Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сыщик Мура Муромцева (№2) - Тайна древнего саркофага

ModernLib.Net / Детективы / Басманова Елена / Тайна древнего саркофага - Чтение (стр. 15)
Автор: Басманова Елена
Жанр: Детективы
Серия: Сыщик Мура Муромцева

 

 


В курзале царила глубокая тишина – юная исполнительница полностью овладела вниманием погруженной в чарующие звуки музыки публики. Мура переводила взгляд из стороны в сторону в поисках Прынцаева – хоть и с опозданием, но он обязан появиться на концерте! Но пока она его не видела, зато в толпе мужчин, стоящих почти у самой сцены, Мура заметила странного господина, не сводящего с пианистки взгляда, – ничем не примечательный господин средних лет, в сером костюме. Он стоял, сложив руки на груди, и на губах его играла странная улыбка, казалось, он полностью ушел в воспоминания.

– Доктор, Клим Кириллович, – шепнула ему на ухо Мура, – не смотрите на меня. А посмотритe вперед, направо. Видите, там серого господина? Мне он кажется знакомым.., а вам?

Доктор перевел взгляд в указанном направлении. И ответил шепотом Муре, что нет, этого человека он не знает.

– А я его где-то видела, – продолжила Мура, – но где – не помню. И его не помню, а вот его взгляд что-то мне напоминает...

– Таких людей кругом полно, – почти беззвучно, одними губами произнес доктор, – и вокруг нашей дачи тоже. Я видел похожего на него человека на взморье, но тот с рыжими усами... Мне даже показалось, что он следил за графом Сантамери... Может, филер?

– Клим Кириллович, я боюсь, – продолжала неприлично шептать Мура, – мне кажется, что это – тот сторож, которого мы встречали зимой в особняке князя Ордынского...

– Вряд ли, – покачал головой доктор Коровкин, пытаясь отбросить мурин шепот и снова погрузиться в музыку и любование Брунгильдой, – сторож и – меломан?

– Тихо, не болтайте, – осадил их вполголоса профессор Муромцев, – наговоритесь позже.

Профессору не нравились мужчины у самой эстрады, бесцеремонно разглядывающие его дочь. Один – лощеный брюнет с тонкими изящными усиками, пошлый тип, по определению профессора. Другой был гораздо более привлекательным – высокий, русоголовый, державший себя с достоинством испанского гранда. Мура проследила взгляд отца и шепнула ему, что высокий блондин – Илья Михайлович Холомков, богатый вдовец, друг графа Сантамери. Недовольный взгляд отца заставил ее умолкнуть, перешептывания прекратились.

Мура замолчала. Присутствие Холомкова слегка взволновало ее, но магнетический взгляд был устремлен в другую сторону, и она смогла сосредоточиться на том, кто в далшый момент занимал ее больше. Она наблюдала за серым господином и не сводила с него глаз до тех пор, пока музыка не кончилась. Когда раздались восторженные аплодисменты, Мура, к своему удивлению, заметила, что серый господин обернулся и скользнул по ней взглядом – почувствовал ее пристальное внимание? Ее неприятно поразил", что объект ее наблюдения сразу же после того, как встретился с ней глазами, передвинулся так, чтобы максимально скрыться из поля ее зрения... Боялся, что она его узнает? Или это филер, ведущий слежку уже за ней, Мурой? Все филеры похожи друг на друга своей невзрачностью и серостью. А если это тот филер, который, по словам доктора, следил за Сантамери? Почему он следил за ним? Неужели самозваный граф действительно шпион?

Концерт Брунгильды Муромцевой в Сестрорецком курзале продолжался. Узнав первые такты популярнейшей музыки, публика зааплодировала, но пианистка не смутилась, казалось, с еще большим воодушевлением она слиласъ в единое целое с инструментом, чтобы усладить слух ценителей гармонии. Новелетта фа-диез-минор Шумана прозвучала пылко и романтически. И в заключение юная пианистка продемонстрировала аудитории свои лирические чувства. Шопеновские песни «Желание девушки» и «Возвращение домой», аранжированные Ференцем Листом для рюяля, проникли в души слушателей не только благодаря роскошному звуку, но и благодаря тонкому пониманию пианисткой каждого романса, ее естественному и правильному исполнению.

