Современная электронная библиотека ModernLib.Net

И несть им числа...

ModernLib.Net / Научная фантастика / Барнс Джон / И несть им числа... - Чтение (стр. 15)
Автор: Барнс Джон
Жанр: Научная фантастика

 

 


— Мы хотим задать Ифвину несколько вопросов, — выступила вперед Эсме, и ее слова прозвучали угрожающе. Судя по реакции Ифвина, он тоже воспринял это как угрозу. Эсме расплылась в неприятной улыбке, означающей больше удовлетворение, чем удовольствие, и добавила:

— Например, что за дьявол эта Билли Биард, кто этот дьявол Билли Биард и как я могла повстречаться с людьми, версии которых уже существуют в этой стране. У меня все еще сохранилось ощущение, что кое-кто не до конца честен с нами.

— Прежде чем вы ответите, — перебила Хелен, — вспомните, что вы вчера узнали о боли.

Ифвин дважды попытался заговорить; в конце концов он подтянул колени к подбородку — и заплакал, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Целых три минуты или даже больше мы просто сидели и молча смотрели на него.

Он униженно кивнул.

— То был первый раз, когда вам по-настоящему причинили боль, и кроме того, вы не понимаете, чего мы хотим и почему поступаем тем или иным образом, так что Теперь вы действительно боитесь, будто мы можем решить вновь сделать вам больно. И никто с вами не разговаривает целый день, и вам, наверное, очень одиноко.

Его плечи затряслись, и слезы вновь хлынули из глаз.

Терри обняла его и сказала:

— Никто не собирается вас обижать. Нам очень жаль.

Мы опять станем вашими друзьями, если вы простите нас и пообещаете научиться уважать наши чувства. Обещаете?

— Обещаю, — ответил он, шмыгнув носом.

— О Господи, — с презрением воскликнула Хелен. В ее тоне слышался отголосок того, с чем я столкнулся тогда в спальне. — Правитель экономики оказался плохим мальчиком.

Я взглянул на нее с некоторым раздражением, но прежде чем успел придумать какое-нибудь подходящее вежливое и зрелое замечание в ответ, вперед вырвалась молодость и энергия.

— Думаю, задирой можно быть в любом возрасте, — возразила Терри, выпрямившись и пристально глядя на Хелен поверх маленьких очков в проволочной оправе, — И мне кажется, что когда ты сам начинаешь задирать других, мгновенно исчезает такое понятие, как «беспомощная жертва».

Костлявая девочка выглядела даже моложе своего возраста — слегка смахивала на мальчика из церковного хора, который вот-вот бросится на Хелен и примется бить ее или дергать за волосы, — однако она поправила очки, вздернула подбородок, прочно оперлась на ногу и дала четко понять, что не сдаст позиции.

После долгой паузы Хелен пожала плечами, и сказала:

— Ифвин, простите, что ударила вас, мне не следовало так поступать. Если вы хотите плакать, что ж, это не мое дело. С моей стороны было грубостью смеяться над вами.

— Ничего, — громко шмыгнув, ответил он. — Я отвратительно себя чувствую, но, думаю, вчера вы были правы, решив, что я должен знать о существовании подобного чувства. Понятия не имел, что одно человеческое существо может так поступить с другим существом. Я говорю не о сознании, а о возможных последствиях. И боюсь, что мог сделать то же самое по отношению к вам, а я действительно не знал, что делаю, и мне нет прощения, ибо я должен был знать, и.., о-о-о-х, блин. — Он вновь расплакался, и;

Терри села рядом, гладя его руку.

— Через минуту с ним все будет нормально, — успокоила она всех. — Просто ему нужно избавиться от всего этого, а система еще не привыкла. Почему бы вам не пойти прогуляться или еще куда-нибудь?

Повисла долгая пауза, затем Роджер встал и вышел из машины, не сказав ни слова. Эсме, Паула, Иисус и Хелен так же молча последовали за ним. А следом поплелся и я.

