Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Князь Воротынский

ModernLib.Net / Исторические приключения / Ананьев Геннадий / Князь Воротынский - Чтение (стр. 28)
Автор: Ананьев Геннадий
Жанр: Исторические приключения

 

 


Сил у нас супротив крымцев едва половина, грудью-то устоять сможем ли? Вот нам и следует хитрить, хитрей хитрого действовать, чтоб и голов не сложить своих, и Девлетку побить, как пса паршивого. Оттого и Богом молю, поступай так, как я велю, с полным радением, без обиды на меня, – сделал паузу, ожидая, что ответит на это Федор Шереметев, но тот молчал, и тогда Михаил Воротынский продолжил: – Бежать, однако, беги не без головы. Загодя тысячу поставь заслоном. Да не одного тысяцкого оставляй, а Никиту Одоевского приставь к нему. Вот им стоять насмерть, пока ты весь остальной полк повернешь ко мне. Я с Большим полком и с огненным снарядом следом за Девлеткой пойду, на дневной переход отстав.

– Ишь ты! Кусать, стало быть, станем, да дразнить, – вполне удовлетворенно воскликнул Шереметев. – Пусть, стало быть, он в догадках теряется, где мы и сколько нас.

– Верно. Одно прошу: лишь князю Одоевскому перескажи весь план, пусть даже тысяцкие не ведают его. Приказ отдавай в самый последний момент, что кому делать.

– Да уж само собой. Девлетка проведает о твоем плане, все вверх тормашками пойдет.

– Ну, с Богом, друже.

Князь Михаил Воротынский троекратно поцеловал своего соратника, а потом добавил:

– Убегать станешь, саадак, будто мешал тебе, брось. Девлетка узнает трофей твой казанский и возликует.

– Жалко. Красив зело.

– Не жалей. Новым разживешься. Иль его, Бог даст, вернем. Ну а если, не дай Бог, головы сложим, нужны ли будут нам доспехи?

– Так-то оно – так… Ладно, сделаю, как ты велишь.

И тут вошел Фрол Фролов. Вновь испуганный, теперь, верно, старающийся скрыть испуг.

– Гонец от князя Хованского. Опричный отряд Штадена разбит Дивей-мурзой.

– Пусть погодит. Вместе с младшим воеводой Передового полка возвернется к себе. А ты зови Левую руку.

Князь Воротынский был весьма доволен тем, как развиваются события. Еще пару дней, и крымцы, со всем обозом, со всеми царевичами, мурзами, князьями и беками поползут к Москве змеей многоголовой. Вот тогда можно будет трогаться им во след. «Не подвел бы Федор Шереметев. Ой, как много от него сейчас зависит».

Миновал день. Занялся второй. Не только воеводы, но и простые ратники недоумевали и даже возмущались бездействием главного воеводы. Но если стрельцы и дети боярские вполголоса делились меж собой заботой своей, то казаки, особенно строгановские и атамана Черкашенина, бурлили. Наседали на Черкашенина, чтобы тот сам вел их на крымцев.

– Иль сабли наши ржой съедены?! Иль руки ослабли шестоперы держать?! Давай, атаман, круг!

Атаман, как мог, успокаивал казаков, но, в конце концов, пошел на попятную.

– Вот что, други, круг я соберу после того, как поговорю с главным воеводой. А прежде с Юргеном Фаренсбахом. Он хоть и немец, но башку добрую имеет.

Фаренсбах выслушал Черкашенина с удивлением. Успокоил его:

– Главный воевода имеет свои действия. Нам если не говорит, стало быть, не желает.

– Почему – не желает?! Мы что, слепыми кошаками к нему прилипшие?!

– Спросить главного воеводы право наше есть. Можно спросить.

– Так пойдем?

– Я не имею желания. Но если вы так хотите… Полезно ли станет от нашего вопрошания?

– Еще какая польза! Чего эт мы сидим, сложа руки, когда крымцы на Москву прут?!

– У главного воеводы есть на плечах голова. А нам, как вы, русские говорите, Бог рогов не дал. А то мы очень бодливы. Князь Михаил мне известен, не любит он, как вы говорите, пустозвонных поперечников.