Пренебрегая Шопеном и Шуманом, Мура улучила минутку, чтобы вновь обратиться к Климу Кирилловичу, – она видела, что ее шепот он воспринимает с легкой досадой, но знала, что если не сейчас, то потом она, может быть, и не решиться сказать ему необходимое.

– Клим Кириллович, запомните мои слова, но никому не говорите. До завтрашнего утра должно что-то случиться. Я чувствую.

Доктор Коровкин озабоченно посмотрел на девушку, потупившую взор, ему казалось, что все, что могло случиться, уже случилось.

– Понял, – шепнул он Муре с явным желанием ее успокоить, – можете на меня рассчитывать.

Он вновь весь обратился в слух и зрение – его в данную минуту больше всего волновал концерт Брунгильды. Хотя на самом деле причин для волнений не было, ну разве что предвкушение предстоящего грандиозного успеха обворожительной пианистки.

Но представить себе весь масштаб ожидающего ее успеха доктор не мог – он не предполагал, что будет почти оглушен несмолкаемыми овациями, криками «Браво!» и «Бис!», что мгновенно на сцене появятся фотографы, жаждущие запечатлеть восходящую звезду, что к самой исполнительнице будет трудно пробраться сквозь плотное кольцо почитателей ее таланта.

– Ради таких минут стоит жить, – говорила Брунгильда, когда, отбившись от поклонников, вместе со своими близкими и друзьями шла по аллеям Сестрорецкого парка от курзала к стоявшим у входа коляскам Она казалась чуть возбужденней обычного, что и не удивительно, – и Клим Кириллович с удовольствием отметил, что сдержанная радость, легкая приподнятость дисциплинированного духа очень к лицу старшей дочери профессора Муромцева. Все женщины их небольшого дружеского кружка несли цветы, преподнесенные Брунгильде. Часть цветов она передала своему учителю Гляссеру, со слезами радости встретившему свою талантливую ученицу за кулисами. Она взяла его за руку и вывела на эстраду, желая, чтобы часть ее успеха заслуженно досталась и ему.

Впрочем, и младшая дочь профессора, шествующая рядом с Полиной Тихоновной и погрузившая носик в букет гиацинтов, выглядела спокойной и счастливой. Изредка поглядывая на нее, доктор испытывал что-то вроде недоумения – она ли шептала ему на ухо какие-то странные фразы во время концерта? Или у нето начались слуховые галлюцинации?

Доктор Коровкин надеялся, что удачное, блестящее выступление Брунгильды – хорошее предзнаменование, и теперь все проблемы и странности, так некстати омрачившие их пребывание на даче, сменятся чередой более приятных дней – тихих и счастливых. Он даже в какое-то мгновение дал себе слово, что забудет противного Вересаева и перестанет читать газеты, и начнет как можно больше времени проводить у моря – отдыхать и купаться Хорошо бы заняться и физическими упражнениями, попробовать себя в спорте. Не в велосипедном, конечно же, а в каком-нибудь другом, в лаун-теннисе, например. Неужели в поселке нет ни одного теннисного корта? Наверняка есть. Да и девушки смогут принять участие в благородной игре Они не будут вульгарно смотреться – говорят, даже великие княжны увлекаются лаун-теннисом...

Дорога из Сестрорецка показалась доктору Коровкину на удивление приятной, он ехал в одной коляске с Мурой и Брунгильдой. Тонувшие в жемчужном свете вечера кусты и деревья дышали покоем. Причудливые контуры затейливых построек походили на маленькие таинственные замки, среди которых молодежь пыталась подобрать самый достойный для волшебницы Брунгильды. Она улыбаясь говорила, что пока ее вполне устраивает и «Вилла Сирень», где ее ожидает замечательный рояль.

