю уходящих истребителей противника. Один отстал, за ним вьется сизо-черный дымок. Выходит, мне удалось все же еще одного подбить.

Радость радостью, но тут же возникают вопросы: «Кто же приближается от солнца? Почему удирают „мессеры“? Ох, противное же сегодня солнце! Неужели оно ослепило меня так резко, что не могу отличить своего от чужого. Кажется, что дальняя точка в лучах солнца — это „як“. Точка движется, движется ко мне. Наш истребитель! Солнце сразу стало словно добрей и ласковей. Теперь понимаю, почему фашисты удирают домой. Эх, милый, хороший, родной „як“!

Пристраиваемся друг к другу. По большой белой цифре на фюзеляже узнаю Емельяна Чернышева.


5

После возвращения из тяжелого боя, молодые летчики в первые минуты обычно очень возбуждены и разговорчивы: вместе с тем они, как правило, бывают необычно добрыми, мягкими, проявляя порой такие нежности и любовь друг к другу, что потом сами удивляются, как это их угораздило докатиться до таких сентиментов.

На этот раз все были резки и требовательны к себе и товарищам. Мы уничтожили десять фашистских самолетов, два подбили. Однако это не радовало: в бою мы потеряли Ивана Моря и Сергея Лазарева. Один из них выпрыгнул с парашютом, другой упал с самолетом на территории противника. Никто не надеялся, что они вернутся в полк. Аннин ранен, у Чернышева изрядно поврежден самолет. Победа досталась нелегко.

В бою в полной мере выявилась зрелость наших людей, позволившая им критически взглянуть на свои действия. Не каждый, конечно, мог глубоко разобраться в сложных и напряженных перипетиях всех Схваток в воздухе, сделать обобщающие выводы, но трезво судить о них умели.

Мы возбужденно беседуем у самолета.

Карнаухов удивляется, почему Лазарев допустил ученическую ошибку: не имея достаточной высоты, уходил из-под атаки «мессершмитта» пикированием. Меня это словно плетью хлестнуло: напрасно взял Лазарева в полет после бессонной ночи.

— И все из-за этих призывов: «Держитесь на вертикали», «Осваивайте вертикальный маневр», — продолжал сокрушаться Карнаухов. — А зачем вертикаль, когда самое лучшее преимущество «яка» на вираже по горизонтали?

Карнаухов явно не понимал сути и тонкостей вертикального маневра, о котором тогда много говорили и писали в военной печати. Лазарев, видимо, тоже не разобрался в этом.

Требовалось кое-что уточнить. Попросил Карнаухова высказаться о вертикальном маневре.

— Вертикальный маневр? Так это же очень просто. Атаки сверху и снизу, — не задумываясь, ответил Карнаухов на мой вопрос.

Осваивая воздушный бой, мы в основном отрабатывали атаки, исключая такие главные элементы тактики, как построение боевого порядка и организация поиска противника. Поэтому у многих летчиков и сложилось ограниченное понятие о вертикальном маневре.

Способы атак — только частица вертикального маневра. Главное же — в построении боевого порядка, расчлененного по высотам. Это дает и нужную скорость, и инициативу в бою, и обзор в пространстве и обеспечивает взаимную выручку между группами.

Вертикальный маневр увеличивает диапазон атак не только по высотам, но и в горизонтальной плоскости, позволяет выгодно использовать виражи — главное преимущество «яка» перед немецкими истребителями.