Выяснить, однако, что их ждет, он согласился. Велел подавать латы и меч.

Фрол, знавший и о возмущении казаков, и о том, что атаман Черкашенин у предводителя наемной немецкой дружины Юргена Фаренсбаха, не упустил случая лишний раз блеснуть своей осведомленностью и выказать преданность властелину своему. Вошел к Михаилу Воротынскому, демонстрируя великую взволнованность. Заговорил тревожно:

– Казаки, князь, бунтуют. Послали своего атамана к Юргену-немцу. Думаю, пожалуют к тебе ответа требовать, отчего Большой полк бездвижен, хотя крымцы заканчивают переправу, а передовые их тысячи уже прут на Москву.

– Ты вот что, Фрол, повели дружине моей изготовиться. Не ровен час, казаков усмирять нужда возникнет. И гонца в опричные полк пошли. Извести Хованского и Хворостинина на всякий случай.

Встретил же главный воевода атамана и начальника наемников, будто не знал, чего ради они появились в его ставке. Спросил не строго:

– Не терпится узнать, как я понимаю, когда в сечу?

– Верно, – запальчиво ответил атаман Черкашенин: – Не сидеть же, рот разинув и руки сложив, пока татары до стольного града доскачут?! Казаки мои и строгановские рвутся заступить дорогу басурманам!

– Остынь, атаман! – резко остановил Черкашенина князь Воротынский. – Выходит, ты не со спросом пришел, не мысль нужную принес, вынянчив ее, а нахрапом прешь. Так вот, слушай: сложить буйны головы лихости ради – дело не хитрое, ума много не требует, а нам с вами Россию спасать нужно, чтоб не отатарили ее сарацины! Все. Больше ничего я ни тебе, атаман, ни тебе, Юрген-витязь, не скажу. Сейчас же возвращайтесь к своим ратям и ждите моего повеления. Приставов к вам пошлю своих. Если они донесут, что вы не утихомирились, расценю это как бунт и сам поспешу с дружиной своей к вам. При нужде и опричный полк пособить попрошу. Все, идите! И поймите, не время нам меж собой распри чинить, нам на ворогов злобу копить надлежит, чтоб в урочный час каждый бы за двоих, за троих дрался!

Вошли гоголем, особенно атаман Черкашенин, а вышли, словно под ливнем побывавшие. Юрген упрекнул Черкашенина:

– Я сказал: не любит князь пустозвонных поперечников. Он имеет свой план. Он держит его в тайне. Он умный и с долгим глазом воевода. Вперед далеко смотрит. Я преклоняю перед ним колено и стыд имею, что стоял в одной строй с тобой, атаман.

Неприятен для Михаила Воротынского визит отважных соратников. Очень неприятен. Они – выразители общего мнения. Они не побоялись высказать свое недовольство бездействием рати, а сколькие тысячи молча осуждают его, воеводу главного, виня его, скорее всего, в трусости. А то и в крамоле. А что он может противопоставить этому недовольству? Раскрыть свой план? Ни за что! Дать команду изготовиться к походу? Пустое. Два часа, а то и меньше, и полк в сборе. Зачем же попусту ратников будоражить? Изготовятся быстро, потом станут ждать приказа на марш, а он, главный воевода, не сможет его отдать, пока не прискачет гонец от первого воеводы полка Правой руки, что все исполнено, как и задумано.

Полный следующий день один за другим впускали в ворота полкового стана казаков-порубежников на взмыленных конях. Князь принимал каждого сам лично, и сердце его наполнялось радостью: двинулся Девлет-Гирей по Серпуховской дороге, где лучше всего можно провести в жизнь задуманное. Наконец прискакал гонец и от воеводы Федора Шереметева. Сообщил:

– Полк встал на Наре. Передовой отряд крымцев подошел и разбит. Воевода считает, завтра на рассвете ударит Девлетка несколькими туменами.

– Дай бы Бог. Дай бы Бог.