Они смеялись и потому, что следом за их коляской двигался почетный эскорт: ведомые Ипполитом Прынцаевым велосипедисты оказывали почести Брунгильде – каждый из них вел своего железного коня одной рукой, а в другой держал огромный букет, которым размахивал в такт возгласам «Слава искусству!». Так разрешилась загадка отсутствия Прынцаева на концерте. Он с друзьями слушал музыку, стоя в парке, около сирени – они не решались войти в зал в спортивной форме – и, как он уверял Брунгильду, к курзалу слетелись соловьи со всего побережья, время от времени птички пробовали вторить музыкальным пассажам, но замолкали, не в силах достичь ее совершенства.

При подъезде к дачному поселку велосипедисты сделали рывок и обогнали экипажи – желая раньше хозяев прибыть к калитке муромцевской дачи и выстроиться в две шеренги. Вдоль них и следовало пройти королеве, осыпаемой цветами и поздравлениями.

О своем плане участникам торжества сообщил Ипполит Прынцаев. Единственное, чего он не знал и чего не мог сообщить им, так это того, что после счастливых минут проводов Брунгильды на «Виллу Сирень», когда все наконец окажутся в доме, навстречу им из-за празднично накрытого стола встанут два совершенно незнакомых господина, в штатском, но с военной вытравкой.

Один из них обведет суровым взором обитателей дачи и обратится к ним с вопросом:

– Кто из вас доктор Коровкин Клим Кириллович?

– Доктор Коровкин – это я! – скажет, улыбаясь и демонстрируя детские ямочки на щеках, друг хозяина дачи. – Чем могу служить?

– Вы арестованы, – услышит он лаконичный ответ.

– Арестован? За что?

– По обвинению в государственной измене.

Глава 24

Муромцевское семейство в полном сборе сидело за празднично сервированным чайным столом на веранде – Глаша постаралась приготовить все как следует к возвращению семейства с концерта старшей барышни. Нарядная скатерть, красивая посуда, холодные закуски, пирожные, не успела она принести лишь заготовленное шампанское, оно хранилось в леднике, а ходить туда в одиночку горничная все еще боялась.

Теперь за праздничным столом кроме профессорской семьи сидели в унынии Полина Тихоновна и Прынцаев, отправивший домой своих друзей-спортсменов. Сам он, естественно, не мог оставить без моральной поддержки близких ему людей в трудную минуту. Кроме того, он очень жалел Брунгильду Николаевну – такой блестящий успех, и такой ужасный финал... Он и сам перенес позавчера подобное, когда, вернувшись на «Виллу» с велопробега, вместо торжеств по случаю его выдающейся победы пришлось всем возиться с Глашей. Прынцаев сочувственно покосился на героиню дня: она сидела не правдоподобно красивая, в концертном платье с шифоновым шарфом на точеных плечах и жемчужными булавками в высокой прическе, и остановившимся взором смотрела на чашку – из-под длинных ресниц девушки поблескивали слезы, но бедняжке удавалось сдержать их. Чуть поодаль от стола стояла горничная, сложив руки под беленьким фартучком. Она тяжело вздыхала, время от времени украдкой крестилась и что-то пришептывала.

Казалось, жизнь в дачном поселке замерла, прекратилась совсем – ни одного звука не доносилось из внешнего мира.

– Ну вот что, дорогие мои, – начал профессор, – пора подвести некоторые итоги нашего дачного отдыха. Вы что-нибудь понимаете? Признаюсь вам, я в шоке. У меня до сих пор не укладывается в голове – как милейший Клим Кириллович оказался впутанным в дело, квалифицированное как государственная измена. Он что, владел какими-то государственными тайнами?

Собравшиеся за столом уныло молчали.

– А дело-то связано со шпионажем, – продолжил профессор, обводя взглядом озадаченных дам и своего ассистента. – Доктор арестован сотрудниками военно-морской контрразведки. Что все это значит? Чем вы здесь занимались? С кем знакомились? Не было ли среди ваших воздыхателей подозрительных личностей?

– Друг мой, – вступила Елизавета Викентьевна, – наши девочки не так плохо воспитаны, как ты намекаешь. Уверена, никаких предосудительных знакомств мы не завели. Брунгильда вообще почти не выходила из дома – готовилась к концерту.