Очутившись на улице я обнаружил, что все, за исключением Роджера, состязались, кто лучше пожалуется на Ифвина и «этого глупого ребенка». Я подумал, что Терри — единственный человек из нас, кто проявил нормальные человеческие чувства, а когда эти разговоры мне опротивели, вернулся в «эсти». Полковник пожал плечами и вошел следом за мной.

Ифвин умывался; когда мы вошли, он мягко сказал:

— Вы правы, от этого и правда стало легче. Привет, Лайл, привет, Роджер. Очень сожалею обо всем случившемся. Остальные до сих пор сердятся?

— Ага, но думаю, они еще отыграются, — ответил я. — Терри, прежде чем у кого-нибудь еще появится возможность поворчать или пожаловаться на тебя, знай, что, на мой взгляд, ты правильно повела себя с Ифвином.

Роджер кивнул:

— Не думаю, что у меня есть хотя бы половина вашего сострадания и сочувствия.

Она пожала плечами.

— Эй, я знаю, что такое, когда ты одинок и никто тебя не понимает. Говорят, у подростков всегда так.

— Это у людей всегда так, — поправил я ее, думая о Хелен и о том, как мне не хватает той, другой, ее версии, а ей — иного меня.

— А что, всегда так, когда затронуты чувства? — спросил Ифвин. — Неудивительно, что вы все потратили столько времени на человеческие отношения — это настоящая самозащита.

Я хмыкнул:

— Большинство людей в детстве испытывают моральную боль по несколько раз на дню — ибо они уязвимы, как ты сейчас, и не могут себя защитить. Мы научились быть менее чувствительными или не признаваться в своих чувствах. Чтобы научиться справляться с жестокостью, требуется известная практика, но, к счастью, человеческие существа почти всегда обладают достаточной жестокостью и могут сполна предоставить ее для тренировок. Каждый из здесь присутствующих, уж наверное, когда-то испытал то же самое, что и вы сегодня, но все через это прошли — или по крайней мере мы достигли состояния, когда оно нас не переполняет.

— Лайл, мне очень жаль. Я понятия не имел, что доставляю вам столько проблем.

— Еще один неприятный урок, — сказал я, — слово «жаль» в карман не положишь, его можно только повторить несколько раз. И вам придется привыкнуть к мысли, что вы то и дело задеваете чьи-либо чувства, и ничего не сможете исправить — остается только надеяться на прощение, рано или поздно. Ваш механический прародитель просто не знал, что собирался вложить в вас, верно?

— Не совсем. — Он вновь плеснул воды в лицо. — Действительно потрясающе освежает. Я знаю, что слезы выводят из организма какие-то химические вещества, выделяемые при стрессе, поэтому смею предположить, что ополаскивание лица помогает избавиться от них.

— Да, а пока вы весь в слезах и соплях, то не очень-то удается сохранить достоинство, — заметил Роджер. — Остальные стоят снаружи, на солнышке, им небось уже скучно, они злятся, раздражаются и все такое. Если вы достаточно оправились, чтобы говорить, то, может, попросим Лайла пригласить всех сюда, здесь есть кондиционер и сидячие места.

Терри добавила:

— Это называется быть заботливым.

— Знаю, — ответил он, — ничего не смыслю в эмоциях, но имею огромный словарный запас.

Я вышел наружу и увидел, что сплетни продолжаются.

— Не понимаю, — выступала Эсме, — что это за миссия? Только гражданские, без определенной причины, которую никто не может назвать, за исключением абдуктивной математики. Нет четко очерченного плана работ типа «проникни в центр конфликта» или «узнай» куда все пошли". В нас стреляют, а он даже не удосужился определить врага. Я хочу сказать, в чем смысл?

— Думаю, теперь можно поговорить, — предложил я.

— А, черт, отлично. — И Эсме зашагала к автобусу, держа Хелен под руку. Остальные пожали плечами и потянулись следом.

