Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сыщик Мура Муромцева (№2) - Тайна древнего саркофага

ModernLib.Net / Детективы / Басманова Елена / Тайна древнего саркофага - Чтение (стр. 8)
Автор: Басманова Елена
Жанр: Детективы
Серия: Сыщик Мура Муромцева

 

 


– Вот это-то хуже всего, – отрезал профессор. – То есть у него и так бессознательного хватает. Куда еще? Слава Богу, что книжонка пока не переведена на русский.

– Зачем же вы так пренебрежительно говорите о том, чего не изучали? – спросила Зинаида Львовна, сузив свои прекрасные глаза.

– Но ведь и вы не изучали, – возразил насмешливо Муромцев. – А только ссылаетесь на чужие слова.

– Но это слова профессионала, он разбирается в предмете. Да и автор книги – известный врач, специалист своего дела.

– Врач не будет писать книжонки о царских дорогах в бессознательное, – резко ответил профессор, – так что ваш аргумент – аргумент в пользу шарлатанства автора.

– Зачем мы спорим в такой чудесный день? – вмешалась Полина Тихоновна. – Дорогой Николай Николаевич, присядьте. Вы знаете немецкий. Прочтите нам страницу-другую. Сразу станет ясно, о чем идет речь.

– Милая Зинаида Львовна, – улыбнулся профессор, – простите великодушно мою сердитость. А знаете, почему я так сердит? Меня совершенно вывели из себя комары и мухи!

Зинаида Львовна натянуто улыбнулась. У нее было отвратительное настроение. Мало того что она больше суток сидела взаперти в Петербурге по указанию мерзкого типа Гарденина. Мало того что она, наплевав на его запреты, приехала сюда – и на даче не оказалось Рене, который мог бы ее развлечь, и вообще... Так еще и у соседей, где она собиралась поболтать с барышнями, ей пришлось терпеть общество несносных стариков, брюзжащих по каждому поводу. Зинаиде Львовне хотелось развлечься – ну хотя бы включить граммофон, который стоял тут же и, кажется, был в опале. Чванливые профессорские домочадцы явно не понимали прелестей граммофонного искусства.

Зинаида Львовна улыбнулась еще раз, попробовав отогнать от себя неприятные мысли:

– В самом деле, дорогой Николай Николаевич, пожалуйста, прочтите нам что-нибудь из этого толкования. Может быть, я с вами соглашусь, что все в книге – чистой воды шарлатанство.

Николай Николаевич стал медленно переводить:

– Так, здесь идет речь о том, что автора в детстве мучил один и тот же сон: он идет по направлению к дому, стоящему на холме. А за ним идет кто-то или что-то, непонятное, только тень от этого объекта падает на дорогу перед ребенком. Ребенок боится. Бежит к дому – устрашающая тень неотступно преследует его. Ребенок пытается отворить дверь, закрытую на крючок, напоминающий по форме цифру «три».

По мере чтения голос его становился все глуше и глуше, незагорелые щеки заливал румянец.

– Нет, нет, больше не могу, – остановился он и оглядел дам – они тоже казались смущенными. – Черт знает что такое. Это даже превзошло все мои наихудшие ожидания. Крючок и цифра «три» – связываются автором с конкретными объектами в половой сфере. Очередной раб Эроса. А если пользоваться медицинской терминологией, то – классический невропат с чертами истерика.

– Да, милая Зинаида Львовна, – попыталась поддержать мужа Елизавета Викентьевна, – это уже слишком. Сводить все сновидения к тайным желаниям самого низкого свойства.

– А еще более омерзительно, – подхватила Полина Тихоновна, – что подобная гадость приписывается детскому сознанию. Получается, что эти ангельчики, эти невинные душеньки, наши деточки одержимы эротическими фантазиями и кровосмесительными идеями. Нет, не верю, бред.

– А я думаю, что хуже, чем бред. – Николай Николаевич поднялся со стула с книгой в руках.

Потряхивая ее на весу, он продолжил:

– Наукообразная ахинея – изощренный способ гипноза, оправдание авторского безумия, попытка выдать за норму патологию и – вопреки христианскому учению! – узаконить то, что относится к области греха и грязи.

