Современная электронная библиотека ModernLib.Net

И несть им числа...

ModernLib.Net / Научная фантастика / Барнс Джон / И несть им числа... - Чтение (стр. 5)
Автор: Барнс Джон
Жанр: Научная фантастика

 

 


Я позвонил и заказал столик. Как обычно, пришлось вести долгие переговоры, чтобы заставить официантов признаться, что у них есть столик, который можно заказать на сегодняшний вечер, и что он скоро освободится.

Пока я завязывал галстук, зазвонил телефон. Сняв трубку, я с удивлением услышал голос Джефри Ифвина.

— Привет, — сказал он. — Просто хотел сообщить тебе, что уже позвонил в «Любопытную обезьяну» и заказал ужин за свой счет. Частично в качестве извинения за нерадивую охрану, из-за которой эта противная мисс Биард причинила тебе кучу неприятностей, ну и как свадебный подарок двум моим новым сотрудникам.

— Двум?

— Разве Хелен тебе ничего не сказала? Я нанял ее сегодня утром после собеседования по телефону, пока она тебя дожидалась.

Я прикрыл трубку ладонью и спросил ее:

— Ты теперь тоже работаешь на Ифвина?

Хелен как раз пыталась втиснуться в длинное черное платье, которое сидело на ней как влитое и очень ей шло.

— Да, глупыш, а я тебе еще не говорила? Он нанял меня в качестве твоего административного помощника.

Я его предупредила, что ничего не понимаю ни в статистике, ни в абдуктивной математике, а он ответил, что в этом случае я должна сосредоточиться на помощи и управлении. Мне казалось, что я тебе об этом рассказала, когда звонила, а ты в это время был на пути в Сайгон.

Разве не так?

Не так.

— Э-э, нет. — Я вернулся к телефону. — По-моему, она действительно принята. И.., э-э.., спасибо, но в этом нет никакой необходимости…

— Конечно, нет. В подарках никогда нет необходимости, на то они и подарки. Мне приятно доставить вам удовольствие. Надеюсь, вы не против.

— В общем-то нет, — пробормотал я, пытаясь избавиться от появившегося чувства неловкости. — Но я действительно сбит с толку.

— Думаю, в ближайшее время ты часто будешь испытывать подобные чувства. Вот что еще хочу тебе сказать: из-за моих постоянных разногласий с копами из Отдела Политических Преступлений я завоевал славу человека, сделавшего несчастной жизнь мисс Биард. Ее поведение выходит за рамки того, на что я могу смотреть сквозь пальцы. Я уже отдал приказание Морту, чтобы он убрал ее подальше отсюда — от тебя, от Хелен, от Контека и от любого довольного жизнью человека.

— Согласен. — На этот раз в моем голосе не было ни капли искренности.

— Желаю удачно провести вечер. Твоя правая запонка валяется у тебя под правой ногой.

Обернувшись, я действительно обнаружил ее.

Ифвин продолжал:

— Короче говоря, наслаждайся, наслаждайся и еще раз наслаждайся. Впереди куча работы, так что отдых сейчас не помешает. Пока!

— Пока…

Заслышав в трубке короткие гудки, я наклонился и поднял запонку.

Долгое время я стоял неподвижно с запонкой в руке.

Неужели у него здесь установлены скрытые камеры? Видел ли он, как мы с Хелен занимались любовью? Почему один из богатейших фабрикантов заинтересовался двумя безвестными учителями из богом забытого колледжа?

А если у него нет камер, если его вправду что-то в нас заинтересовало — я и думать не хотел об этих если, поэтому просто вставил запонку в манжет, застегнул ее, твердо решив выкинуть все это из головы по крайней мере до конца вечера.

— Ифвин позвонил мне сразу же после того, как ты меня высадил в Сайгоне, — сказала Хелен. — Слушай, никто ничего не делает за твоей спиной — ну, я, наверное от волнения забыла все рассказать. Не смотри таким букой.

Меня огорчала не новая работа Хелен, а запонка" но я не собирался переживать по этому поводу весь вечер.