Рассказ, который мы услышали от Ифвина, был достаточно короток: создавшая его программа являлась не единственным киберфагом, попавшим в сеть. Его задачей было согласовывать сообщения, поэтому спустя некоторое время он стал беспокоиться по поводу количества исчезающих людей и мест и отправился выяснить, куда же делось столько всего.

Другим киберфагом была Билли Биард — на самом деле она приобрела себе физическое тело, скопировав способ Ифвина.

— Будучи машинным разумом, я не волновался относительно плагиата, — добавил он, — но странно, что теперь, имея тело из плоти и крови, Я стал переживать по этому поводу. Короче говоря, вы можете рассматривать ее как отдел болевого контроля. Ее работой было предотвращать то, что вызывало страдание и причиняло боль во время путешествия по сети. Сейчас, как вам всем хорошо известно, тот факт, что каждый раз, входя в сеть, вы выходите в совершенно ином мире, чрезвычайно печален. Искусственный разум, которому суждено было стать Билли Биард, заметил это довольно рано, ибо это являлось частью его работы, и приступил к перепроектированию сети, чтобы людям стало сложнее причинить себе вред, осознав суть происходящего.

— Подождите минуту, — прервала его Хелен. — Она ведь все время душу из нас вытрясала, пользуясь любым удобным случаем, и пыталась убить…

— И убила одного из нас, — согласился Ифвин. — Думаю, именно она и ее помощники устроили вчера засаду. Как сказала Эсме, подобное поведение бессмысленно для бандитов, зато отлично подходит для тех, кто пытается нас убить или остановить.

Хелен вздохнула:

— Я вот к чему веду: не понимаю, каким образом программа, которая, по идее, должна предотвращать боль, совершает такие жестокие поступки.

— Небольшая ошибка в дефинициях, — печально проговорил Ифвин, разглядывая свои ноги. — Понимаю, в чем неувязка, но, поверите вы мне или нет, Билли Биард не смогла бы понять ваших затруднений.

Ее понятием боли является эмоциональное страдание, которое вы испытываете, находясь в сети, — только в этом случае она испытывает его вместе с вами. Если она убьет вас или причинит вам боль вне сети, она ничего не почувствует, следовательно, для нее эта боль не существует.

— Звучит так, будто, с ее точки зрения, мир стал бы лучше, если бы она смогла уничтожить всю человеческую расу — не в сети, — предположил Роджер.

— Верно. — Ифвин согласился. — Машинный разум обычно бывает чрезвычайно последователен в своем безумии. Ей необходимо убить всех и утаить информацию об этом, потому что люди, получив такие новости, ощутят боль того свойства, которую она способна распознать.

Наступило долгое молчание: мы обдумывали услышанное.

— Окажется ли она по ту сторону границы?

— Точно не знаю, но если я смог, то сможет и она. — Ифвин откинулся на сиденье, сложил руки на коленях.

Что ж, вот практически и все, что мне о ней известно. И прежде чем кто-нибудь из вас укажет, скажу, что да, теперь, когда у меня есть тело, я лучше понимаю значение слова «реальный» и знаю, что вам не очень нравится война между двумя машинными разумами, чьи цели и задачи не столь реальны, как тела, пожертвованные во имя их достижения.

— Верно, — кивнула Хелен, — но большинство войн ведется во имя таких же абстрактных идей, так что давайте не будем придираться. Теперь, как ей удалось свести вместе Иисуса и Эсме — точнее, версии Иисуса и Эсме, — если они уже здесь существовали?

— Я сам не очень хорошо разбираюсь в правилах квантовых переходов, — ответил Ифвин, — но в основном там говорится, что чем менее заметен переход, тем он более вероятен. Ни один переход не является запрещенным, он лишь более или менее вероятен. Представим, что Иисус и Эсме были двумя ее лучшими солдатами и она оставляла их метаться по системе до тех пор, пока не получит такую их версию, где они очутятся в нужном ей месте. Именно таким образом все вы очутились здесь — покинув сопутствующие версии самих себя, выброшенных из триллионов последовательностей событий.