Как ни держал в тайне свой план Михаил Воротынский, но он не был вполне уверен, что Дивей-мурза не разгадает его. И не без основания опасался: Дивей-мурза действительно начал уже тревожиться; он уже заподозрил, что не случайно русские воеводы так легко дали переправиться через Оку. Он не раз уже задавал себе вопрос, отчего все переправы, кроме устья Нары, оставались почти без рати, лишь триболы вывели из строя несколько сотен коней да лодьи потопили довольно много людей, а еще и десяток турецких пушек. Лодьи расчетливо действовали. Появлялись, когда отчаливали от берега плоты, уничтожали всех, кто на них находился, но как только пушки, поддерживающие переправу, открывали по ним стрельбу, скатывались по воде подальше от ядер. Пришлось от них отбиваться постоянной стрельбой пушек. Судя по действию лодий, русские получили весть о походе Девлет-Гирея давно и готовились к его отражению. Но почему же тогда на переправах не установили пушки, чтобы помогать лодьям? Что, ума не хватило? Не похоже. И где же русская рать? В Серпухове? В Коломне? В Кашире? Бездействуют в своих привычных станах или, как и в прошлом году, спешат в Москву для ее обороны? Не похоже и это. Дозоры, которые шныряют по всем дорогам, не встречали полков. Дивей-мурза уже послал за мурзой Теребердеем, военачальником умным и хитрым, но, главное, ногайцем, как и он сам, Дивей-мурза, оттого и пользующимся полным доверием лашкаркаши. Разговор с глазу на глаз с Теребердеем еще больше насторожил Дивей-мурзу. Теребердей, как оказалось, обеспокоен тем же. Он считал, что все идет не так, как всегда. Похоже, русские где-то упрятали свои основные силы, мелкие же отряды не стоят насмерть, как обычно бывало, а бегут в страхе.

– Остановиться бы и оглядеться, таково мое мнение. Хан примет совет, если он сойдет с твоих уст.

– Верно. Нужен серьезный разговор с ханом. Хан узнает и о твоем мнении, – ответил Дивей-мурза своему соплеменнику, и тот, вполне удовлетворенный, покинул ставку предводителя войска крымского.

Дивей-мурза, однако, не поделился с Теребердеем своим планом, который он уже выносил и который намеревался предложить Девлет-Гирею. Лишь Аллаху известно, чем бы закончился разговор крымского хана с лашкаркаши, если бы не доложили Девлет-Гирею почти сразу же, как Дивей-мурза начал говорить о своих сомнениях, что прискакал посланник от передового тумена.

– Пусть войдет, – повелел хан.

– Русские стоят на левом берегу Нары. Передовая тысяча уже напала на них.

Не сказал, что разбита в пух и прах, побоявшись вызвать этим гнев ханский и, возможно, лишиться головы.

– Разведали, сколько полков? – спросил Дивей-мурза.

– Мы взяли языка. Один полк.

– Всего один?!

– Да. Мы пытали пленного, он…

Девлет-Гирей, перебив гонца, повелел ему:

– Передай темнику нашу волю: пусть очистит дорогу. Ему в помощь мы посылаем еще тумен ногайцев.

– Велика ваша мудрость, о, великий хан, – заговорил Дивей-мурза, когда они вновь остались одни. – Два тумена лучше одного управятся с полком. Остальное войско, хан, да продлит Аллах годы вашего владычества, предлагаю разделить немедленно. Большую часть пустить на Боровск, меньшую – на Коломну. Двумя этими дорогами подойдем к Москве. С туменами по Боровской дороге пойду я, на Коломну поведет тумены Теребердей. Вам, мой повелитель, и всему обозу лучше двигаться со мной. Тумены же, посланные вами на русский полк, не шли бы в бой сразу, а лишь держали бы русских на привязи. Пусть думают, что мы выжидаем подхода главных сил. Русские воеводы не могут не знать правило великого Чингисхана, достойным потомком которого являетесь вы, великий хан: не атаковать противника, если нет у тебя десятикратного превосходства. Так мы обведем вокруг пальца гяуров и без всяких помех возьмем Москву. – Лашкаркаши сделал паузу и спросил Девлет-Гирея: – С каким крылом войска своего желаете, свет моих очей, двигаться вы с будущими управителями русского улуса Золотой Орды?