— Потрясающе выглядишь. — Я галантно улыбнулся: абсолютно нелогично, зато всегда срабатывает.

По ее просиявшему лицу я понял, что сработало и на этот раз, так что теперь нужно было покончить с одеванием и не позволить тревоге вылезти наружу.

Наш столик должен был освободиться только через полтора часа, поэтому мы сели друг напротив друга около моего компьютера, надели шлемы и перчатки для выхода в виртуальную реальность и вошли в сеть, чтобы объявить собеседникам по чату о нашей помолвке. Предварительно мы поставили будильник и могли не торопиться, ибо времени, чтобы добраться до «Любопытной обезьяны», было предостаточно.

Мы оба посещали этот чат довольно регулярно в течение нескольких лет, достаточно долго и часто, чтобы каждый из нас чувствовал себя в нем свободно. Бывали чаты и получше, а этот — просто место, где собирался десяток разбросанных по всему земному шару эмигрантов. Почти каждый день примерно в семь часов по новозеландскому времени наша небольшая группа входила в сеть, как будто нам было нужно обсудить что-то очень важное или решить совместные проблемы.

Пару недель назад нам всем ужасно надоела старая заставка Римского Форума, которая была уже почти целый год, поэтому, чтобы внести нечто кардинально новое, мы сменили ее Касабланку — не город, а фильм.

Это кино — своего рода Библия для эмигрантов: там есть все — настоящий афроамериканец, свободный и крутой американец, не повинующийся немцам. Благодаря этому нашу группу — довольно тесную — стали посещать еще меньше посторонних, так как фильм был разрешен только в свободных странах (да и то лишь для индивидуального необъявленного просмотра — местные немецкие консулы привыкли считать его чем-то большим, чем простым внутренним вопросом).

Нам с Хелен повезло — я был в теле Пола Хенреда и в белом костюме выглядел сногсшибательно; она же нарядилась Ингрид Бергман.

Мы присоединились к друзьям за столом. Все они пришли раньше, и у всех была красная роза — или на лацкане, или как брошь, означавшая, что они находятся в реальном времени и не в качестве искусственной личности, которая записывает происходящее, чтобы потом использовать.

— Всем привет, — сказал я. — У нас сегодня есть настоящая новость.

Полковник — только сегодня утром я узнал, что его настоящее имя Роджер Сайке, — был в теле Сиднея Гринстрита; иногда он менял его на Богарта. Откинувшись на стуле, он проговорил:

— Ну-ну, послушаем.

Справа от него сидела Келли Уиллен, изображавшая величественную престарелую даму из какой-то массовки, постоянно кивавшую и улыбающуюся. Терри Тил, одетая, как ни странно, представительницей полусвета, тоже кивнула нам. Стряхнув пепел с очень длинной и немодной сигареты в мундштуке, она заявила:

— Рассказывай.

Эффект получился несколько смазанным, ибо я знал, что на самом деле Терри была шестнадцатилетней девушкой, воспитанной в строгих правилах. Ее преуспевающий отец являлся владельцем компании по экспорту-импорту, находящейся в Каире на территории Итальянской Империи. Может, ей никогда не разрешали выходить из дома без армии охранников и престарелых компаньонок. Она всем нам очень нравилась, но мы не могли не надеяться, что когда-нибудь она перестанет выбирать для себя самые немыслимые и старомодные платья и роли.

— Давай-давай, рассказывай, — повторила она, выбрав самый привлекательный голос из имеющихся в ее арсенале.

Расплывшись в широкой улыбке, я ответил:

— Мы женимся.

Роджер облачился в Хамфри Богарта и заказал для всех шампанское. Богарт перегнулся через стол и бросил Терри:

— Не думал, что стану беспокоиться о недостатке дам в своем заведении.

Мы уставились на его лацкан и поняли, что это всего лишь программа, и все хором сказали «игнорировать».

Он отступил на два шага, подался вперед, промолвил:

«Сюда, сэр» и пошел за шампанским.