Подумайте о вероятности выпадения флеш-рояля в картах: она и должна быть невелика. Но если вы можете сдавать карты миллион раз за секунду, то наверняка получите его.

Повисла долгая пауза, и мы все поняли, что теперь у нас нет больше никаких вопросов и пришло время принять решение.

— Есть у нас какой-нибудь план? — поинтересовался я. — Если мост прямо перед нами…

— Ну, если что-то попытается помешать нам его перейти, мы будем либо сражаться, либо бежать от него, в зависимости от его силы, — пояснил Полковник. — А если попадем на противоположную сторону, то, будучи атакованы, станем сражаться; в противном случае соберемся все вместе и решим, что делать дальше. Велика вероятность, что Биард и ее подельники охраняют мост, а это значит, что у нас нет особых вариантов, пока мы не пройдем мимо них или обойдем вокруг. После этого, попав на другую сторону, мы можем что-либо узнать, и тогда настанет самое время, чтобы постараться определить собственные дальнейшие действия. До этого момента все разговоры — чистой воды теория при отсутствии информации. Давайте посмотрим, сохранился ли мост на прежнем месте, и если да, то можно ли просто проехать по нему на другую сторону. Пока не попытаемся, не сможем никаким образом узнать, возможно это или нет — или почему невозможно.

Он был прав до отвращения, и ни у кого не было дополнений. Несколько минут спустя мы уже сидели в «эсти», забравшейся на вершину невысокого холма.

Я опять был за рулем, чтобы Паула могла управлять орудием на крыше. Терри с Ифвином скорчились посередине, и я тихо надеялся, что они не заметили, что сидели как раз на пятнах засохшей крови. Осколки стекла от заднего окна все еще валялись по всему автобусу. Я изо всех сил старался забыть о случившемся и просто вел машину вперед медленно и осторожно; тем временем Паула выискивала все движущееся или хоть сколько-нибудь подозрительное.

— Есть причина думать, что они ничего не заминировали? — спросил я Ифвина.

— Ни одной, в которой я был бы уверен, кроме модели ее поведения: Билли, судя по всему, предпочитает сражаться один на один, а не взрывать одновременно большое количество людей. Вчера она могла заложить атомную бомбу под дорогу и смести всех нас с лица земли — а она этого не сделала. Очень надеюсь, не потому, что просто-напросто не подумала о таком варианте.

Я медленно вел машину вдоль улицы. По крайней мере здесь был мост, и не наблюдалось ничего, что могло бы помешать нам до него добраться. Река изменила русло за те годы, что никто здесь не бывал, и течение подмыло опору моста на том берегу, однако создавалось впечатление, что мост пока стоит достаточно прочно, чтобы выдержать грузовик. Домов на высоком берегу видно не было, однако мы заметили телефонные или электрические столбы, без проводов, торчавшие, как голые палки, на склоне холма.

В отличие от Торреона Хуарес не был разрушен до основания и не сгорел, как Чиахуахуа. Его просто покинули жители, и нам пришлось пробираться по пустым улицам мимо разрушенных зданий, не встретив ни души. Дорога даже не была сильно разбита, и ближе к мосту она стала почти идеальной, как будто по ней никто не ездил. Тем не менее я ехал медленно.

Приблизившись к мосту, я замедлил ход.

— По-моему он в порядке, — сказал Полковник. — Должен выдержать наш вес.

Раздался сильный треск, от которого у меня в ушах зазвенело так сильно, что я почти оглох. Автобус резко крутануло, будто какой-то гигант наподдал сзади. Мотор заглох, и я обернулся посмотреть, что случилось с остальными.

Крышу снесло напрочь, оставив острые края искореженного металла. Заднее и боковые окна разнесло вдребезги, и автобус стоял развороченный и покореженный неподалеку от моста.

Я едва расслышал крики Полковника, но тут появился он сам, яростно размахивая палкой:

— Бегом! Бегом! Пошли! Живо!