Николай Николаевич Муромцев покосился на старшую дочь – она сидела все так же прямо и неподвижно над остывшей чашкой чая, но губы ее уже дрожали, а из-под ресниц наконец выкатились две огромные слезы, прочергив медленные дорожки по бледным щекам.

– Хорошо, хорошо, – заторопился профессор, – я не прав. Но и вы простите меня – я в полнейшем смятении. Кстати, уважаемая Полина Тихоновна, что именно нашли и забрали представители контрразведки при обыске в вашем флигеле?

– Да ничего, – тяжело вздохнула тетушка Клима Кирилловича, – разве что «Русское богатство», где несносный Вересаев. Его и забрали. Да и кое-какие газеты, помните, когда офицер застрелился, их Ипполит Сергеевич со станщии привез. Там из молодых среди покойников мы нашли тогда только князя Салтыкова.

– Князь Салтыков? – Профессор приподнял левую бровь, что являлось верным признаком крайнего недоумения. – Ну и что?

– Как что, папа! – воскликнула Мура. – Так ведь он-то и застрелился перед нашей дачей!

– Да? – удивился Муромцев. – Помнится, мы только предполагали, что самоубийца и есть скоропостижно скончавшийся молодой князь. Нет, не может быть.

– Дело в том, что сам Клим Кириллович назвал мне фамилию самоубийцы – ленсман показал ему предсмертную записку офицера, там было его имя.

– Так что же вы молчали до сих пор, черт побери! – в ярости вскочил профессор. – Болтаете черт знает какую чепуху, а самого главного не говорите!

Может быть, вы знаете и причину, по которой морской офицер застрелился прямо перед моим носом?

– Я думаю, он застрелился из-за Псалтыри! – произнесла еле слышно Мура.

– Что?! – взревел Николай Николаевич, подходя к дочери и грозно нависая над ней. – Что еще за чертовщина?

– Николай Николаевич, успокойся, – снова вступила Елизавета Викентьевна, – не надо так часто поминать черта. Нам и без него хватает хлопот. Кроме того, ты нас пугаешь. Мы же ни в чем не виноваты.

– Я только одного не могу понять, как связан Климушка с самоубийцей и при чем здесь какая-то Псалтырь, – всхлипнула Полина Тихоновна, и вслед за ее всхлипываниями профессор услышал сдержанные рыдания Брунгильды, закрывшей лицо обеими руками, и шмыганье Глаши, поднявшей к лицу край белого фартучка.

Профессор вернулся на свое место и стукнул кулаком по столу, отчего все еще пустые чашки зазвенели.

– Довольно. Замолчите. Сейчас вопросы задаю я. Извольте изъясняться вразумительно. Мария Николаевна, отвечайте – был ли знаком Клим Кириллович с князем Салтыковым?

– Думаю, что нет. – Мура отрицательно покачала головой. – Но ты, папа, мог это заметить лучше, чем я.

– Как понимать твои слова?

– Но самоубийца, то есть князь Салтыков, совершил свой поступок, обращаясь к вам, – то есть к тебе и к доктору. Доктор тоже свидетель этого происшествия.

– Нет, не думаю, чтобы Климушка от меня что-то скрывал, – заверила Полина Тихоновна, – если бы он был знаком с князем, я бы знала.

– Да, – после некоторого раздумья резюмировал профессор, – не поверю, что доктор, если бы он знал Салтыкова, не попытался бы предотвратить самоубийство. Нет, мне кажется, Клим Кириллович, так же как и я, в полном замешательстве слушал бредовые речи пьяного незнакомца и был не меньше моего потрясен последовавшей трагедией. Но все-таки... Почему князь явился к нашей даче – пьяный и с револьвером в кармане? Почему он не нашел другого места для самоубийства?

Подавленные дамы молчали.

– Брунгильда Николаевна, – строго обратился отец к старшей дочери, уже справившейся с рыданиями, – припомните, голубушка, не было ли среди ваших поклонников князя Салтыкова?