Я повернулся к друзьям со словами:

— У нас намечается небольшой вечер перед медовым месяцем в… — и на мгновение смолк. Казалось, я не мог произнести ни «Сайгон», ни «Королевский отель» в Сайгоне". Все застыли, но никто вроде бы не заметил заминки, поскольку мгновение спустя разговор возобновился. Желая похвастаться, я добавил, что теперь мы оба работаем у Ифвина, и все удивились.

Вечеринка прошла отлично, с шампанским, которое сделало нас глупыми и счастливыми, но не опьянило в том смысле, что мы ничего не почувствовали, когда сняли наушники, и все обсуждали события сегодняшнего дня: жизнь Терри и американскую школу, прибрежную рыбалку Роджера, будущую роль Келли в «Эйб Линкольн в Иллинойсе» в американском театре в Париже. Я хотел вставить, что поражен, узнав, что Французский Рейх пропустит такое на сцену, но разговор перешел на другую тему раньше, чем я сформулировал мысль. Решили закругляться — Терри надо было идти в школу, Келли — умываться и одеваться перед репетицией, а Роджер собирался спать. Вот одно из неудобств дружбы между людьми из разных часовых поясов — пришлось нам с Хелен извиниться, распрощаться со всеми и отключиться. Затем мы спустились вниз.

Внешний вид «Любопытной обезьяны» был крайне незамысловатым: скопище столов, как будто на природе — воздушная завеса кондиционировала воздух.

Комнаты просты и функциональны, простой дизайн столов и стульев, но если знать, что искать, то станет ясно, что каждый предмет мебели датировался не позже начала двадцатого века. На стене висела дюжина картин, в основном французских импрессионистов, однако был там и Мондриан и, если приглядеться к неопределенного вида карандашному рисунку собора, висящему в темном углу около стойки бара, — настоящий Гитлер. Посетители одеты со вкусом, даже самые известные.

Меню как такового не было; официант некоторое время беседовал с вами, выяснял, что вам нравится и что бы вы хотели отведать сегодня вечером, затем шел к шеф-повару, который постарается удивить вас чем-то таким, о чем вы не могли и подумать, что понравится вам больше, чем ваш собственный заказ.

Официант, подошедший к нам, был маленьким, стройным и благовоспитанным, в его облике было что-то от евразийца, и слушал он нас с таким энтузиазмом, что создавалось впечатление, будто ему действительно интересно знать, какие наши любимые блюда. Мы с удовольствием поболтали с ним несколько минут о Сайгоне и этом милом ресторанчике, а потом он сказал:

— Нам сообщили, что вы гости мистера Ифвина. Мистер Ифвин просил подчеркнуть, что вы можете заказывать все что хотите, но он будет особенно признателен, если вы позволите приготовить для вас его любимое блюдо.

Конечно, мы сразу же согласились, хотя бы из чистого любопытства. Оказалось, что это несколько напоминает старую американскую кухню — еда, которую подавали на американских пикниках в двадцатых — тридцатых годах двадцатого века: яйца со специями, хот-дог, гамбургер, кусок мяса, нарезанный ломтиками, жареная цыплячья грудка по-южному, картофельный салат с майонезом и горчицей, салат из сырой капусты, моркови и лука, салат с желе Джелло и печеная фасоль; все это было красиво разложено на плетеном подносе, покрытом красной клетчатой салфеткой. Кетчуп готовился по настоящему старому рецепту компании «Хейнс», а горчица была «Желтая Плошмана». Все это стоило чертовски дорого и производилось вышеуказанными фирмами в очень небольших количествах.

И у меня, и у Хелен было некоторое представление об этих блюдах, но многие из оригинальных ингредиентов были слишком дорогими и труднодоступными. Мне казалось, что за один присест мы съели недельное жалованье преподавателя колледжа. Подали пиво «Миллер», единственное настоящее пиво, любимое эмигрантами, в запотевшей кружке, до того холодное, что сводило зубы.

Принесли брусничный десерт, похожий на пиво, под названием «Отцов корень» [3].