— Маневр не самоцель, а средство для уничтожения врага, — пояснил начальник воздушно-стрелковой службы полка капитан Рогачев. — Чего мы добиваемся в бою? Уничтожения противника. Вот и делайте это такими приемами, которые наиболее выгодны вам. На И-16 бой с «мессерами» на горизонтали был единственным средством и нападения и защиты. Помните, гитлеровцы на виражах с И-16 никогда не дрались. Атаковали только с прямой и, если не сбивали, сразу отрывались и уходили для повторного нападения. Теперь виражи нам тоже выгодны, а чтобы их навязать противнику, нужна высота. Высоту же можно завоевать в бою только с помощью эшелонированного построения боевого порядка по вертикали. Не зря немецкие летчики, когда крепко зажмешь их, стараются вырваться то горкой, то пикированием: здесь летные качества «мессершмиттов» не уступают нашим. В таких случаях сбить не просто, но как только гитлеровец встанет в вираж, тут ему и крышка. У Емельяна Чернышева в воздухе отказало оружие: перегорел предохранитель электроспуска пулеметов и пушки. Емельян не мог в напряженный момент боя защитить своего ведущего от истребителей противника. Тогда Иван Моря, не раздумывая, напал на четверку «мессершмиттов», сбил одного, остальных задержал наверху и таким образом помог нам расправиться с «юнкерсами». Это был его последний бой. Иван Моря не вернулся на свой аэродром.

— На моих глазах фриц зашел в хвост «яку», — с грустью вспоминал Чернышев. — Моря, конечно, надеялся, что я отобью «месса». И я бы угробил его. Прицелился хорошо. Нажимаю на кнопки спуска, а оружие молчит. Быстро перезарядил — опять не стреляет… Хотел рубануть винтом, но было уже поздно.

— Вот, глядите, — показал старший техник эскадрильи Михаил Пронин малюсенькую стеклянную трубочку в металлической оправе на концах.

— Из-за такой плюгавенькой штучки погиб Моря! — возмущался Чернышев. — На кой черт тогда эти кнопки?! Когда стоял механический спуск, отказов не было…

Емельян тяжело переживал гибель товарища. Крупный, обычно казавшийся неуклюжим, теперь он был не в меру подвижен, горячился, проклиная конструкторов кнопочного управления вооружения самолета. Летчик ни слова не сказал, как ему, безоружному, трудно было отбиваться от «мессершмиттов», а лишь сокрушался по поводу гибели Моря.

Между тем Чернышев совершил, казалось бы, невозможное. После гибели Моря он один принял на себя семь немецких истребителей и этим помог нам разгромить бомбардировщиков. Все еще находясь под впечатлением боя, Емельян делал какие-то движения, жесты, словно продолжал сражаться. Большая голова с растрепанными, мокрыми волосами то и дело дергалась, руки судорожно сжимались, маленькие глазки, казалось, совсем скрылись под крутым навесом бровей.

Капитан Рогачев, разглядывая перегоревший предохранитель, пошутил:

— Да-а, невелика штучка. А проволочка-то с волосок. Могли бы сделать и потолще. Ну хоть бы с палец…

Чернышев не уловил насмешки.

— Конечно, надежнее бы было. — И вдруг, поняв, что говорит не то, понизил голос: — Жалко Моря…

Да, Моря не стало. На фронте часто бывает: блеснет человек ярким светом своей недюжинной натуры, глянь — и нет, проглотила его война. Так случилось и с Моря…

Мы до тонкостей разбирали действия каждого летчика и делали практические выводы. Очередь дошла до Дмитрия Аннина. Ослабев от потери крови, он не мог стоять и сидел на земле. Нам не хотелось тревожить его расспросами.

— Не делайте никакой скидки на мое ранение, — глуховато проговорил Дмитрий. — Я сам виноват: зазевался. Плохим оказался щитом… Из-за моей неосмотрительности «мессершмитты» нас могли сбить…

— Прозевали, — заметил я, понимая, что в ранении ведомого есть и моя вина.

В самом деле, почему ведомый должен смотреть за ведущим, а не взаимно охранять друг друга? Такой вопрос возникал уже не впервые.

Ведомый и ведущий должны меняться своими ролями в бою с учетом обстановки. Сегодня при атаке мы так и делали. Но построение пары этого не обеспечивало. Ведомый не всегда в поле зрении ведущего. Находясь впереди, ведущий, если и заметит в хвосте у напарника вражеского истребителя, мгновенно не сможет помочь товарищу. Требовалось изменить боевой порядок пары и летать не в пеленге, а фронтом, на одной линии и на увеличенном интервале до двухсот — трехсот метров. Это не только улучшит взаимное наблюдение, но и даст возможность обыкновенным доворотом прийти на выручку друг другу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17