Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Князь Воротынский

ModernLib.Net / Исторические приключения / Ананьев Геннадий / Князь Воротынский - Чтение (стр. 5)
Автор: Ананьев Геннадий
Жанр: Исторические приключения

 

 


Все так и произошло, как планировал Сагиб-Гирей. Вестовой от него без задержки прибыл к ципцану Мухаммед-Гирея, и тот вскоре после утреннего намаза поехал во дворец, не испросив на сей раз дозволения на аудиенцию. С собой взял почти всех ратников, охранявших его посольский дворец. Их задача – взять под охрану ворота ханского дворца, дверь в ханские покои и сопровождать самого ципцана, чтобы в любой момент готовы были бы выхватить из ножен сабли.

Шах-Али только что совершил омовение, собираясь приступить к трапезе, как дверь распахнулась, и на пороге появился посол крымского хана с десятком одетых в латы и при оружии ратников.

– Как вы посмели?! – возмутился Шах-Али и крикнул: – Стража!

Вбежали ханские телохранители. Выхватили сабли. Ципцан жестом руки остановил своих телохранителей. Заговорил жестко. Как бы укладывая камень к камню:

– Нам нужно остаться одним. С глазу на глаз. Я пришел сказать слово господина моего Мухаммед-Гирея и его брата Сагиб-Гирея.

– Мы позовем своих советников. Мы выслушаем тебя в посольском зале…

– Да. Так будет. Но до этого нам следует поговорить один на один. Отпусти своих нукеров. Я – своих.

И он жестом повелел сопровождавшим его телохранителям удалиться за дверь. Шах-Али, поколебавшись, поступил так же.

– Завтра к Арским воротам подойдет со своей гвардией Сагиб-Гирей. Десять тысяч у него войска. Еще десять подошло к Арскому острогу. С теми – хан Крымский, повелитель Орды, Мухаммед-Гирей. Это – передовые отряды. Множество туменов на правом берегу Волги ждут повеления Мухаммед-Гирея. Поступит оно – все Казанское ханство будет разорено и уничтожено. С землей сравняются остроги черемисы. Пока же ни один волос не упал даже с данников Казани. От тебя зависит, литься ли крови в Казанском ханстве.

Шаха-Али передернуло это грубое «от тебя», ему очень хотелось хлопнуть в ладоши и приказать вбежавшим стражникам схватить наглеца, но он усилием воли сдержал себя. Он пока еще не осознал, что произошло, как могло так случиться, что он узнает о приближении крымцев от ханского посла, а не от своих воевод, уланов и советников, но в том, что посол говорит о событии реальном, он уже не сомневался. Беда, о которой так настойчиво предупреждал его сеид, пришла. «Но гонцы наши должны уже быть в Москве. Царь Василий Иванович послал уже рать. Она – на подходе. Нужно выиграть лишь время. Неделю или две. Казань и Арск не так-то просто взять без осады и штурма». Спросил посла крымского:

– В чем наша, – слово «наша» произнес особенно подчеркнуто, – роль? Что нам предлагается сделать, чтобы кровь наших подданных не пролилась безвинно?

– Отдать престол Сагиб-Гирею, да продлит Аллах его жизнь.

– За эти дерзкие речи я повелю отрубить тебе голову. Или посадить на кол.

– Я готов к этому ради торжества моего повелителя Мухаммед-Гирея, славнейшего из славных, кому Аллах предначертал возвеличить Орду до прежнего могущества. Только моя смерть ничего не изменит. У Казани лишь один путь – открыть ворота. А для тебя один исход остаться живым – добровольно передать ханство Сагиб-Гирею, достойному из достойных. – Ципцан предостерегающе поднял руку, останавливая попытку Шаха-Али что-то возразить. – Помощь от князя Василия, раба Мухаммед-Гирея, не придет к тебе. Письмо сеида-отступника, письмо твое, Шах-Али, и письмо воеводы московского у меня. Вот они, можешь убедиться, – и ципцан швырнул к ногам Шаха-Али свитки.