Я выскочил из автобуса и изо всех сил бросился на другую сторону моста. Там была старая, выцветшая зеленая линия — может, когда-то она обозначала то место, где находилась река, — а потом я заметил, что она идет не через весь мост, а заканчивается, немного не дойдя до края.

На этом месте той же зеленой краской был нарисован контур человеческого тела, а на другой стороне валялось старое ведро. Кто-то рисовал эту линию, когда его внезапно сбили с ног. А потом он что — встал и ушел и никогда больше не пытался дорисовать линию? Умер и его куда-то уволокли? Сдох прямо там?

Вокруг моста бушевало что-то, похожее на рыжий огонь, и хотя я по-прежнему ничего не слышал, но ощущал вибрацию от оглушительного рева и топота других людей, бежавших куда-то. Чтобы не коснуться загадочной линии, я перепрыгнул через нее. Все падало и рушилось. В меня кто-то стрелял. Я увернулся, виляя из стороны в сторону, чтобы труднее было попасть, и через несколько секунд уже достиг края моста; там я спрятался за опору и вжался в землю.

Глубоко вдохнув и выдохнув несколько раз, я вновь принялся разглядывать происходящее. На мосту лежали люди, и я пытался понять, нет ли там тех, за кем нужно сбегать и приволочь в укрытие. Однако они лежали неподвижно — даже не могу сказать, были ли они мертвы, или только притворялись.

Рядом приземлилась Паула, сжимая в руках ружье.

Они выстрелила назад, громко призывая оставшихся бежать, бежать и еще раз бежать, а она их прикроет. Я выдернул из кобуры ее пистолет, перекатился на противоположную сторону и тоже начал отстреливаться, точно не зная, от кого или от чего, просто подумав, что мы можем отвести огонь от товарищей, оставшихся на другом берегу или лежавших прямо на мосту.

Потом я провалился в никуда и больше ничего не помнил.

Часть четвертая

ПОИСКИ СЧАСТЬЯ

Странно, что никто другой не построил здесь дом. Возможно, хозяин владел большей частью пляжа, чем я предполагал, но в таком случае разве не получил бы он больше денег, если бы построил еще коттеджей? А места здесь было вдоволь.

Какова бы ни была причина такой изоляции, она в некоторой степени повлияла на наше нежелание возвращаться в дом, несмотря на то что мы всегда понимали: следующим летом или через год на этом месте вырастут километры и километры новых зданий, и старое пристанище уже не сможет служить нам верой и правдой. Насколько я помню, в течение тридцати лет нашего брака мы ездили сюда каждое лето. А может, и дольше. Я вспоминаю, что бывал здесь еще ребенком.

Джефф-почтальон приходил по утрам с запасами провианта и вечерней почтой, в которой обычно были просьбы и задания от нашего хозяина, фирмы «Контек», о которой мы почти ничего не знали. Между визитами Джеффа, дом и пляж были в нашем полном распоряжении. Конечно, мы должны были выполнять текущую работу, но она всегда оказывалась несложной и занимала очень мало времени. Столь скучная и легкая, что на следующий день мы порой и не вспоминали, что работали вчера.

Время от времени мы с Паулой шутили, что самое ужасное в этой работе — полное отсутствие выходных.

Пакеты приходили ежедневно, а в них — работы на пару часов; высылали мы их обратно тоже каждый день вместе со сделанной накануне работой. Не было ни одного дня, чтобы мы не отработали свои два часа, так что в этом смысле выходных действительно не было; однако не бывало и такого, чтобы работа отняла больше двух, крайне редко трех часов плюс-минус полчаса, поэтому мы не слишком переживали. Всегда проверяли, чтобы кружка кофе, заваренная по любимому Джеффом рецепту, была наготове к его приходу.