Брунгильда вспыхнула и: ничего не ответила. Ипполит Прынцаев, сидящий рядом с ней, острее всех почувствовал всю глубину душевной раны, нанесенной дочери бесчувственным отцом, равнодушным к тому, что чествование пианистки в кругу семьи так и не состоялось. Он сжал в кулаки руки, лежащие на столе, и сказал как можно солиднее:

– Уважаемый Николай Николаевич, насколько мне известно, князь Салтыков не снимает дачу в нашем поселке. Никто не понимает вообще, как он здесь оказался.

. – Вероятно, он служил в Кронштадте и прибыл для краткого отпуска на берег, – предположила Елизавета Викентьевна, – здесь много морских офицеров проводят свободное время.

– Но не все стреляются перед нашей дачей, по счастью, – отрезал профессор. – Итак, продолжим. Дачу он здесь не снимал, от неразделенной любви к нашим красавицам не страдал. Значит, он мог иметь отношение к какой-то информации, являющейся военной или государственной тайной, что, в сущности, одно и то же. И именно из-за него и арестовали Клима Кирилловича. Так получается? Пойдем дальше. Что могло связывать доктора и князя, морского офицера? Кто-нибудь может мне ответить на этот простой вопрос?

Профессор обвел взором дам, смотревших на него как на ожившее божество, – с почтением, умилением и страхом. Только Мура сидела опустив глаза и прикусив нижнюю губу – как будто что-то припоминала.

– Мария Николаевна, я вижу, вам есть что мне сообщить. – Такой тон профессор обычно употреблял в общении с нерадивыми студентами.

– Они связаны через Псалтырь! – воскликнула Мура и, увидев округлившиеся от бешенства глаза отца, поспешила пояснить:

– Дело в том, что в тот вечер, помните, когда Клим Кириллович приехал и когда нас всех напугал омерзительный жирный мотылек...

– Короче, пожалуйста, короче, без мотыльков, цветочков и бантиков, – поморщился профессор. – Ну же, что произошло в вечер, когда приехал Клим Кириллович?

– Вот я и говорю, когда мы все сидели на веранде, вернее, приводили в чувство Брунгильду, доктор, подходя к калитке, встретил какого-то невзрачного попа, не местного... И поп просил его передать Псалтырь невесте князя Салтыкова.

– Ничего не понимаю! – хлопнул ладонями по столу профессор. – Повторите еще раз!

– Поп около нашей калитки просил Клима Кирилловича передать Псалтырь невесте князя Салтыкова, – покорно пролепетала Мура.

– И где здесь невеста князя? – язвительно произнес все еще ничего не понимающий профессор, обводя глазами многочисленную дамскую часть общества. – Надеюсь, пока я занимался переоборудованием своей лаборатории, никто из вас тайно не обручился?

– Я впервые слышу про Псалтырь, – удивленно заметила Елизавета Викентьевна. – Действительно, странная история. А ведь в тот вечер у нас никого не было. Только милая Зизи.

– Но Зинаида Львовна, кажется, находится под.., э-э-э.., покровительством графа Сантамери. – Прынцаев слегка покраснел, покосившись на Брунгильду.

– Надеюсь, меня-то не подозревают в тайном обручении с князем Салтыковым. – Елизавета Викентьевна постаралась подчеркнуть вызывающе-внятным тоном всю абсурдность профессорского вопроса.

– Так, хорошо, – угрожающе сдвинул брови Муромцев, – значит, остается Мария Николаевна Муромцева. Жаль, что моя любимая дочь пренебрегла отцовским благословением.

– Я думаю, что у истории с Псалтырью есть какое-то другое объяснение, – поспешила исправить ситуацию Полина Тихоновна, тщательно скрывающая обиду на племянника – почему он не рассказал ей про Псалтырь? Может быть, ничего и не произошло бы, и сегодняшней сцены не было бы, и все бы наслаждались летним отдыхом... Впрочем, ее обида почти уравновешивалась сознанием того, что и она кое-что скрыла от любимого племянника...