«Это – конец! Конец! Верхогляд! Падкий на лесть!» – костил себя Шах-Али, глядя испуганно на брошенные послом письма, веря и не веря своим глазам. Трагизм происходящего увиделся ему теперь во всей оголенности, и страх настойчиво вползал в душу, устраиваясь там крепко и надолго. Нашел, однако же, в себе силы ответить гордо:

– Мы соберем советников, уланов и мурз. Их слову мы подчинимся.

– Пусть будет так. Я добавлю еще: Сагиб-Гирей сдерет, если станешь упрямиться, с тебя шкуру. С живого. Принародно. На площади перед дворцом. Такова его воля. Передашь мирно трон – отпустит тебя к твоему царю, которому ты служишь. Думаю, тот примет тебя и вернет тебе Касимов. Ему нужны предающие свой народ.

Советники, уланы и мурзы съехались во дворец быстро, ибо каждому из них вестовые, передавая повеление Шаха-Али, добавляли:

– Ципцан Мухаммед-Гирея тоже во дворце. Этого момента ждали все его сторонники, и вот – свершилось.

Шаха-Али слушали, надев маски прискорбного уныния, а когда заговорил посол крымского хана, допуская неуважение к хану казанскому, они громко возмущались, казалось, даже не притворно, требовали наказать немедленно наглеца, но когда настало время высказывать свое мнение, то случилась моментальная метаморфоза.

Первый советник Шаха-Али:

– Посол Мухаммед-Гирея заслуживает немедленно смерти за дерзость. – Начало речи полно неподдельного гнева, но тон меняется, когда переходит ширни к рекомендациям: – Но Аллаху, видимо, угодно так, чтобы Сагиб-Гирей сел на трон в Казани. Мы не готовы оборонять город. У нас нет войска, кроме вашей, хан, гвардии. А провианта не хватит даже для недельной осады. Да и правоверные не станут сражаться с правоверными ради русского царя, ради гяуров. Народ сказал свое слово, когда расправился с сеидом за то, что призывал то к миру с неверными, выступал против джихада. Смиритесь, Шах-Али, и правоверные не проклянут вас и ваших потомков за то, что станете виновником великого разорения Казани.

– Великое разорение ждет Казань, если она не захочет жить в мире с русскими, – возмутился Шах-Али. – Не ты ли, презренный, повторял это следом за мной десятки и сотни раз?!

– Москва станет данником Мухаммед-Гирея на веки вечные. Такова воля Аллаха!

– Ты страшно заблуждаешься! На тебе будет кровь и позор потомков наших. На тебе и тебе подобным! – И устремил взор на военачальника. – Что скажешь ты, мой верный слуга?

– Если повелите, мой хан, я сам отрублю голову послу крымского хана за дерзость его. Я сам встану на крепостную стену с обнаженной саблей! Только повелите! Но подумайте, мой повелитель, о последствиях. Город не сможет долго сопротивляться туменам Тавриды, казаков и ногаев. Казань будет разрушена, и всем нам придется сложить головы. Ради чего? Не ради свободы, а ради русского царя, извечного данника Орды, данника могущественного Мухаммед-Гирея.

– Еще царь Иван Васильевич отложился от Крыма после Угры! – возразил гневно Шах-Али улану. – Россия стала могущественней Крыма и в состоянии отомстить за все обиды, ей нанесенные!

– Не думаю так. И знаю, что она не пошлет нам помощи, если мы встанем на дорогу войны. Ей бы суметь устоять против Литвы, Польши, рыцарей-крестоносцев, Швеции. И чем больше будут неверные лить крови, воюя между собой, тем крепче на ногах будем стоять мы, правоверные. Не идти же и нам по пути кяфиров и лить кровь мусульман, ослабляя себя? Истинные мусульмане такого не допустят!

Это была уже явная угроза. Можно сказать, неприкрытая. Шах-Али понял, что если ширни и улан на стороне Сагиб-Гирея, остальные тоже с ними. Окончательно слетела с его глаз пелена, и увидел он перед собой пропасть. Сжалось тоскливо сердце, гордая голова его склонилась. Собравшись с духом, он произнес:

– Я уступаю трон Сагиб-Гирею. Подчиняюсь воле сильного. Я не желаю напрасной крови своих подданных. Я готов испить горькую чашу, лишь бы жил счастливо мой народ. Хотя я сомневаюсь, что так будет.