– Мы желаем одного: не бегать трусливым зайцем по дорогам, которые волей Аллаха принадлежат нам. Все! И не для того мы собрали такое войско, чтобы бежать вправо и влево, встретив на пути полк наших завтрашних рабов. Мы сметем всех, кто посмеет сопротивляться нашим туменам!

Лицо хана побагровело от гнева, глаза метали молнии. Казалось, вот сейчас хан хлопнет в ладоши, вбегут в шатер верные ханские гвардейцы, и он повелит им: «Сломайте хребет трусу!» Дивей-мурза ждал именно этого исхода, готовый принять смерть вполне уверенным в своей правоте. «Моя смерть дорого тебе обойдется, безмозглой властолюбец!» Хан, однако, принял необычное для него решение. Он, как бы с великим сожалением, проговорил:

– Мы совершили ошибку, назначив тебя лашкаркаши. Ты не главнокомандующий похода, ты – всего лишь темник. Хороший темник, и не больше.

Об этом разговоре Дивей-мурзы с ханом князь Михаил Воротынский узнает лишь через несколько дней от самого Дивей-мурзы, пока же он с нетерпением ждал новых вестей от своего соратника Федора Шереметева. И они пришли. Даже прежде ожидаемого. Тумена два или три налетело на полк, и его бегство не могло вызвать никакого подозрения. Все сделано так, как и следовало сделать.

Ликовал главной воевода окской рати. Понеслись гонцы к первым воеводам полков с приказами идти на соединение с Большим полком. Послал гонцов князь Воротынский и к воеводам большого огненного наряда, и гуляй-города.

Еще пуще князя Воротынского ликовал хан Девлет-Гирей. Гонца, принесшего весть о разгроме русской рати (гонец по повелению темников вдвое увеличил силы русских) и положившего саадак казанского хана к ногам Девлет-Гирея, назначил тысячником. Не сдерживая гордости за свое мудрое решение, хан велел позвать Дивей-мурзу, чтобы унизить того прилюдно, заставив выслушать рассказ гонца о большой победе над гяурами и самолично посмотреть на знатный трофей.

– Этот саадак казанского хана не мог носить простой воевода, – торжествуя, внушал хан Дивей-мурзе. – Мы разбили не полк, а все воинство гяуров. Путь на Москву свободен. Тех, кто остался в Серпухове, мы станем держать в осаде. Они нам не помеха.

Очень хотелось Дивей-мурзе возразить хану, предупредить, что он ошибается, и эта ошибка может обернуться большой бедой, но сделать этого не посмел. Он заставил себя промолчать. А хан, полный надежд, торжествующе повелевал:

– Завтра с рассветом идем на Москву по Серпуховской дороге. Никого не трогать, деревни и города не сжигать, пленных не брать. Отныне гяуры – наши подданные. Брать только необходимое на корм коням и для пищи моим воинам! За ослушание – смерть! Нам нужны рабы. Как можно больше рабов! Нам не нужны разрушенные жилища, запустелые пашни, бесскотные пастбища!

На десяток верст вытянулось сжавшееся было татарское войско, и поползли захватчики многоголовым чудищем неспешно, будто и впрямь нечего было ему опасаться. Хан, однако же, себя и свой походный гарем окружил внушительной силой телохранителей, его примеру тут же последовали царевичи, мурзы, князья и муллы. Но это никого не удивило (ибо так завещал великий Чингисхан), кроме нескольких нойонов и темников, которые, как и Дивей-мурза, не очень-то верили в повторение пройденного. Тем более что им постоянно доносили о множестве русских разъездов, шныряющих вокруг войска от головы до пят, а пойманные языки ничего вразумительного не говорят даже под пытками. Похоже, они и сами ничего не знают.

Да, это было именно так. Князь Воротынский еще полный день не покидал своей главной ставки, оттуда посылал он казаков-порубежников лазутить. Туда же велел присылать гонцов с донесениями.