— Как ты думаешь, — спросил я, — неужели они действительно собираются нас ассимилировать? То есть вот мы, третье поколение, родившееся в этой стране, я и ты, — мы никогда не были в Америке, только с детства знали, что старые люди покинули ее, когда сами были очень молодыми, так вот, мы становимся слепыми и не понимаем, что именно такой должна быть настоящая еда, и, конечно же, мы оба непременно хотим вступать в брак с эмигрантами.

— Я слышала, некоторые считают, что случившееся с нами — своего рода замена евреев, — ответила Хелен, зачерпнув из стакана немного домашнего слоеного мороженого. — Знаешь, — продолжала она, — удобно, когда рядом с тобой живут люди, которые не могут приспособиться и которых не любят соседи. Поверишь ли, они тоже умели готовить это шипучее пиво. В любом случае мы превратились в трудолюбивых изгоев, которые не могут ассимилироваться вне зависимости от собственного желания, у нас нет своего дома, нам приходится быть лояльными по отношению ко всем, кто согласится нас приютить; мы иногда заводим друзей, но никогда не бываем приняты, как местные. Что касается этого.., что ж, пожалуй, ты прав.

Я содрогнулся.

— Вспомни, что случилось с евреями. Мне кажется, что американцев не так уж и мало — мы забываем всех американцев Рейха, до сих пор живущих там. Они такие же американцы, как и мы.

— Не совсем, — возразила Хелен. — Мы происходим от всей Америки, от всех сорока восьми штатов, которые существовали в сороковых годах. А американцы Рейха произошли от белых, которые могли доказать, что в них не было ни капли еврейской, негритянской или славянской крови. Поскольку большая часть американской культуры была негритянской, еврейской, а в крупных городах — славянской, короче говоря, сплошная каша, Американский Рейх вышвырнул всех их вон, так что теперь все мы полукровки. Мы — настоящие американцы.

Они — всего лишь тонкая прослойка.

Она не произнесла этого вслух, так как мы находились не в Новой Зеландии, но я отлично знал, что она имела в виду мою бабушку-негритянку и своего еврея-отца. С тех пор как мы стали эмигрантами, многие границы стерлись, хотя в Рейхах все еще считалось, что американский эмигрант — полукровка с кожей темнее, чем у американцев из Рейха.

Тем временем Хелен продолжала:

— Подумай о том, что ни один эмигрант из тех, кого я знаю, не общается с родственниками из Рейха, хотя почти у каждого из нас они там есть. И это только третье поколение. В моем квартале живет мужчина, предки которого семь поколений назад переехали из Ирландии, а он до сих пор поддерживает отношения с двоюродными братьями и сестрами. Семья, которая держит хороший итальянский ресторанчик в центре, около парка, эмигранты из Италии в пятом колене, устраивают праздник каждый раз, когда кто-нибудь из заморской родни пришлет им поздравление с днем рождения. Только американские эмигранты не поддерживают связь с родиной.

— Ну, предположим, мы всегда много путешествовали, переезжая с места на место. Может, нам проще потерять друг друга из виду.

— Все может быть, — сказала она, — но ведь итальянцы и ирландцы тоже не сидят дома.

Мне уже наскучил наш спор. Это одна из тем, на которую эмигранты могут говорить бесконечно. Я поинтересовался, посвящали ли американцы, будучи еще в Америке, столько времени обсуждению того, что значит быть настоящим американцем. Вряд ли.

— Разве не потрясающая еда? — спросил я, меняя тему. — По-моему, я в разное время перепробовал почти все эти блюда, да и то наверняка не с настоящими ингредиентами. То, что здесь могут позволить себе подать такие блюда все сразу, подразумевает, что на кухне есть все составляющие, которые просто лежат и ждут своего часа. Представляешь, сколько это стоит?

Она ухмыльнулась.

— Что касается денег, не забывай, наши зарплаты стремительно растут. Может быть, мы сможем себе такое позволить на годовщину или юбилей.