Отречение, достойное мудрости почтенного старца, но не юноши, едва начавшего жить. Многие из собравшихся в тронном зале оценили это по достоинству. И оценка эта в свое время сослужит ему добрую службу.

Шах-Али тут же велел седлать и вьючить коней, а главному евнуху собирать жен в дорогу. Не забыл и посла царя Василия Ивановича и воеводу московского, отправил к ним вестового, чтобы те спешно покинули город, забрав с собой купцов. Увы, ни одно из этих распоряжений Шаха-Али выполнено не было. Вестового не выпустили из дворца, а когда он сам собрался с женами своими покинуть город, ципцан не позволил ему выехать даже за пределы дворца.

– Сагиб-Гирей сам проводит тебя, – и пошленько ухмыльнувшись, добавил. – Жен твоих он вдруг пожелает оставить себе?

– Но мы вольны поступать так, как считаем нужным! Мы – не пленники Сагиб-Гирея. Мы добровольно отдали трон!

– Ошибаешься. Ты – отступник. Ты – лизоблюд раба Мухаммед-Гирея, который возомнил себя могущественным царем и скоро поплатится за это, как поплатился ты. Сагиб-Гирей прощает тебя, но он может передумать. Жизнь сохранит, но не отпустит. А то и казнит, чтобы устрашить тех, кто не идет прямым путем, начертанным Аллахом.

– О, коварный! Высунул свое змеиное жало! Зачем же мы поверили обещанию лживого!

Он возмущался искренне, но в то же время понимал, что иного выхода у него нет и быть не может. Ничто не готово к обороне Казани, кто еще из гвардейцев верен ему, он не знает. Со всех сторон окружен предателями. Его обманули не сейчас, посол крымского хана давно обложил его своими людьми. Давно. Он же, Шах-Али, удалял от себя верных людей, веря лживым наветам, а продавшихся льстецов приближал, награждая их щедро, доверяя им безмерно и безоглядно. Теперь-то что: казнись – не казнись, остается одно – ждать. Целый мучительный день. Досадуя на то, что даже воеводу московского он не смог и не сможет предупредить. «Возможно, кто-либо из верных мне людей на собственный риск даст им знать. Или сами они почувствуют неладное…»

Но и тут Шах-Али ошибался. Действительно, были такие вельможи, которые намеревались оповестить русских о приближающейся опасности, но они боялись слежки за собой. Понимали, что если прознает о их доброхотстве к русским ципцан, не сносить им головы. Ладно бы головы, а то такую мучительную смерть придумает, уму не постижимо.

А что касается города, он ничего ровным счетом не знал о происходившем во дворце. Город жил своей обычной жизнью. Бойко шла торговля на базаре, духаны были полны посетителями, мастера – мастерили, богачи нежились в своих хоромах; и лишь после обеденной молитвы непонятная тревога поползла от дома к дому. Дело в том, что дворцовая знать, а следом за ней и муллы отчего-то стали собирать в своих дворцах не только нукеров, но кое-кого из обывателей. В основном крепкотелых мужчин, прежде им прислуживавших, – до воеводы, однако, эта тревога не дошла. Правда, воевода не почивал на лаврах. После гибели сеида, когда переехал к нему в палаты Василий Юрьев, воевода ввел жесткую охрану днем и ночью, а дружину держал в полной готовности отбить любую провокацию. Только мало будет от этого пользы, если к воеводскому дворцу подскачет не одна сотня крымцев. Что тогда делать?

Не праздный этот вопрос встал уже через несколько часов. Сагиб-Гирей, въехавший в ханский дворец, повелел тут же заточить Шаха-Али и всех, кто, по докладу ципцана Мухаммед-Гирея, поддерживал ставленника московского царя. Вторым его приказом был приказ осадить дворец воеводы, куда он послал пятьсот своих кэшкешэв, а вельможам, как им и обещал прежде ципцан, разрешил разорять русских купцов, которые находились в Казани, не щадить ни их, ни их слуг, убивать без жалости. Разрешалось брать их и в рабство.

– Но помните, мертвый гяур лучше, чем живой, – напутствовал переметнувшихся к нему вельмож Сагиб-Гирей. – А пленных мы еще возьмем. И самим хватит, и будет кого продавать в рабство.