– Ну что ты молчишь, душа моя? – продолжил профессор, играя желваками на скулах.

– Я думаю, – ответила Мура. – А действительно, получается, что невеста князя – это я.

– Что ты такое говоришь, доченька? – всплеснула руками Елизавета Викентьевна. – Опомнись! Как же такое может получиться?

– Но Клим Кириллович и в самом деле рассказал мне про встречу с попом, показал Псалтырь, и я ее взяла...

– Час от часу не легче! – вскричал окончательно разгневанный профессор. – Если ты взяла ее, то немедленно неси ее сюда! Возможно, ее и искали те, кто арестовал Клима Кирилловича? Может быть, она и спасет его? Что в ней?

Мура не двинулась с места. Она подняла глаза и перевела их на Глашу: горничная стояла как изваяние, прижав к лицу обеими руками белый фартук – над ним недвижно горели ужасом два круглых карих глаза.

– Ее нет. – Мура выдержала паузу. – Она исчезла...

– Как – исчезла?! Как в доме может что-то исчезнуть? – Страшное подозрение закралось в душу крупного химика, уважаемого в Петербургском университете профессора, друга Дмитрия Ивановича Менделеева. – Вы что, здесь спиритизмом опять занимались?

Профессор чувствовал, что начинает задыхаться от возмущения: чем дальше продвигалось его расследование, тем больше алогичного и дикого приходилось ему узнавать.

– Я еще не сказала, папочка, о том, что на Псалтыри была надпись, – виновато продолжила Мура. – Там было написано: «ТСД. Саркофаг Гомера».

– Ну и что? – вскинул левую бровь профессор. – Какой смысл в этих дурацких словах?

– Из-за саркофага Гомера граф Сантамери вызвал на дуэль доктора, к счастью, недоразумение разрешилось, – пояснила Елизавета Викентьевна.

– А какое отношение к этой истории имеет Сантамери, он чгго – французский шпион? Вы что, тут подводные лодки взрываете? – взревел профессор.

– Сантамери ни при чем. Его интересует только саркофаг, – поспешила включиться Брунгильда, – старая гробница, которую граф хочет купить. Они с Климом Кирилловичем из-за возраста камня повздорили.

– Да-да, Климушка мне рассказывал, – подхватила Полина Тихоновна, – там еще наш Пузик вытащил какую-то палку.

– Наш! Пузик! Неужели он уже наш? – вздохнул профессор. – Продолжайте, прошу вас. Я вижу, у вас здесь немало интересного произошло в мое отсутствие. Итак, князь застрелился, невеста без места, граф Сантамери, вероятно, погиб-таки на дуэли, поскольку я его не вижу, Псалтырь исчезла, зато Пузик вытащил какую-то палку.

Женщины растерянно переглядывались, как бы не решаясь сказать что-то важное.

– Я смотрю на вещи просто, – заявил профессор, – никакой мистики. Если Псалтырь и пропала, то значит, кто-то ее украл. Кто?

Женщины молчали.

– Я надеюсь, господин профессор, вы меня не подозреваете? – С оскорбленным видом Ипполит Прынцаев встал со стула и уперся ладонями в стол. – Я здесь единственный посторонний... И я, конечно, не граф Сантамери – он ведь вне подозрений, ясно.

– Ах, голубчик, не морочьте мне голову, – с досадой отмахнулся профессор, – я просто думаю. И никто не хочет мне помочь.

– Господин профессор! – раздался откуда-то со стороны сдавленный голос. – Господин профессор!

Николай Николаевич Муромцев встрепенулся и увидел, что голос исходит от окна, возле которого стоит горничная Глаша, терзающая обеими руками белый фартук.

Профессор поднялся со стула и подошел к ней. Он положил ей руку на плечо и сказал как можно мягче:

– А про вас-то я и забыл совсем, что непростительно. Вы – девушка серьезная, без всяких глупостей в голове. Вы должны что-нибудь важное знать, помогите старику разобраться. – Он подвел Глашу к столу и усадил на свое место. Она не поднимала глаз, и Николай Николаевич заметил, что его домочадцы с каким-то странным жалостливым выражением лиц наблюдают за горничной.