— Дело говоришь. — Я разглядел завуалированную Просьбу. — Конечно, спустя какое-то время могут возникнуть некоторые проблемы…

Хелен усмехнулась.

— Джефри Ифвин дает нам шанс работать над очень многообещающим и интересным проектом. Я не намерена сразу все испортить, мой дорогой, так что если ты хочешь продолжать в том же духе, то оставь эту надежду. Не хочу потратить время, которое может легко стать самым волнующим в моей интеллектуальной жизни, ковыляя позади планеты всей с толпой неудачников.

— Мы можем подождать сколько хочешь.

Внезапно откуда-то донесся шум. Походило на типичную ситуацию — немецкий турист из застойного распланированного городка на Новом Востоке решил перекусить, не имея ни малейшего представления, что он пытается пройти в один из лучших ресторанов планеты.

Метрдотель кричал: «Сэр, сэр!»

Какой-то толстяк, резво скачущий в сандалиях, гольфах, мешковатых красных шортах и некогда белой рубашке с подтеками пота продвигался по проходу между столиками как раз в нашу сторону.

Позади него я заметил немецкого офицера в черной форме с металлическими украшениями на погонах; он привстал и отдал приказ, который немедленно выполняют большинство немцев вне зависимости от того, служат они в армии или нет.

К моему удивлению, немецкий турист игнорировал его и продолжал идти. Он огляделся по сторонам, посмотрел на меня в упор, улыбнулся так, что у меня застыла кровь в жилах, и вытащил из оттопыренного кармана рубашки небольшой пистолет. Я не мог оторвать от него глаз; благодаря политике Рейхов по отношению к торговым партнерам большая часть мира в наше время разоружена, и я не уверен, что видел пистолет хоть раз после того, как перестал служить во флоте.

Он поднял пистолет, по-прежнему глядя прямо на меня. Затем медленно спустил курок, и пуля со свистом пролетела мимо моего правого уха.

Что-то заставило меня дернуться вправо и нырнуть под стол. Все кричали. Я сделал правильный выбор, поскольку когда он попробовал целиться чуть левее, опять промахнулся. Из-под стола я увидел, что пуля попала в Мондриана, и в голове внезапно промелькнуло, что, как бы ни повернулись последующие события, я стану легендой «Любопытной обезьяны».

Я ждал, что скатерть приподнимется, и уже мысленно попрощался с жизнью, предполагая, что последним, что мне суждено увидеть в этой жизни, будет этот треклятый немец с пистолетом. Крепко вцепившись в пол, я зажмурился.

Послышалось три глухих выстрела, один за другим, и крик. Еще как следует не разобравшись, я высунул голову из-под белой скатерти, и вовремя: Хелен как раз стреляла в четвертый раз. Потом я узнал, что первым выстрелом она разбила вдребезги плечо той руки, в которой было оружие, вторым прострелила немцу ногу, а когда он упал, третьим выстрелом в спину добила его. Теперь она спокойно шагнула вперед, наклонилась над ним и. приставила огромный ствол пистолета к затылку; в гробовой тишине, повисшей в «Любопытной обезьяне», она почти целую минуту смотрела на него, пока он не вздрогнул, а затем выстрелила, так что мозги и кровь брызнули на пол. Казалось, стены ресторана зазвенели.

Хелен медленно обвела взглядом зал, все еще стоя в напряженной боевой позиции: двойной охват, обе руки на иссиня-черном металле рукояти. У нее получалось намного лучше, чем у меня на службе во флоте. Какой бы калибр ни был у этого пистолета, он намного превышал тот, из которого меня собирались убить.

На ее лице застыло выражение напряженного внимания, как во время гонок у пилота, который собирается совершить крутой вираж вокруг ориентирной вышки; губы сомкнуты, но зубы не стиснуты, глаза слегка прищуренны, рот превратился в узкую полоску. Можно было пустить лазерный луч через ствол пистолета — и он только коснулся бы переносицы параллельно линии, проведенной через. точки ее зрачков. Руки напряжены, длинное платье без рукавов обнажало мускулы, о наличии которых в таком количестве я и не подозревал. Я заметил, как она вздохнула, поняв, что цели нет, и только тогда решила больше не стрелять, поставила пистолет на предохранитель, бережно положила на стол, а затем полезла в сумочку, вытащила телефон и вызвала полицию.