У всех вельмож собраны готовые к разбою люди, молви только слово; и каждый из мурз, уланов, беев, советников всех рангов кинулись по домам, чтобы опередить других желающих поживиться и чтобы награбить как можно больше.

Только дворец посла царского и дворец воеводы московского не позволено им трогать. Не по чину. Богатство этих русских вельмож принадлежит ципцану Мухаммед-Гирея. А жизнь их – Сагиб-Гирею. Ему же переходит и вся казна казанского ханства. Ему же решать судьбу Шаха-Али и тех, кто его поддерживал. Настроен был Сагиб-Гирей весьма агрессивно.

– Всех обезглавить и – в Казанку.

Ципцан Мухаммед-Гирея осмелился возразить:

– Если мой повелитель позволит, я скажу слово, – и, дождавшись решительного кивка, начал с вопроса: – Почему мне так легко удалось убедить знать казанского ханства принять вашу сторону, мой повелитель?

– Потому, что ты – хитрый, – не дав ципцану самому ответить на свой вопрос, перебил его Сагиб-Гирей, – как лиса, мудрый, как старец. Наш брат и повелитель согласился отдать тебя нам первым советником, если Казань встретит нас открытыми воротами. Ты достоин этого. Ты – мой ширни.

– Премного благодарен, да продлит Аллах ваши годы, мой повелитель, – согнувшись в низком поклоне, радостно отвечал новоиспеченный ширни. – А о том, что Казань так легко согласилась открыть ворота, скажу так: хотя Аллах не обидел меня умом и хитростью, но в легкой, мой повелитель, твоей победе повинен сам Шах-Али. Да-да. Сразу же, как посадил его на ханство раб брата вашего и ваш князь Василий, Шах-Али тут же велел казнить всех, кто хоть словом обмолвился против неверных, кто считал унизительным платить дань даннику Орды. У казненных остались родичи и верные их друзья, они возненавидели лизоблюда князя московского, принялись настраивать против Шаха-Али казанцев. Я лишь нашел этих недовольных и сплотил их. Их руками отдалил или уничтожил сторонников Шаха-Али.

– Ты хочешь сказать, чтобы мы помиловали отступников?

– Да. Пусть прольется кровь только неверных. Мой разум подсказывает мне, что и посла московского с воеводой не умерщвлять, а отпустить их к своему царю имеете с Шахом-Али.

– Но они тогда оповестят раба нашего князя Василия о готовящемся походе! Твой совет вреден!

– Нет. Пусть идут пешком. Не думаю, чтобы они успели раньше ваших туменов. Да, кроме того, можно с ними передать, что пошлете вскорости посольство для заключения мира.

Сагиб-Гирей даже улыбнулся, представив себе, как будет плестись со своими женами Шах-Али. Ну, а если повезет и окажутся у него добрые кони на правом берегу, станет рассказывать о нашей почтительности к урусутам, в то время как часть туменов Мухаммед-Гирея уже с тыла подкрадется к Москве. Сагиб-Гирею положительно понравился совет ширни.

– Пусть будет так. Если согласится Шах-Али написать письмо воеводе Арска, дам даже ему лошадь. Одну.

– У Шаха-Али – кровь чингизидов. Это вам, мой повелитель, зачтется, – довольный, что удалось уговорить хана оставить в живых Шаха-Али, как он, ципцан, ему и обещал, продолжил: – Чтобы не пролилась кровь правоверных у стен воеводского дворца, объявите, мой повелитель, послу и воеводе, что даруете жизнь им и их слугам.

– И отпустить всех слуг, ты это хочешь сказать, в Московию?!

– Нет. Только воеводу и посла. Остальных же… Разве мой повелитель не знает, как могли или выполнить или не выполнить свое слово великий Чингисхан и создатель Золотой Орды Батухан? Слово, данное врагу, высоко ли ценится? Пусть вначале разоружатся, а после этого… Предлог всегда можно найти, специально для того возмутив пленников.

– Пусть будет так. Только посла московского мы не отпустим. Оставим его заложником.

– Мудрые слова молвят ваши уста, мой повелитель. Позвольте мне поехать на переговоры с послом и воеводой?