– Ничего не бойтесь, Глафира, успокойтесь. Скажите, что вы думаете обо всем том, что здесь говорилось. – Голос профессора приобрел необычайную ласковость и вкрадчивость.

– Я думаю, – начала робко Глаша, – что Псалтырь украл Петя Родосский.

– Так-так. – Потирая руки, удовлетворенный профессор стал расхаживать за спиной горничной. – Продолжайте, милая. Почему вы так думаете?

– Он расспрашивал меня о ней и просил ее показать. И потом, он сказал, что Гомер – нехристь.

– Отлично, превосходно, что-то такое я припоминаю, – ободрил девушку Муромцев, – насчет Гомера он прав, хотя я никогда об этом не думал. Значит, Псалтырь была у вас?

– Да, Мария Николаевна мне ее подарила, и я рассказала о ней господину Родосскому.

– Значит, он знал, где она лежала, – заключил профессор. – А его чем интересовал саркофаг Гомера? Может быть, и он хотел его купить?

Глаша повернулась к профессору и захлопала глазами.

– А ведь я думаю, что в предположении Глаши что-то есть, – сказала Брунгильда. – Помнишь, Машенька, там, у саркофага, сторож нам рассказывал о студентах, которые пытались проникнуть к раритету, и, по его описанию, их предводитель напоминал Петю.

– Нет, невероятно, – с решительным видом заявила Полина Тихоновна, – Петя там быть не мог. И вообще, он очень скромный и стеснительный молодой человек.

– Правда, немного склонный к терроризму, – добавил профессор. – И что – вы думаете, он хотел взорвать саркофаг?

– Петя любит взрывные механизмы, они его интересуют больше, чем велосипеды, – испуганно вскочил Прынцаев. – Но я не думал, что он с кем-то связан.

– Да, может быть, он и интересуется взрывными механизмами, – включилась в обсуждение Брунгильда, глаза ее окончательно просохли, – но напасть на Глашу он не мог.

– Та-а-ак, – протянул профессор, – кажется, мне скоро потребуются валерьяновые капли. – В моем доме происходит черт знает что, а я сижу, как дурак, в своей лаборатории. Значит, Петя Родосский интересовался Псалтырью, в которой что-то написано про саркофаг, и ее похитил. Зачем-то ходил вокруг саркофага и что-то замышлял. Потом напал на Глашу. Где и когда?

– Во время велопробега, – пояснил Прынцаев, – когда мы вернулись, то нашли Глашу связанной в погребе.

– А из дома исчезли собака и граммофон, – подхватила Елизавета Викентьевна.

– А Мура еще боялась, что в доме заложен динамит, – вспомнила Брунгильда, – не разрешала нам к дому подойти.

– От такого дурака, как этот студент, – сказал профессор со злобой, – и ожидать ничего хорошего не приходится. Граммофон и собака! Для подростка вполне привлекательная добыча. Теперь о главном. Мура, доченька, объясни же наконец, с чего ты решила, что под нашу дачу была подложена бомба?

– Я думала.., то есть я предполагала... – начала Мура, – ну в общем, я решила сначала, что слова на Псалтыри «ТСД. Саркофаг Гомера» означают – Тайный Склад Динамита в Саркофаге Гомера.

– Допустим, – согласился профессор, – сначала ты решила так. А потом?

– А потом я соединила это с рассказом сторожа: он рассказывал, что около саркофага крутились студенты. И главное, я прочитала записку, которая выпала из Петиного кармана на старте велопробега.

– Но она, надеюсь, не исчезла? – спросил с уверенностью Муромцев.

– Нет, она здесь, – обрадовалась Мура.

Она смущенно достала из лифа сложенный небольшой белый квадратик и протянула его отцу. Профессор развернул бумагу и прочитал вслух:

– "Товар получен. Вес – 1 фунт. Химический состав проверен. При транспортировке безопасен. Инструкция прилагается. Срок – 3 дня. Теодор Сигизмунд Дюпре".