В океане было не поплавать: вода холодная, а у обрывистого берега сильные волны, везде камни и галька сразу за узкой полоской грязно-серого прибрежного песка. Морской воздух прохладный, почти все время над морем висит туман. Мы могли бы оказаться на любом побережье: мне кажется, что солнце не всегда садится в одном и том же месте, и раз или два я сказал об этом Пауле; однако ни я, ни она не хотели тратить, силы на выяснение этого феномена или ведение записей. Сам дом был теплый и удобный, не слишком большой, чтобы агент по недвижимости назвал его просторным, и не слишком маленький, чтобы быть названным уютным, тщательно ухоженный и в отличном состоянии.

Мы разработали свой собственный способ, чтобы наслаждаться проведенным здесь временем, и редко что-либо меняли. Никогда не вставали до восхода солнца, ибо предпочитали экономить электричество. Перезаряжать пропановый генератор — дорогое удовольствие, и мы хотели, чтобы его хватило на все лето. Паула обычно вставала чуть раньше, как только становилось достаточно светло, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, и раздувала огонь в печи. Хорошая теплоизоляция труб обеспечивала нас достаточным количеством горячей воды, оставшейся с вечера, чтобы можно было налить часть в резервуар и перед тем, как одеться, по-быстрому принять душ. К моменту ее появления после душа огонь уже разгорится и станет уютно и тепло. Она сварит на печке кофе в жестяном кофейнике, процедит его через ситечко, оденется и заберется обратно по лестнице в нашу кровать на чердаке, чтобы меня растормошить.

Тогда настанет моя очередь натягивать одежду, спускаться вниз, чтобы пожарить картошки с луком и беконом. Пока картошка жарится, я взбиваю яйца с петрушкой, помидорами и кусочками консервированной солонины. Как только она подрумянится, я выливаю туда взбитые яйца, все это хорошенько перемешиваю до получения однородной массы и раскладываю по тарелкам. Свою порцию я всегда съедал с вустерским соусом и с табаско, а Паула — с кетчупом, солью и перцем, она говорила, что «так Господь заповедал жителям Среднего Запада на скрижалях, которые Моисей привез из поездки во Флориду».

— А ты разве уроженка Среднего Запада? — спрашивал я.

— Мои родители были. Или их родители. Или я когда-то. Не знаю. В любом случае «завтрак фермера» без кетчупа, соли и перца — не то.

— Может быть, но это «завтрак бродяжки», — не соглашался я, — который я научился готовить от кого-то, кто, в свою очередь, встретил однажды бродягу, который считал, что вустерский соус и табаско совершенно необходимы.

Паула корчила забавную физиономию.

— Могу понять фермеров, которые много едят за завтраком, но почему бродяги? Целый день без продыху ловили поезд, а потом лежали, от того и устали?

Такой разговор, с небольшими изменениями, происходил за завтраком каждый день, а потом наступало время совместной утренней прогулки. Чаще всего по утрам был туман, но хорошо хоть не дождь; мы оба помним те дни, когда светило солнце или шел дождь, но это было довольно давно. Мы заводим будильник и гуляем по берегу, в любом направлении, целых сорок пять минут, пока не придет время возвращаться.

Берег никогда не приедался, даже после стольких лет в нем каждый день появлялось что-нибудь новое. Во-первых, он не обладал никакими отличительными чертами, которые могли бы стать знакомыми. Куда бы мы ни направились, попадали в места, где пляж врезался в море или, наоборот, отступал от него, с широкими мелководьями и полуостровами. Были места с просторным и мягким пляжем; где-то он был узким и крутым; где-то сосны подступали прямо к самой воде. На пляже всегда попадалось что-нибудь интересное: медузы, морские звезды, ракушки, смытые с кораблей предметы, а однажды мы даже наткнулись на мертвого дельфина, хотя это случилось не этим летом. В какую бы сторону мы ни направились, то, поскольку хотели всегда быть готовыми встретить Джеффа, когда он приносил почту — он шел из города, издалека, и мы хотели, чтобы он выпил чашку кофе и что-нибудь съел, — имели в запасе всего полтора часа на прогулку, и поэтому ровно через сорок пять минут приходилось поворачивать обратно.