– Да. Но прикажи, пусть приведут ко мне Шаха-Али.

Встретил Сагиб-Гирей Шаха-Али надменно:

– Кровь чингизидов, которая течет в твоих жилах, отступник, вынуждает нас даровать тебе жизнь. Мы даже отпустим тебя с женами твоими к рабу нашему князю Василию, только продиктуй послание в Арск о своем отречении от ханского престола в нашу пользу. Мухаммед-Гирей уже осадил Арск. Ему на помощь идут новые тумены со стенобитными машинами и стенобитными орудиями. Турецкими, – подчеркнул Сагиб-Гирей. – Они переправляются уже через Волгу. Арск будет взят, но нам не хочется, чтобы за интересы неверных лилась кровь мусульман. Если Арск сдастся, мы вскорости пошлем послов к князю Василию. Для заключение мира. С нашим посольством поедет посол Московии.

Еще никто не брал штурмом Арска, так крепки стены этого большого острога, так храбры и умелы его защитники. И, конечно же, был бы смысл в сопротивлении, если бы Василий Иванович вел сюда свою рать, но какой смысл делать это сейчас? Шах-Али не догадывался, что отобравший у него трон хитростью и коварством так же хитрит и строит кознь сейчас. Никакие тумены не переправлялись через Волгу, они, притаившись в Диком поле, где в прежние набеги обычно оставались вьючные верблюды и лошади с коноводами, чтобы везти на них награбленное по своим улусам, ждали своего хана или его гонца. Они даже не смели совершать самые незначительные набеги, чтобы запастись провиантом и кормом для коней. Все бралось из вьюков, которые заметно пустели, и лашкаркаши, оставленный при главных силах, слал гонца за гонцом к Мухаммед-Гирею, чтобы поторопить его с решением и не сгубить войско. Не знавший ничего этого Шах-Али считал преступным, понимая, сколь превосходящи силы крымцев, губить людей. Не торопливо, а, сделав вид, что размышляет и сомневается, наконец, согласился:

– Мы готовы продиктовать отречение и совет Арску.

Не так скоро и ладно сговорился новоиспеченный ширни нового казанского хана с послом великокняжеским и воеводой московским. Здесь все было готово к кровавому пиру. Крымцы с трех сторон окружили высокую стену из плоского кирпича, которая надежно защищала дворец воеводы, а четвертую сторону, которая шла по самому берегу Казанки, взяли под наблюдение. Лучники в любой момент готовы были поразить стрелами любого, кто попытается вырваться из дворца или предпримет оттуда вылазку.

За высокой стеной, у бойниц, тоже изготовились к сражению. Луки натянуты. Напряжены и самострелы, короткие железные стрелы-болты уложены в желобки прикладов, рушницы заряжены, порох на полках сухой, нажимай лишь кремневый спуск. Воевода ободряет ратников:

– Если суждено испить чашу смертную ради веры нашей православной, ради князя нашего великого, царя веся Руси Василия Ивановича, пригубим ее достойно, без сраму. Не дрогнем перед басурманами погаными.

Напряжение предельное. Вот-вот начнется штурм. Начнется сеча, хоть и не великая, но жаркая. И одолеют ли нападающие горстку ратников русских, сказать определенно нельзя. Как Бог положит.

Вдруг выскочил на площадь перед дворцом всадник в сопровождении большой свиты. Сейчас взмахнет рукой и… Несколько стрельцов уже нацелило свои самострелы на вельможу, прикинув, что достанут его болты их железные, но всадник поднял руку с белым платком.

– Хочу говорить с послом московским и воеводой!

Разговор – не стрелы и не дробь рушниц. Может, что путное из переговоров получится? Василий Юрьев и Федор Карпов поднялись на звонницу надвратной церкви, служившую одновременно сторожевую и оборонительную службу.

– Сказывай, чего ради конники обложили палаты мои?! – спросил воевода подъехавшего к воротам посла крымского хана. – И почему ты предлагаешь переговоры?! Ты – такой же посол, как посол царя всея Руси Василия Ивановича! Не гоже нам перед тобой шапки ломать!