– Никогда не думала, что вы, профессор, столь набожны, – устало бросила Зинаида Львовна.

– Да не набожен я, не набожен! – вскричал профессор и с досадой швырнул книгу на стол. – Я говорю о простых и нормальных вещах. Мыслящее создание, каковым и является человек, обязано отделять белое от черного. Так я и знал, что царские дороги в бессознательное окажутся порядочной пакостью.

– Но не торопитесь ли вы, господин профессор, делать окончательные выводы? Профессионалы и специалисты утверждают, что господин Фрейд выяснил строение души. Разве это не открытие? Это строение молено сравнить с домом. Сознание – мезонин, подсознание – комнаты, бессознательное – подвал.

– Чушь, – еще больше разъярился профессор, – господин Фрейд утверждает, что нашей жизнью правит подвал! То есть животные инстинкты и низменные побуждения! Я, конечно, не специалист в области психоанализа, но и мне кое-что известно о строении души. Еще Пифагор и Платон указывали на ее многослойность. Пифагор, как мне помнится, делил душу на ум, рассудок и страсть. Платон – на разум, вожделение и безрассудно-яростное начало. Что нового сказал Фрейд? Ничего! Кроме гадости, немыслимой в античное время, – что духовным миром человека правит его темный грязный подвал! Думаю, эта базовая посылка приведет к созданию омерзительного искусства. Дамы подавленно молчали.

– Хорошо, что молодежи здесь нет. А мы люди взрослые и можем разговаривать на трудные темы. Вот вы, Зинаида Львовна, скажите – вам снились волки? – спросил Николай Николаевич.

– Снились, конечно, в детстве – часто, – смущенно созналась Зизи, чувствуя нехорошее продолжение допроса.

– И что – как бы выразиться-то поприличнее? Извините... Может быть, вам хотелось кого-нибудь загрызть? Или эти самые волки являются ээээ.., указанием.., ну на.., это... На то, что вы любили вашего отца.., ну не как отца?.. – Профессор от накатившего раздражения и непривычно деликатной темы задыхался.

– Я и отца-то не помню, – пожала плечами Зизи, – он погиб еще в моем младенчестве.

– Вот-вот! – продолжил яростно профессор. – И мне снились волки! Однако я не бросался перегрызать людям глотку – в прямом смысле по-волчьи упиваться кровью. А господин Фрейд, смотрю, здесь описывает некоего украинского дворянина, которого лечит именно от людоедства. Именно людоедство успокаивает фрейдовского пациента, ему, видите ли, после этого не снятся кровожадные сны. То есть господин Фрейд намекает нам, что надо позволять себе реализовывать животные желания – в данном случае явно параноидально-шизофренические. Волки, крючки, цифры – все направлено на то, чтобы утвердить изначальную порочность человека. Порочность как норму. Но меня это возмущает! Никакая книга – хотя бы и научного авторитета – не убедит меня, что я мог – даже бессознательно! – оскорбить свою матушку похотливым желанием!

– Возможно, мы чего-то не поняли в книге? – осторожно спросила Полина. Тихоновна. – К счастью, мне не приходилось встречать ничего подобного ни в журналах, ни в брошюрах. Может быть, приедет Климушка и нам растолкует эту новинку как врач?

– То есть вы хотите у него узнать – не испытывал ли он.., ээ.., ну этих: самых желаний – к матери или.., к своим.., родственницам? – Разъяренный профессор с трудом находил слова. Мало того что в воздухе был разлит нестерпимый летний зной, ощутимый и на затененной веранде, так еще и сама тема беседы бросала его в жар. Профессор чувствовал себя взмокшим и без конца отирал платком лоб и шею.

Он снова схватил книгу и продолжил ее листать.

– Николай Николаевич прав. – Елизавета Викентьевна с сочувствием смотрела на разъяренного мужа. – Если не православные европейцы как-нибудь так себя и понимают, то нам подобные мысли о человеке чужды. Это не правда.

– И слушайте, слушайте, что здесь еще написано! Совсем ни в какие ворота! Надо сознательно овладевать темными желаниями и переводить их энергию в какой-нибудь вид деятельности, лучше всего творческой, сублимировать ее.

– Что значит сублимировать? – растерянно спросила Зизи.