— Международная полиция, полицейский ноль четыре альфа Индия четыре семь восемь наемный убийца один ноль. Я в «Любопытной обезьяне», здесь есть коды Интерпола девятнадцать, сорок три и шестьдесят восемь.

Ситуация под контролем, но вы должны срочно прислать сюда четыре один четыре, семьдесят восемь и Майк фокстрот Виски.

Понятия не имею, где и когда она выучилась стрелять. В Новой Зеландии довольно отсталое законодательство: женщинам до сих пор не разрешается служить в армии и запрещено ношение ручного оружия, так что она не могла научиться даже в частном клубе.

Пошатываясь, я кое-как добрался до стола, по дороге пролил на себя дорогое пиво, которое, надеюсь, скрыло позорное пятно, появившееся на брюках спереди. Я был напуган больше, чем когда-либо в жизни, но, слава богу, все обошлось. И откуда это Хелен знала коды Интерпола так же хорошо, как заправский коп? Как мог преподаватель истории носить значок Интерпола?

Как раз в этот момент к нашему столу подлетел напуганный метрдотель, но Хелен сказала ему:

— Приношу извинения за происшедшее и сожалею, что испортила всем ужин. Мы как раз съели свой и уйдем, как только прибудет полиция, снимет с нас показания и решит, арестовывать меня или нет.

Она отошла, чтобы опять поговорить по телефону с полицией: они там явно не привыкли к вызовам из «Любопытной обезьяны», поскольку не сразу поняли, о каком месте идет речь.

Из-за плеча Хелен я взглянул на метрдотеля. Что-то привлекло мое внимание и заставило оглянуться. Немец лежал лицом вниз с огромной зияющей дырой в спине, рука была неестественно вывернута в том месте, где Хелен перебила плечо, из ноги хлестала кровь, разбитая голова больше напоминала тыкву, по которой прошлись бейсбольной битой. Пахло кровью и еще чем-то зловонным, может, фекалиями, и горелым; облачко голубого дыма все еще висело в воздухе. Меня затошнило. Я отвернулся, не желая видеть все это, судорожно глотнул свежего воздуха и постарался вспомнить о самом дорогом обеде, который мне когда-либо приходилось есть. От нервного напряжения и пережитого ужаса из глаз брызнули слезы.

Хелен продолжала говорить по телефону, время от времени откидывая падающую на глаза прядь. Она была спокойна, как будто разбирала ссору между двумя классами в колледже или делала сложный заказ по каталогу.

— Если вы можете попросить коронера сразу сделать полный спектральный анализ веществ, найденных в крови жертвы, пока она еще свежая и не свернулась, то уверена, что мои сотрудники будут очень признательны, точно вам говорю. Послушайте, я знаю, что вы должны меня арестовать и доставить в участок. Я знаю, что в этом нет ничего личного. Просто убедитесь, что на место происшествия скоро прибудут ответственные лица и что они свяжутся с Ифвином и Диего Гарсиа для подтверждения, ибо хоть я и уверена, что ваша тюрьма — одна из лучших, но не имею ни малейшего желания в ней задерживаться: мой жених уже заказал номер в «Королевском Сайгоне», и именно там я намерена отметить нашу помолвку. Да, он со мной и тоже свидетель, так что вам придется забрать нас обоих — это уж точно.

Она ссутулилась и как-то разом смутилась. «Кто это?»

«Что? Не понимаю, о чем вы говорите». Поднявшись, Хелен убрала телефон в сумочку, затем взглянула на тело, на меня — с ужасом — и спросила:

— Почему ты жив? На тебе ни единой царапины.