Еще через сорок пять минут мы всегда подходили к дому, соглашаясь друг с другом, что прогулка была замечательной.

Джефф появлялся, как раз когда мы заканчивали варить вторую порцию кофе за день, и приносил почту и заказанные продукты. Мы расспрашивали его, одновременно распаковывая сумки, и давали список на следующий день. Старались сделать список покороче, чтобы все покупки влезли в багажную корзину старого громыхающего велосипеда, который Джефф всегда ставил у большой колонны слева. Учитывая состояние велосипеда и нагрузку во время езды, нам не хотелось перегружать корзину и ее хозяина.

Единственной почтой была ежедневная посылка от Контека, а в ней — список того, что мы должны посмотреть и о чем написать отчет; все необходимое мы находили в большом, удобном читальном зале, оборудованном на втором этаже, а потом печатали отчет на машинке и вкладывали его в конверт для почты, которая должна уйти на следующий день.

Мне всегда было интересно, откуда появлялся на своем велосипеде Джефф или куда уезжал, ибо та часть дороги, что мы могли увидеть с крыльца, не помогала понять, в какой стороне находится город, и я всегда боялся, что в экстренном случае я не буду знать, куда бежать.

Паула всегда говорила, что если он едет на таком старом и громоздком велосипеде от самого города, то город не может быть очень уж далеко. В коттедже не было телефона, и мы всегда просили хозяина, чтобы на следующее лето он провел телефон, но он так и не выполнял нашу просьбу.

Поболтав с Джеффом, мы узнавали о делах горожан, с которыми не были знакомы, и местные новости, не шибко занимавшие нас.

Обычно это случалось в половине двенадцатого, а потом Джефф говорил, что ему пора, а мы просили его задержаться на обед. На обед всегда подавался суп «Кемпбелл» — томатный или куриный с лапшой — и гренки с сыром, обязательно острым чеддером. Джефф брал парочку, я тоже, а Паула одну. Мы всегда старались уговорить Джеффа съесть лишний кусочек и взять вторую порцию супа, потому что ему приходится много ездить каждый день.

В конце концов Джефф уезжал, мы мыли посуду, ставили на огонь третий кофейник с очередной порцией кофе и шли наверх работать. Задание почти никогда не менялось: мы должны были найти и проанализировать все синонимы какого-нибудь английского слова, на всех языках, для которых у нас были словари, а таких оказалось немало. Один день мы выискивали все синонимы слова «стоп», другой — «до свидания», третий — «уезжать» и так далее. Затем мы выясняли, как они друг к другу относятся, и в заключение подготавливали краткий отчет, каким образом они переходят один в другой, все это очень аккуратно печатали вручную и клали в конверт для отправки на следующий день.

Затем, выпив еще пару чашечек кофе, мы отправлялись на вторую прогулку вдоль пляжа, час туда и чае обратно в любом направлении, отличающемся от утреннего маршрута. По возвращении разжигали огонь, подкинув несколько свежих поленьев, и я колол дрова у заднего крыльца, чтобы завтра было чем топить. Я закидывал удочку, и все, что попадалось, шло на вечернюю густую рыбную похлебку с мясом и овощами; Паула лепила хлеб из заквашенного теста, подметала пол (так сложно избавиться от песка!) и садилась читать стихи, пока тесто подходило. Я входил в дом с рыбой в руках, ее обычно хватало на похлебку — никогда мне не выпадала особенная удача или неудача, — и пробирался поближе к раскаленной печи, что было особенно приятно, ведь я продрог на промозглом ветру. Бекон, лук и специи весело трещали в котелке, пока я потрошил, очищал от костей и резал рыбу; перемешав все, я добавлял картошку, банку томатного пюре, протертую кукурузу, потом саму рыбу и говядину для супа. Когда вся смесь закипала, я уходил посидеть с книжкой, а Паула вставала, аккуратно отмечала то место в книге, где она остановилась, и протыкала тесто для хлеба. В течение получаса мы сидели вместе и читали, а затем она перемешивала тесто, лепила караваи, ставила их в духовку и доставала вино. Пока хлеб пекся, мы пропускали по стаканчику, потом вытаскивали похлебку и добавляли приправ.