– Не поняли? Короче говоря, если человек чем-нибудь путным, дельным занимается – то это, видите ли, трансформация его либидо! Да-да!

– Либидо – значит душа? – робко предположила Елизавета Викентьевна.

– Забудьте слово «душа»! Это пол! Задавленные и задушенные эротические желания. Если ты их в детстве задушил – они у тебя все равно вылезут, но уже в неузнаваемом виде. Вот вы поете, Зинаида Львовна? Поете! Так это не вы поете, а ваше задавленное либидо! А мое либидо, оказывается, выражается в виде химии! То есть чем больше я занимаюсь химией, тем меньше я люблю свою жену! А вы, пока поете вместе со своим либидо, никого полюбить не сможете!

Зинаида Львовна заплакала. Почему она везде, абсолютно везде, чувствовала себя чужой? Почему никто не желал понять ее и поддержать в такой трудной жизни?

Николай Николаевич замолчал, растерянно глядя на плачущую певицу, и на смену раздражению и ярости в его сердце проникало сострадание. Он вдруг увидел хрупкую красоту совсем молоденькой женщины – странную смесь русско-египетских деталей и штрихов, почувствовал в несчастном вульгарном создании, брошенном на волю жизненных волн, какое-то не выявленное, но значительное содержание. Ему захотелось даже погладить ее по золотой полусфере волос, перехваченных прозрачной лентой на лбу, как еще одну свою дочь, неожиданно явившуюся в мир...

Профессор растерялся. Он бросил книгу на стол и, присев на стул, взял руку Зизи.

– Милая Зиночка, – в раскаянии пробормотал он, – простите мне мою вспышку. Она не из-за вас. А из-за того, что я предвижу все ужасные последствия таких псевдонаучных трудов. Простите меня? Ну вот, вот и хорошо. Мы же, русские, привыкли обезьянничать, все боимся от Европы отстать. Не дай Бог, книжонка войдет в моду – все окончательно разрушится. Сначала мораль, а потом дело дойдет и до государства...

Зинаида Львовна встала, слезы на ее глазах высохли.

– Это вы простите меня, Николай Николаевич, это я вас рассердила. Но разве я знала, что в ней написано столько глупостей? Я думала, что она невинная, – мы ведь и так пытаемся толковать наши сны.

– Я рад, что вы меня простили, мне не хотелось бы вас огорчать. Если бы вы сожгли книжку – сделали бы доброе дело. Жаль, что нельзя, книга чужая.

В этот миг послышались приближающиеся звуки автомобильного клаксона. Елизавета Викентьевна с неожиданным проворством бросилась к окну:

– А, вот, вот наша молодежь вернулась с прогулки, – она обернулась и ласково погладила по плечу Зизи, – теперь вам не будет так скучно. Оставайтесь с нами завтракать! И Рене мы тоже позовем!

– Аппетит, наверное, нагуляли немалый, – пробасил профессор и пошел встречать приехавших.

Едва Мура открыла калитку, как первым делом во двор навстречу профессору устремился Пузик – в зубах он держал какую-то суковатую короткую палку, издали похожую на кость. Николай Николаевич едва успел посторониться, чтобы дать дорогу дворняге, которая, кажется, уже чувствовала себя на даче, как дома.

– Что это? Что он тащит в дом? – спросил профессор у Муры, потянувшейся поцеловать его в щеку. Она выглядела бледнее обычного.

– Нашел себе игрушку, не хочет с ней расставаться, – она натянуто улыбнулась, – я потом выброшу.

В отличие от сестры, счастливая и сияющая Брунгильда с удовольствием приняла помощь Клима Кирилловича, помогающего ей выйти из автомобиля.

Рене казался немного расстроенным и от приглашения профессора прийти к завтраку отказался. Он удивленно взглянул на Зизи, появившуюся у калитки в полном дачном великолепии, с соломенной шляпой на соломенных волосах, и безропотно открыл дверцу своего мотора. Зизи помедлила, она обменялась любезностями с барышнями и Климом Кирилловичем, капризно взглянула на Рене и многообещающе кивнула профессору:

– Благодарим вас за приглашение, мы приедем.

Граф Сантамери помог великолепной Зизи устроиться на переднем сиденье, занял свое место у руля, и мотор тронулся.