Малая часть Сторожевого полка тоже продолжала перестрелку с крымцами, все делая так, словно противостоял разбойной рати целый полк, сам же полк не знал, что оказался в полной изоляции, что Серпухов давно обойден крымцами, а князь Воротынский специально не посылал к оборонявшимся связных, чтобы, не дай Бог, не попали бы те в руки татарские. Лишь к исходу дня воеводы на свой страх и риск отпятились от Оки и укрылись за стенами Высоцкого монастыря, и крымцы осадили его. Сил на то, чтобы окольцевать и Серпухов, у них не доставало, им было впору сдерживать вылазки из монастыря. Хану же своему они доносили (один из таких гонцов был перехвачен и под пытками признался, что именно он должен был сообщить хану), что плотно окружили крупные силы русских и не выпускают их из крепости. На это и рассчитывал Воротынский, не спешивший покидать своей ставки, где ежегодно сиживали главные воеводы окской рати.

Только поздно вечером он выехал в скрытый стан Большого полка, повелев своей дружине и отобранным порубежникам из казаков и детей боярских, чтобы те перекрывали все дороги наглухо.

– Излавливать всех лазутчиков крымских и доставлять их ко мне.

В прежней ставке он оставил несколько порубежных воевод, дабы они принимали от станиц и лазутных дозоров донесения и переправляли ему лишь с теми, кому доверяют как самим себе. Только эти воеводы знали, когда и в каком месте будет находиться главный воевода. Это, конечно же, замедляло поступление свежих вестей, но пока еще пару суток с этим можно было мириться. Пока важно другое: пусть без сомнения крымцы двигаются по Серпуховской дороге. До самой до Пахры.

На следующее утро Большой полк наконец-то выступил, присоединяя к себе по пути полки Левой и Правой руки, который почти не поредел в первой стычке с татарами. Ратники поняли, что воеводы их хитрят, что главная сеча еще впереди, ждали ее и были готовы сложить головы без сожаления и страха ради отчизны своей, и только их воевода Шереметев был подавлен. Он никак не мог перебороть себя, ему представлялось, что обесчестил он свое доброе имя бегством. Жалел он и саадак – славный трофей славной победы. И даже добрый совет князя Воротынского: «Не куксись. Ты честно послужил деду», не подействовал на него.

Ничто не обременяло русские ратные полки, ни обоз с гуляй-городом, ни пушки, ни Ертоул, те шли своими дорогами под село Молоди, а вели их бояре князя Воротынского к выбранному княжеским боярином Никифором Двужил ом месту. Для них главным было поспеть на место к сроку и сохранить в тайности свое движение. Для этого им были выделены проводники, хорошо знающие лесные дороги, и по доброй сотне порубежников к каждой колонне, чтобы ловить возможных перебежчиков и ханских лазутчиков, если те вдруг появятся.

Особняком ото всех шел Передовой полк. Полк опричный. Тоже без обоза и пушек. Шел несколькими колоннами, чтобы, объединившись возле Пахры, ударить неожиданно по крымцам, когда те вынуждены будут скучиться перед переправой.

Девлет-Гирей у Пахры приостановился на пятый день после переправы через Оку. Времени оказалось больше чем по горло, чтобы все задуманное Михаилом Воротынским осуществить. К тому же все его соратники действовали четко и быстро. Едва лишь замыкающие части крымской рати миновали Молоди, как тут же на высоте, которую определил Никифор Двужил для гуляй-города, появился Ертоул с посохой и застучали топоры, завизжали двуручные пилы. Не заставил долго себя ждать и сам обоз с гуляй-городом. Когда же к условленному месту подошли главные силы окской рати, гуляй-город крепко, будто вросший в землю, стоял многоверстной стеной, непробиваемой для стрел.