Я не понял, что она сказала, ибо первой мыслью было: она хотела в меня выстрелить, она участвует в заговоре против меня и пришла в замешательство, по ошибке убив своего партнера. Прежде чем я смог подумать о чем-то, что хоть немного бы прояснило суть происходящего и имело смысл, появился взвод кохинхинской национальной полиции. Люди в форме прорвались сквозь воздушную завесу, схватили со стола пистолет, надели на Хелен наручники, а меня просто заставили идти.

Кохинхинская национальная полиция пользовалась славой не самой жестокой полиции в мире. Конечно, она не такая нежная, как новозеландская, финская или ирландская, но все равно не гестапо. Эти полицейские слегка коррумпированы, однако не очень, так что можно попытаться дать взятку незнакомому полицейскому. Лучшее, что можно было сделать, — сотрудничать с ними и неизменно повторять одни и те же правдивые показания — что, мол, не имеешь понятия, что происходит и почему.

Полицейские приступили к тщательному осмотру тела, а заодно и свидетелей, то есть меня и Хелен. Пистолет, лежавший на столе, вызвал бурю эмоций — ни один из них прежде никогда не видел оружия такой модели. При обыске у Хелен нашли и другое оружие: короткоствольный крупнокалиберный пистолет в подвесной кобуре, автоматический нож в сумочке и метательный нож с ножнами, прикрепленными сзади к нижнему белью. В платье с открытой спиной, в которое она была сейчас одета, по-моему, несложно дотянуться до ножа и выхватить его из ножен; его можно было использовать для ложной атаки в соответствующей ситуации,.

Как это ей удалось спрятать от меня такой арсенал, когда она одевалась? Более того, каким образом она все эти пять лет скрывала от меня довольно долгий период своей жизни?

Теперь в разговор вступил и менеджер «Любопытной обезьяны». По крайней мере он рассуждал разумно: хотел, чтобы все это убрали из его ресторана как можно скорее, а также желал получить адреса всех участников, чтобы прислать потом счета за нанесенный ущерб.

Частично его пожелания были сразу выполнены. Подошел переодетый инспектор, о чем-то пошептался по-японски и по-французски с менеджером, по-вьетнамски с сержантом в форме и затем пролаял несколько коротких распоряжений. Полицейские потащили несопротивлявшуюся Хелен, которая, казалось, была в некотором шоке, к машине без номеров и впихнули ее внутрь. Меня оттащили к другой машине и сделали то же самое. Все офицеры высшего ранга сели в машину с Хелен, так что либо они уже выяснили, кто из нас двоих действительно опасен, либо, что более вероятно, все хотели принять участие в поимке убийцы, а не соучастника.

В моей машине никто не знал ни слова по-английски, по-немецки или по-французски, так что они хоть и казались вежливыми и добрыми, но спросить я не мог ничего: например, арестован я или нет, и скоро ли кончится этот кошмар.

Люди и роботы в Сайгоне, очевидно, испытывали здоровое уважение, если не восхищение, к движущейся полицейской машине, ибо все уступали дорогу, когда мы с грохотом неслись по улицам, завывая сиренами и мигая красными фарами. Велорикши сходили на обочину, пешеходы отступали с узких тротуаров и вжимались в стены, а несколько машин вдруг вспомнили, что у них есть срочные дела в другом конце города, и быстренько свернули, кто направо, а кто налево. Наша машина неслась по разбитому шоссе, по грязи боковых улочек, мимо небольших киосков, удивленных глаз и широко открытых ртов зевак, которые выглядывали из дверей, интересуясь, что это за шум. Все это могло быть любопытным, если бы я не сидел на заднем сиденье, обхватив себя насколько позволяли наручники, то и дело всхлипывая от страха.

В полицейском участке детектив, знавший английский, объяснил, что Хелен отвезли в женскую тюрьму, чтобы снять показания и записать большое количество информации. К счастью, сегодня была не пятница, когда все заняты, так что был шанс, что нас выпустят через несколько часов, тем более что все свидетели из «Любопытной обезьяны» подтвердили, что Хелен стреляла в целях самозащиты.