Обитатели муромцевской дачи стали готовиться ко второму завтраку...

Мура наскоро сполоснула руки и лицо, смывая дорожную пыль колодезной водой из умывальника, хотя она уже нагрелась на солнце, дожидаясь их приезда. Потом воспользовалась тем, что все заняты своими хлопотами, тихонько подошла к крыльцу, под которое забился Пузик, – жилище для него так и не построили, поскольку настоятельная необходимость в четвероногом охраннике отпала сама собой. Мура тихонько посвистела, сложив губы трубочкой, – разок, другой... И тут же в щели под крыльцом появилась голова Пузика с лукаво поблескивающими глазами.

– Хорошая собачка. Умница. – Мура погладила собаку по голове, вытянула ее за ошейник из щели, пощекотала ей за ухом. – Сидеть. Хорошая собака. – Мура просунула руку в щель и сразу же нащупала суковатую палку.

Пузик тихо негрозно зарычал.

– Дай, дай мне ее. Умница. Хорошая собака. На место.

Забрав палку у несопротивляющегося Пузика, Мура устремилась в беседку. Палка действительно напоминала кость – из тех, что называют берцовыми. Хотя была явно тщательно чем-то обработана и казалась отполированной и покрытой лаком.

Девушка внимательно осмотрела собачью добычу и заметила тоненькую поперечную полоску возле одного из утолщений. Убедившись, что полоска проходит по окружности, Мура попробовала сделать вращательное движение против часовой стрелки. Потом повторила попытку, приложив более значительное усилие.

Сердце ее забилось учащенно. Она замерла, прислушалась, убедилась, что вокруг ни души, и продолжила. Левое утолщение на конце кости оказалось крышкой, имеющей внутреннюю резьбу. Под крышкой в длинном углублении белел свернутый трубочкой листок бумаги.

Мура двумя пальчиками зацепила краешек и вытянула плотный свиток. Когда раздался зов Глаши с крыльца дома, она успела развернуть лишь самое начало бумажного листка и увидела длинные ряды цифр, латинских знаков, а в самой первой строке стояли три буквы, на которые младшая дочь профессора Муромцева уставилась с ужасом: это были все те же три загадочные буквы «ТСД»...

Глава 13

Второй завтрак на даче Муромцевых, послеполуденная совместная семейная трапеза, завершился весьма неожиданно: через четверть часа профессор вышел к домочадцам и объявил, что должен срочно ехать в Петербург, – его беспокоит, как проходит в лаборатории установка и монтаж нового оборудования, закупленного в Германии. Конечно, он не сомневается в своих коллегах и сотрудниках, но все-таки требуется и контроль. Нельзя сидеть здесь и кормить комаров, когда там устанавливают современнейшее и дорогое оборудование.

Елизавета Викентьевна сообщение мужа восприняла почти спокойно, она как никто понимала, что он мучается от вынужденной бездеятельности. Дочери огорчились, но надеялись, что отец вскоре вернется. Гораздо больше всех удивило, что Клим Кириллович тоже собирается в город: он обещал навещать одну из своих уважаемых пациенток – княгиню Татищеву. Старая дама чаще бывает в столице, чем на своей стрельнинской даче, – видно, беспокоится о своей коллекции уникальных древностей, доставшихся ей от покойного мужа.

– Да и мне пора немного отдохнуть от развлечений и сесть наконец за инструмент, – решила Брунгильда. – Я совершенно не готова к выступлению.

– А как же велопробег? – расстроилась Елизавета Викентьевна. – Николай Николаевич, сегодня в семь вечера твой ассистент проводит соревнование, на, которое приглашал нас всех. А выходит, что ты там быть не желаешь, Клима Кирилловича не будет. Удобно ли это?

– Удобно, удобно, – упрямствовал Муромцев, – Ипполит знает, что я отношусь прохладно к физкультурным упражнениям и соревнованиям. Он не удивится. Тем более что понимает важность установки нового оборудования, я и так освободил его от этих хлопот. Другое дело – барышни.

– В самом деле! – разобиделась Мура. – Клим Кириллович, разве можно уезжать, когда здесь так весело?