Сам князь Михаил Воротынский лично объехал гуляй-город по внешнему обводу. Прежде он уже побывал здесь с Никифором Двужилом и согласился с его выбором, но только теперь, когда встала на холме перевозная крепость, он окончательно убедился, что лучшего места от самого Серпухова найти невозможно. Впереди – верстовое покосное поле, окаймленное густым лесом, который как бы взбирается на водоспуск, довольно крутой, возвышающийся над полем саженей на сто; гребень этот в том месте, где поставлен гуляй-город, как бы пучится высоким холмом. За водоспуском – вековые дебри с сырыми, заросшими лещиной оврагами. Два из них подходили почти вплотную к стенам гуляй-города. Напротив них и определены были въездные ворота.

Обойти стремительной конной лавой крепость просто невозможно, остается одно – бить в лоб, а здесь вся огненная мощь. Здесь, перед гуляем, все крупные деревья спилены, оставлен лишь редкий подлесок, который не укроет атакующих ни от дроби, ни от стрел, но который в сочетании с триболами нарушит стройность атаки, собьет ее стремительность. Против же обходных маневров, к которым татары, если, конечно, решат разгромить русскую рать, обязательно прибегнут, можно по оврагам посадить крепкие засады. Но об этом не сиюминутная забота. Сейчас важно татар науськать.

Позвав Фрола Фролова, Михаил Воротынский повелел ему:

– Скачи к князю Андрею. Скажи ему: с Богом.

Надежная штука гуляй-город. Сколько раз, раскинув в момент крепкие китаи из толстых досок и, подперев их бричками, встречали русичи степняков и, выдержав первый удар конной лавы, сами шли в наступление и побеждали.

Тумены Чингисхана, которые вел к Днепру Субудей, тоже споткнулись о гуляй-город, в котором засела киевская дружина. Заманенные в степь татаро-монголами дружины князей черниговского, смоленского, курского, трубчевского, путивльского, волынцы, галичане и кипчаки разбиты поодиночке собранным в кулак субудеевским войском, которое, в общем-то, по численности не превосходило русское. Погнавшихся за остатками разбитых русских дружин и остановил гуляй-город киевского князя Мстислава Романовича. Всего десять тысяч ратников три дня отбивали лютые штурмы татар, губили их сотнями.

Стрелы татарские не пробивали умело подогнанные китаи из сосновых плах, а дружинники киевских князей, стоя на бричках, метко вышибали из седел пришельцев незнаемых. Тех же, кто пробивался к стенам гуляй-города и пытался подняться на них, секли боевыми топорами на длинных топорищах, обоюдоострыми мечами и шестоперами.

Видя, что не одолеть дружины киевские, Субудей пошел на коварную подлость: отправил со своими послами окованного в цепи бродника, плененного в проводники в самом начале похода, чтобы тот уговорил русских сложить оружие и идти безбоязненно в свой Киев. Субудей обещал освободить и самого бродника, и никого из ратников не трогать. Он предлагал мир. Он заверял, что отпустит всех, кого захватили его чауши в плен. Всех до единого. Он предлагал дружбу.

Честные по природе, доверчивые русичи вышли из своей походной крепости брататься с неведомыми пришельцами и были тут же иссечены саблями. Этот урок долго помнили воеводы и дружинники русских городов и старались впредь не попадаться на удочку, однако хитрость и коварство степняков были настолько неожиданными и непредсказуемыми, что не раз еще дружины князей русских гибли напрасно, сдавали даже неприступные города, как Козельск, меньшей по силе рати.

«Нынче вы у меня попляшете под мою дудочку! – довольный полностью гуляй-городом и вдохновенностью воинов, жаждущих сечи с ворогами, торжествовал Михаил Воротынский. – По заветам чингисхановским и субудеевским бить вас буду!» Велел позвать первого воеводу Ертоула. Приказал:

– Спешно, пару часов у тебя всего времени, разбросай триболы. Саженей на полета от гуляя. Дальше не нужно. Свои бы не налетели. Два прохода с тыла оставь. Вышли туда проводников, чтобы опричному полку указали входы в гуляй.

Через два часа, когда ему доложили, что триболы разбросаны, проводники на своих местах, князь Михаил Воротынский приказал изготовиться к стрельбе пушкарям, стрельцам из рушниц и самострелов. По его расчету вот-вот должен был притащить за собой Передовой полк татар.