К счастью для нас обоих. Кохинхина — одно из тех мест, где терпимо относятся к понятию самозащиты. В Новой Зеландии стали бы вести оживленные дискуссии по поводу того, должны ли люди, которые собираются убить тебя, в силу самого факта быть убиты раньше, чем ты услышишь и тщательно взвесишь причины, толкнувшие их на подобный поступок. Я с облегчением понял, что здесь полицейские придерживаются более разумной точки зрения, и если бы не наручники, от радости стал бы на колени и целовал бы им руки.

Меня посадили в камеру с пьянчугами и любителями опиума, я там оказался единственным трезвым человеком. Пахло мочой, блевотиной и мылом. Конечно, мне здесь не очень нравилось: две деревянные лавки и семеро мужиков, не совсем того круга, в котором я привык вращаться, оплачивая номер в «Королевском Сайгоне».

Я был ужасно рад, что остался жив и попал в руки достаточно лояльной и терпеливой полиции: они меня допросят и, может быть, не поверят моему рассказу, но по крайней мере не станут пытать, чтобы получить нужные показания. Конечно, они могут держать меня до тех пор, пока я не превращусь в заплесневелый труп, но в ближайшем будущем на меня не собирались надевать резиновые чулки или зажимать яйца в тисках.

Почему кто-то хочет меня убить? Не могу представить, что же я такого сделал. В голову пришло только одно довольно бессмысленное объяснение: наверное, кто-то хочет убить меня по той же причине, по которой незадолго до этого Билли Биард хотела меня припугнуть.

Может, Ифвин натворил что-то, что разозлило или даже напугало сам Немецкий Рейх: во-первых, мой первый противник работал в Отделе Политических Преступлений, а во-вторых, убитый в ресторане был точно немцем. Или все это — только мои предположения?

Я не имел ни малейшего представления, с чего начать, как разобраться в этом вопросе: все происходящее выходило за рамки того, о чем мне приходилось размышлять.

Поскольку Хелен стреляла, не возникает сомнения, что допрашивать будут сначала ее. И все же после этого хладнокровного, со знанием дела звонка местной полиции она выглядела довольно ошарашенной, как будто не понимала, что происходит. Где она могла овладеть навыками, которые с успехом сегодня продемонстрировала, не говоря уж о снаряжении?

С кем или с чем я только что обручился?

Мне было о чем подумать, время было не позднее, так что не могу сказать, что я скучал без дела. Спустя некоторое время дверь распахнулась, и в камеру втолкнули еще одного узника, занявшего единственное свободное место рядом со мной. От его пижамы воняло дымом, он был пьян в стельку и постоянно напевал одну и ту же дурацкую песенку.

Я никогда не делал ничего, что могло бы привести меня сюда; не мог припомнить ни друзей, ни знакомых — пожалуй, за исключением Хелен и Ифвина, — которые имели отношение к миру, где происходили подобные вещи.

Трижды я прокручивал в уме всю свою жизнь, начиная с самых ранних воспоминаний о родителях вплоть до сегодняшнего утра, когда сидел, читая ничем не примечательную, скучную газетенку. Ни малейшего намека, что может произойти то, что произошло.

Тем временем я заметил, что мой сосед поет по-французски с сильным акцентом английскую песенку, которую мать пела мне в детстве.


Прошлой ночью напился я, мамочка,

Лилось в глотку вино, как вода.

Ты прости, ты прости меня, мамочка,

Обещаю не пить никогда.


Он вновь и вновь пел ее, со странным упорством, как будто знал, что в конце концов споет как надо, но до сих пор это ему не удалось, так что каждая попытка на секунду приближала волшебный момент, когда песня или по крайней мере это четверостишие получится как можно более совершенным. Он не торопился, но и не бездельничал, а работал сконцентрировавшись, но без страсти. Рано или поздно появится точная французская версия песни «Вчера вечером я был пьян», спетой а капелла с вьетнамским акцентом. Кому не нравится, могут не слушать. Он своего добьется, благо времени достаточно.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18