– И почему ты не показала ее мне, доченька? – спросила укоризненно Елизавета Викентьевна.

– Я не хотела тебя огорчать, мамочка, – потупилась Мура. Вторую записку, извлеченную из контейнера, она решила не отдавать. Без нее ей не спасти Пузика.

– Позвольте, позвольте, – перебил их профессор, – я ничего не понимаю. Кто такой Теодор Сигизмунд Дюпре?

– Не знаю, – призналась Мура, – наверное, какой-нибудь псевдоним, социалисты часто ими пользуются. Но сам текст записки, мне показалось, говорит о какой-то тайной операции – может быть, о получении взрывчатки. Или ее компонентов. К тому же там какие-то инструкции...

– Все, довольно, с ней разберутся без нас. – Профессор сложил бумажку и спрятал ее в карман. – Еще успею на последний поезд! Бумажка может спасти Клима Кирилловича.

– Действительно, – засмеялся Ипполит Прынцаев, – то-то я и смотрю, что колосс Родосский больше у вас не появляется... А может быть, он тоже арестован?

– Как связаны князь Салтыков и студент, а может, и Сантамери – этим пусть занимаются специалисты из военно-морской контрразведки. Наше дело – спасти Клима Кирилловича, он здесь ни при чем, я уверен. А студента пусть арестовывают, если еще не арестовали. Я еду в Петербург!

Профессор решительно поднялся с места и направился было к дверям, но неожиданно остановился, как вкопанный, – он и не заметил, как неслышно Полина Тихоновна подошла к дверям раньше него. Теперь она стояла, загородив собой дверь и раскинув в стороны обе руки.

– Пп-по-л-л-ина Тихоновна, дорогая, – начал он растерянно, – зачем вы здесь?

Полина Тихоновна смотрела на профессора Муромцева и, кажется, подыскивала слова, чтобы сказать ему что-то важное. Наконец она тряхнула головой, как бы сгоняя наваждение.

– Николай Николаевич! – запинаясь и пряча глаза, произнесла она. – Если вы поедете сейчас в Петербург, вы навеки погубите мое доброе имя!

Глава 25

Это был последний день графа Сантамери в Петербурге: он выполнил завещание отца и теперь мог со спокойной душой возвращаться во Францию. Саркофаг Гомера он купил – за цену, не показавшуюся графу слишком высокой, хотя бывшие владелицы дивного раритета придерживались, похоже, другого мнения. Они делали вид, что с сожалением расстаются с мраморной гробницей, хотя вряд ли заметили бы момент, когда бы хрупкое сокровище превратилась под дождями и снегами в груду никому не нужных обломков. Рене старался, может быть чуть-чуть преувеличенно, высказать свою благодарность и просил выразить признательность за содействие княгине Татищевой, если он не сумеет засвидетельствовать его лично. Но по некотором раздумьи, уже вывезя саркофаг в порт и со всеми предосторожностями погрузив его на палубу корабля «Glore», сам наведался в особняк на Караванной.

Княгиня приняла его в своем кабинете любезно, но довольно холодно. Она выдержала значительную паузу, разглядывая гостя как нечто заслуживающее пристального изучения. Граф терпеливо дожидался, усевшись в указанное кожаное кресло, когда хозяйка заговорит. И когда она заговорила, он был несказанно удивлен.

– Милостивый государь, – старая княгиня повернулась к посетителю таким образом, чтобы он видел ее медальонный профиль, – я хорошо изучила коллекцию древностей своего покойного мужа и его архив. Надеюсь, вас не удивит моя осведомленность в некоторых вопросах.

– Мадам, я слишком многим вам обязан, и моя почтительность к вам безгранична.

Княгиня Татищева иронически улыбнулась, посмотрела ястребиным взором на гостя и продолжила, тщательно подбирая слова:

– Я знаю, граф, что вы принадлежите к древнейшему роду, с которым связано много тайн. Мне также известно, что в вашей фамильной коллекции есть уникальные раритеты. Не прошу вас открывать мне семейные тайны.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19