– Волей Аллаха все изменилось, воевода, – отвечал новоиспеченный казанский вельможа. – Шах-Али отрекся от престола. Ханом и царем казанским стал Сагиб-Гирей, а я у него – ширни. Вот почему от имени моего повелителя, брата могущественного Мухаммед-Гирея, который завтра тоже прибудет в Казань, я предлагаю тебе сдаться на волю Сагиб-Гирея, да продлятся годы славной его жизни.

– На волю хана, говоришь? Ишь ты, губа не дура!

– Воля его такова: ты будешь отпущен вместе с Шахом-Али к своему государю, рабу Мухаммед-Гирея князю Василию со словом Сагиб-Гирея. Со словом мира. Посол московский остается. Он поедет к вашему князю с послами Сагиб-Гирея. Все твои ратники и слуги останутся живы, но тоже в заложниках.

– А как купцы и их челядь? Людишки как?

– Сагиб-Гирей не данник твоего господина и не намерен охранять от гнева правоверных ни купцов, ни других гяуров. Они отданы на волю правоверных, да поступят они по воле Аллаха, предопределяющего судьбу всего живого на земле.

Чем мог он, воевода, помочь несчастным? Не разглядел прежде заговора, оттого и гибнут православные. Грех на нем да на после Василии Юрьеве за их смерть. Значит, по чести если, смертную чашу и им надобно испить. Хотел воевода Карпов бросить дерзкое слово в лицо самодовольного басурманина, но сдержался, ибо посчитал, что не в праве решать судьбу всех единолично. Ответил, поразмыслив:

– Погоди ответа. Совет решит, принять твое предложение или отвергнуть.

Сам воевода настроен был стоять насмерть. Погибнуть со славою, а не в бесчестье. Дружинники его, каких он пригласил на совет, поддерживали воеводу, но как ни упрямились, победило мнение Василия Юрьева, посла царева:

– Мертвые не имут сраму, вы правы, но мы – слуги государевы, и наша жизнь принадлежит ему. Наши письма царю Василию Ивановичу коварные татары перехватили, и он не ведает, что творится здесь. Ради того, чтобы Федор Карпов доставил в Москву весть о гибели нашей, нужно согласиться даже на бесчестную смерть. Даже жестокую. И еще одно хочу сказать: Сагиб-Гирей намерен письмо царю нашему послать с воеводой. Мира, как говорит его советник, станет просить. Если это действительно так?

– Иль татарам верить можно? Только разоружись, они тут же…

– Верно. Слово их не стоит ломанного гроша. Мы знаем это хорошо. Только если не согласимся этот крест на себя взять – ни царь, ни православный русский люд не простят нам. Грешно нам думать только о себе, о своей славе.

Вот так он повернул. Именем царя веся Руси призвал принять милость коварных басурман. Нехотя, но согласились и воевода, и дружинники. И, как получилось, зря. Лучше бы погибли в неравном бою.

Воеводу, правда, отпустили вместе с Шахом-Али и его женами, посла заточили в зиндон, а ратниками набили, как бочку селедкой, дырявый амбар, не выпускали из него даже по нужде, а кормить, похоже, не собирались. Когда же пленники высказали недовольство, их обвинили в мятеже и изрубили, как капусту.

Без пользы оказалась и весть воеводы царю своему Василию Ивановичу. Не только потому, что слишком запоздала, но и оттого, что была ложной. Успокаивающей. Впрочем, до встречи Федора Карпова с царем веся Руси было еще далеко.

Ночью, чтобы не нашлись бы в городе сочувствующие и не устроили бы беспорядки, выдворил Сагиб-Гирей за ворота отрекшегося от ханства Шаха-Али, его жен и воеводу московского им в придачу. Не дал ни одной вьючной лошади, ни одной повозки. Верховых коней тоже не выделил. Лишь в насмешку подвели полудохлую клячу с обтрепанной сбруей Шаху-Али. С издевкой пояснили:

– Вот твой аргамак. Чингизиду не достойно идти пешком. – И добавили: – Если до рассвета вас будет видно со стен казанских, Сагиб-Гирей не убежден, что вы останетесь живы.