Так и вышло. Едва успели пушкари установить как следует свои пушки, а стрельцы разместиться на подводах так, чтобы и стрелять было ловко, и друг дружке не мешать (а плотность такая, что плечо к плечу), как появился всадник с красным флажком на копье. Помаячил не более минуты перед гуляй-городом, ускакал влево и скрылся в чаще лесной. Так было условлено подать весть, если татары гонят полк.

– Зажигай фитили! – понеслась волной команда от орудия к орудию. – Сыпь порох на полки!

Стрельцы тоже изготовились. Ратники, кому шестоперами, топорами и мечами встречать ворогов, если дело дойдет до боя рукопашкою, тоже скучились всяк против своего участка. И притих гуляй-город, творя сотнетысячную молитву: «Сохрани и помилуй, Господи! Не дай торжествовать над рабами твоими неверным басурманам. Не отврати лица своего от России православной».

Первые всадники опричного полка высыпали на покосное поле. Самые, если не знать приказа главного воеводы, трусливые. Через поле – наметом. Напрямик к гуляй-городу. И вот уже все большущее поле покрылось всадниками (добрая дюжина тысяч как-никак), стремительно несущимися к крепости на холме. Такое впечатление, будто сейчас они кинутся на штурм. Половину поля проскакал уже полк, и лишь тогда из леса вылетели первые сотни преследователей.

– Слава Богу, воронье пожаловало! – довольно проговорил Михаил Воротынский, который стоял на бричке и внимательно наблюдал за происходящим перед крепостью.

Не только неприязни ради назвал князь ногайских всадников вороньем. Они резко отличались от русской рати: вместо кольчуг или чешуйчатых лат – нагрудники из воловьей кожи, на головах – не сверкающие на солнце шеломы, а малахаи, толсто стеганные и тоже темные; кони у них темных мастей, и издали татарские всадники виделись черными, действительно, как вороны, вот народ и прилепил им кличку – воронье. Да и нравом татары вполне подходили на эту нахальную, вероломную птицу.

Опричный полк начал сплачиваться, словно готовиться к бою рукопашкою, ногайцы, уже кинув поводья на шеи тренированных своих коней, взялись за луки, еще немного, и полетят стрелы саранчевыми тучами на отступающих, стоит им лишь остановиться и дать возможность ногайцам приблизиться на полет стрелы. Вот-вот это произойдет. Вот-вот.

Гуляй-город затаил дыхание: не припозднятся ли воеводы? Впрочем, поспешность тоже не на пользу. Нужно накатить тумен ногайский на гуляй-город так, чтобы не только пушками попотчевать можно было незваных гостей, но и из рушниц и из самострелов достать. А сделать это можно лишь тогда, когда татары, которые наверняка уже увидели гуляй-город, посчитают, что русские ратники спешат укрыться в нем и что, воспользовавшись этим, можно будет ворваться в крепость на плечах бегущих. На этом и строился весь расчет. Не сплоховали бы только князья Хованский и Хворостинин да и все остальные воеводы и ратники-опричники. «Пора бы. Трубу! Трубу! – мысленно командовал князьям-воеводам опричного полка Михаил Воротынский: – Пора! Трубу!»

И словно услышал приказ воеводы главного князь Хованский: пробасила его боевая труба, в тот же миг многоголосьем подхватили трубы тысяцких и сотников, и полк, словно послушная десятка ратников, рассекся точно посредине и не веером начал обходить гуляй-город, а понесся к правой и левой опушкам, все более и более очищая середину поля – татарская лава не вдруг поняла, что произошло, а, поняв, не сразу смогла остановиться: конь, увлеченный массой скачущих собратьев, не вдруг подчинится поводу – вот в это самое время многоствольный орудийный залп осыпал ногайцев крупной дробью и ядрами, прореживая лавину.

Положение куда как неприглядное. Самое разумное решение – отступить, и Теребердей (а именно он вел тумен ногайских конников) прекрасно это понимал, но пока тумен будет разворачиваться, огонь пушек, рушниц и самострелов выбьет не одну сотню. Да и ложно отступавший полк (поздно понял это Теребердей) вот-вот скроется в лесу, и кто знает, не перекроет ли он путь отступления. Мурза Теребердей принял самое смелое решение – без остановки штурмовать гуляй-город.