Так или иначе, но к следующему дню оставался только хлеб. Поскольку все это время огонь весело потрескивал в печи, вода в баке оставалась теплой, и после мытья посуды примерно половина ее уходила на горячую ванну, где мы еще немного выпивали и начинали дурачиться, слушали джазовые записи или что-нибудь из тридцатых на старом проигрывателе, стоявшем прямо там. Через некоторое время мы начинали целоваться и заниматься любовью. Вода из ванны стекала в специальный сливной резервуар, мы вытирались, ложились спать и мгновенно проваливались в сон.

На следующее утро все начиналось снова. Время от времени на долгой прогулке, обнимая друг друга в темноте или пока мыли посуду, мы могли немного поболтать о том, насколько же похожи дни один на другой, но никогда этот разговор не принимал серьезный оборот — мы всегда могли вспомнить достаточно различий, чтобы не волноваться.

В один прекрасный день я вспомнил, как спрашивал Джеффа, пока он дожевывал второй сандвич, не хочет ли он остаться на стаканчик вина.

— Очень странная идея. Мне бы хотелось вернуться обратно в город к ужину. Большую часть дня мне придется провести в дороге, чтобы выбраться отсюда, к тому же на обратном пути всегда есть какая-нибудь почта, которую надо забрать.

— А в какой стороне город? — спросил я. — Глупо, конечно, но боюсь, что совсем это забыл.

— Ну, я тоже не уверен, что знаю. Может, велосипед помнит. Просто посмотрите, куда я еду, когда возвращаюсь, — и идите в противоположную сторону, потому что дорога, которой я приезжаю утром, намного короче, чем та, по которой я вечером еду обратно.

— Ясно. Что ж, представим, что ты уже уезжаешь; в какой стороне дорога?

— Вы идете мне навстречу или следуете сзади?

— Думаю, что сзади.

— Тогда в противоположной стороне от той, по которой я пойду, если бы вы пошли мне навстречу.

— Вы уверены, что еще не пили это вино?

Разговор пошел по кругу, и Джефф опять, как обычно, начал говорить, что пора идти. Паула вернулась из кухни с тремя стаканами вина и спросила:

— Может, пропустите хотя бы стаканчик? Погреетесь перед дальней дорогой, да и займет это не больше минуты. С одного стакана не опьянеете.

Он пожал плечами и согласился. Мы с ним вышли на крыльцо, прихватив с собой стаканы. Я порадовался, что на улице хоть чуть-чуть показалось :солнце; впервые на своей памяти я увидел длинную гряду песчаных холмов на западе и мог сказать, что это действительно запад.

Интересно, почему мне так живо представляется солнце, садящееся над морем, но, возможно, я видел подобное где-то прежде, на другом берегу и в другое время. Я потянулся, отхлебывая вино, думая о чем-то, что не мог описать словами, и сказал:

— У меня есть мысль.

— Наверное, именно за это вам и платит компания, — предположил Джефф. — Компания всегда присылает вам только почту и провиант, а уходит от вас только почта.

Значит, вам платят за мысли и соображения.

— Я… — Я почесал затылок. — Не уверен, что нам платят.

— Ну, тогда, может, за что компания не платит, так это за мысли. В любом случае, судя по всему, в этом состоит ваша работа, платят вам за нее или нет. — Он сделал странное ударение на слове «работа», и я точно не понял зачем.

— Думаю, ты прав. Однако мне кажется, на свете не так уж много людей, перед которыми встает проблема определить, в чем же состоит их работа. На самом деле это один из немногочисленных вопросов, с которым они обычно соглашаются. — Я допил вино и поставил стакан на перила.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18