Теперь только дошло до Шаха-Али, отчего Сагиб-Гирей отпускал с ним и его жен. С ними особенно не поспешишь, а лошадь одна. Но хочешь или нет, а бежать нужно, чтобы науськанная Сагиб-Гиреем толпа не настигла их и не расправилась.

Успели к рассвету они пересечь Арское поле и укрыться в лесу от недоброго глаза. Женщины, изнеженные, привыкшие к безделию, пересилили себя. Стонали, причитали, но бежали. Лишь в лесу повалились на траву.

Передохнув, поплелись вниз по течению, где, как утверждал воевода Карпов, на правом берегу есть землянки русских рыбацких артелей. Как, однако же, перебраться на тот берег, ни Шах-Али, ни сам Карпов не знали. И все же они шли, надеясь на удачу или на свою смекалку.

Шло и время. Солнце поднялось высоко. Пора бы сделать привал и подкрепиться, но разве кто из них подумал о том, чтобы припасти еду? Они давно отвыкли от таких мелочей жизни. Им все, по любому их желанию, подносили. У них даже и в мыслях не было, что вдруг останутся они без еды. Только воевода прихватил заплечный мешок, куда уложил нужные в походе вещи: топорик, огниво, казанок, ложку, добавив еще ко всему немного хлеба и копченой баранины. Только велик ли припас для нескольких проголодавшихся ртов? Управились, даже не заморив всерьез червячка. Сил все же прибавилось, и они бодрей зашагали по проселку. Теперь им оставалось одно: огоривать версты, а двум мужчинами думать еще и о переправе. Чем дальше от Купеческого острова, тем Волга шире, не переплывешь в студеной пока еще воде.

К ночи ближе развели костер, найдя в стороне от лесной дороги уютную поляну. Воевода натаскал побольше сухого валежника, чтобы хватило на всю ночь, чтобы в потемках не шарить по лесу, устроились все в кружок вокруг ласкового тепла и, расслабившись в дреме, поворачивали к огню то один, то другой иззябший бок, то спину. Увы, блаженство это длилось недолго. В отблесках огня начали вспыхивать глаза-угольки каких-то зверюшек, совсем близко завыли голодные волки, наводя ужас на женщин, которые прижались робкими овцами друг к другу, забыв о ревности и соперничестве за право быть любимой женой, и восклицали:

– О, Аллах!

Конягу воевода держал тоже у костра. От греха подальше.

То подремывая, то вновь съеживаясь от страха, женщины ждали рассвета с великой жадностью, а мужчины, не имеющие возможности им хоть чем-то помочь, делали единственно возможное: подбрасывали сухой валежник в костер, чтобы горел он поярче, чтобы не посмели сунуться к нему волки. А ночь, как будто на зло, тянулась и тянулась. И все же подошло положенное время рассвета, страхи отступили. Карпов примостил на рогульках чугунок, вскипятил воду, и пили эту воду вместо завтрака все из одной единственной кружки. Сытости, конечно, никакой, но теплота по телу разлилась и животы не подтягивало к пояснице. Даже приятность ощущалась.

До переправы, если идти нормальным шагом, – всего полдня пути; но женщины все частошажные (выбирали для гарема, а не для лесных буерачных дорог), оттого только к вечеру вышли на берег Волги, к намеченному им месту. Карпов, приложив козырьком ко лбу ладонь, принялся вглядываться в противоположный берег. Долго глядел, внимательно. Увидел, наконец, дымок. Значительно ниже по течению. Остался доволен.

– Самый раз вышли. Соорудим плот, и махну я на ту сторону, с Божьей помощью. Пока совсем не стемнело.

Подволокли четыре сухостойные лесины к берегу, обрубив лишние ветки, связали бревна платками шелковыми, причудливой красоты, выстрогал Карпов весло увесистое, тут и сумерки подкрались. Шах-Али просит воеводу:

– Повремени с переправой. До ночи обратно не вернешься, а как мне одному здесь?

– Я огниво оставлю. Топор тоже. А то давай, Царь, костер помогу развести, а уж потом погребу.

– Как бы ночью волки не напали.

– А-а, – понимающе протянул воевода Карпов и согласился после небольшого раздумья. – Ночь больше, ночь меньше – много ли убытку? Давай, Царь, дрова на ночной костер заготавливать. Горячей водицы изопьем, глядишь, не ссохнутся животы до утра.