– Урагш!

Еще миг и поле взвыло истошно: «Урр-а-а-гш!» и понеслось на гуляй-город, стегая нагайками своих верных коней. Грохот орудий и рушниц, густо стрелявших по несущимся конникам, утонул в тысячеголосом татарском боевом кличе: «Вперед!»

Ничто, казалось, не сможет остановить десятитысячную черную лаву озверевших людей и разгоряченных коней. Ничто!

Князь Михаил Воротынский повелел дать сигнал, чтобы ратники изготовились к бою рукопашкою. «Как сработают триболы?!» – с все возрастающей тревогой думал князь Воротынский, видя, что дроб и ядра пока бессильны против густой лавы. Они хоть и прорежают ее, но не вносят сумятицы, не сбивают темп, а это весьма опасно.

Но как только первые сотни влетели в полосу трибол, сразу же образовалась куча мала; острые шипы впивались в копыта коней, те падали десятками (щедро рассыпали триболы ертоульцы, молодцы!), новые ряды наваливались на передовые, еще не понимая, что произошло, а кони их тоже валились с раздирающим душу ржанием, бились, силясь вновь подняться, отчего триболы впивались им в бока, причиняя новую боль. Обезумевшие кони уже не думали о своих хозяевах, давили их, били копытами.

– Слава тебе, Господи! – воскликнул князь Воротынский. – Огонь, братцы! Чаще! Прицельней!

Хотя не мог не понимать главный воевода, что его крик могли услышать лишь те, кто стрелял рядом с ним.

До боя рукопашкою не дошло. Теребердей велел дать сигнал отступления.

Опричный полк все это время не почивал на лаврах. По противоположным склонам водослива ратники поспешили выйти на путь отступления ногайцев, причем князь Хованский растянул полк насколько успел, и получилось так, будто лес напичкан русскими ратниками, которые разили всадников из самострелов и рушниц, но стоило лишь ногайцам кинуться на стрелявших, как те рассыпались по ерникам и оврагам, в которые татары боялись соваться. Меньше половины тумена доскакало до главных крымских сил. Мурза Теребердей пал ниц к ногам Девлет-Гирея:

– Ты волен, о великий из великих, отсечь мою голову или переломить хребет, но русских оказалось слишком много для одного тумена. Мои воины не отступили без приказа, их храбрости можно позавидовать, но… Весь лес заполнен полками гяуров.

Хан со злостью пнул в бок мурзу Теребердея и ушел в свой шатер. Думать. Вскоре он велел позвать Дивей-мурзу и долго с ним совещался. Когда же лашкаркаши вышел от хана, то приказал всему войску переправляться через Пахру как можно быстрее и на левом берегу изготовиться для встречи русских полков.

Князь же Воротынский, как только был отбит первый штурм, велел ертоульцам, призвав им на помощь ратников-добровольцев, рыть глубокий ров перед стенами гуляй-города. Он был вполне уверен, что уже на следующий день штурм повторится еще большими силами. «Не меньше трех-четырех туменов пошлет Девлетка…»

Не приостановил князь земляных работ даже после того, как лазутчики из порубежных казаков стали присылать гонцов с вестью, что крымцы переправляются через Пахру, но дальше не идут, а изготавливаются к встречному бою. Подтвердили переход крымцев к обороне и доставленные порубежниками «языки». Князь Воротынский позвал своих бояр.

– Девлетка хочет, чтобы я по нему ударил. Стоит ли? – спросил он своих бояр и стал терпеливо ждать ответа.

Не вдруг решишься высказаться по такому трудному вопросу. Князь, понимая это, и не торопил. Пусть подумают.

– Нет! – наконец твердо сказал Никифор Двужил.

– Нет! – повторил Косма.

– Нет! – поддержал Двужилов Селезень.

– Спасибо, други. Сомнение меня было взяло, теперь вижу – зря. Дивей-мурза схитрить хочет, только не выйдет у него его хитрость.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31