Но если даже ссохнутся, что предпринять? Еще не время из седла бульон варить. Тем более что завтра, Бог даст, перегребет воевода на тот берег и вернется на лодках. Возможно, догадается что-либо из съестного прихватить. У Шаха-Али в поясе запрятано кое-что из казны его, хватит на дорогу до российских пределов.

Ночь прошла так же, как и первая, в тревожной дремоте и страхе. Волки в это время года голодные, ничего не стоит им напасть на коня, а уж распалятся если от свежей крови, то и костер их не остановит. А отбиваться чем? Один топорик. Правда, у Шаха-Али кинжал на поясе да у Карпова нож засапожный, только и этого мало, если стая войдет в раж.

Ежатся ханские жены, готовые хоть под землей укрыться, когда голодное хоровое завывание вырывается из чащобы, а Карпов тогда встает и подходит к кляче, похрапывающей от страха, с горячей головней в руках. Иногда вместо него оберегать конягу идет Шах-Али, подавляя свое царское достоинство.

Когда рассвело, похлебал воевода Карпов горячей водицы и оттолкнул плот от берега – могучая в весеннем многоводье своем река подхватила плот и понесла вниз. Не совладать бы с ней, не будь столь могучими руки воеводы, ловко начавшего ставить плот углом к течению, чтобы не только вниз сносило, но и прибивало к противоположному берегу.

Проводивший воеводу Шах-Али отрешенно смотрел на удаляющийся плот и вовсе не надеялся, что Карпов вернется за ним и его женами. «Не зря же оставил огниво и топор… Не зря…»

Если исходить из того, как сложились обстоятельства, то самое разумное для Федора Карпова бросить все и, выпросив у рыбаков лошаденку, поспешить в Воротынец, чтобы оттуда уже поскакать, меняя коней, до Нижнего, а оттуда – в Москву. Ибо чем скорей он оповестит Василия Ивановича о случившемся коварстве, тем больше возможности будет у царя, чтобы принять ответные меры. А Шах-Али пусть один добирается. Переправить его рыбаки – переправят, а дальше пусть ему его Аллах покровительствует.

У воеводы подобная мысль свербила в мозгу, но он отмахивался от нее, считая, что не по-людски поступит он, если бросит свергнутого казанского хана на произвол судьбы.

Впрочем, только Богу судить, что по чести, а что по бесчестию. Лишь ему дано взвесить на весах справедливости, что лучше: покинуть свергнутого хана с его женами, чтобы уберечь тысячи христианских жизней, или плестись вместе с несчастными, утешая себя тем, что поступаешь по-людски, как человеку прилично и достойно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В то самое время, когда воевода Московский Федор Карпов перевозил через Волгу Шаха-Али и его жен, а затем ждал рыбаков без малого сутки, пока они соберут снасти и скарб да уложат все на подводы (узнав о крымцах, они никак не хотели больше оставаться на тонях), тронулся, наконец, к Нижнему Новгороду – в это самое время гонцы Белева, Одоева, а следом и Воротынска прискакали в Серпухов к главному воеводе, и тот спешно отправил своего гонца в Коломну, чтобы без промедления двинулись бы оттуда полки в Серпухов. Цареву брату Андрею и князю Ивану Воротынскому велено было оставаться в крепости лишь со своими дружинами.

Не поперечил князь Иван Воротынский такому верхоглядному приказу главного воеводы, даже подумал со злорадством: «Ну-ну! Главный воевода! Молоко материнское еще на губах как следует не обсохло, а уже – рать водить взялся!»

По роду своему Вельские стояли, конечно же, выше Воротынских, это князь Иван хорошо знал, но и его род – не из отсевков. К тому же показал себя Иван опытным воеводою, поэтому считал себя ущемленным. Решил не вмешиваться в то, как распоряжается полками юнец, хотя, как ему подсказывала совесть и честь, надлежало бы ему самому поскакать в Серпухов и убедить князя Дмитрия Вельского не оголять Коломну. Сказать, в конце концов, что он-то, князь, не со всей своей дружиной в Коломне, а только с малой…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31