– Я бы не поехал, Мария Николаевна, но профессиональный долг превыше всего. – Доктор Коровкин смущенно отвел глаза в сторону. Хотя мысленный его ответ звучал совсем по-иному: «То-то большое веселье – лазить по гробницам и любоваться на самоубийц!» Мура гневливо сдвинула бровки и надула губки.

– Ничего, ничего, дорогие мои красавицы, – профессор оставался непреклонным, – денек поскучаете без Клима Кирилловича. Тем более у вас тут есть и студент Петя, и Прынцаев, и даже французский граф со своей подругой. Доктор же вернется непременно и скоро.

Мура поняла, что мужчины успели сговориться. Впрочем, ей это было на руку, и сейчас она только делала вид, что обижается: из-за отъезда Клима Кирилловича, хотя на самом деле даже радовалась, что может попросить его об одном одолжении.

– Брунгильда, доченька, – попросил ласково профессор старшую дочь, – не сочти за труд сходить с Машей на велопробег. Не надо все-таки обижать Ипполита. Он славный.

– Хорошо, папочка, я схожу, – ответила уныло красавица. Она вспомнила выскочившего из-под плавучей коряги отцовского ассистента, увешанного тиной и водорослями, с двумя трогательными ландышевыми букетиками в руках. Он действительно очень смешной и славный, и смотрел он только на нее, на Брунгильду. Да еще и пострадал от Муриной дворняги.

Брунгильда знала силу своей красоты и даже иногда желала бы уменьшить ее действие – мужское внимание ее временами утомляло. Вот, например, зачем ей нескладный студент Петя Родосский? Хоть он и крутится вокруг Муры, болтающей с ним как с младшим братом, но тайные пристальные взгляды он бросает на нее, на Брунгильду. Она же чувствует – и ей это неприятно. Совсем другое дело – граф Сантамери. Он почтителен и галантен, но, похоже, совершенно одинаково спокойно взирает на всех женщин – и на нее, и на Зизи, и на Муру. Всего один-два раза во взгляде, брошенном на нее, можно было прочесть нечто большее, чем обычная вежливость воспитанного человека. Красивое имя – Рене. Он кажется немного странным, не способным влюбиться и погруженным в какие-то свои тайные мысли.

О графе Сантамери думала и Мура, когда старательно переписывала в своей комнате буквы и знаки с листка, извлеченного из контейнера, пропустив загадочное «ТСД», чтобы избежать насмешек Клима Кирилловича. Кроме таинственной холодности графа Сантамери Мура находила и еще кое-что подозрительное в его поведении. Ей было неясно, зачем граф пребывает рядом с явно безразличной ему Зизи. Зачем он снял дачу рядом с ними, и зачем он ездил к грязной развалине, именуемой саркофагом Гомера? Зачем он там ползал, ощупывая все углы и поверхности? Искал ли он там что-то или, наоборот, стремился незаметно подложить? И почему он велел не выбрасывать палку – боялся, торопился на дачу?

Мура спустилась из своей светелки на веранду, подошла к граммофону и поставила пластинку. Вместе с чарующим, сильным и мягким голосом Собинова веранду наполнили потусторонние скрипы и скрежеты – казалось, тысячи кошачьих когтей вцепились в барабанные перепонки. Из открытых окон веранды бархатно-омерзительные звуки разнеслись по всей округе. Не было сомнения, что их услышали и на соседней даче. Они стали сигналом того, что на «Вилле Сирень» бодрствуют и развлекаются.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин одновременно покинули веранду и устремились подальше от чудовищного раструба, исторгающего варварские звуки. Они поспешили собрать вещи, чтобы отправиться на станцию, – слава Богу, поезда до Петербурга отправлялись с вокзала каждый час. Впрочем, ими уже, кажется, никто и не интересовался...

Вскоре на веранде появились Зизи и граф Сантамери, который первым делом поинтересовался у Муры:

– Ну что, мадемуазель, ваша собака рассталась со своей противной палкой или еще держит ее в зубах?

Мура, борясь с охватившим ее волнением, улыбнулась:

– Слава Богу, отдала эту гадость. В обмен на обед. Я выбросила ее.

– А куда, позвольте полюбопытствовать?

Граф продолжал улыбаться обворожительно-застенчивой улыбкой. Брунгильде даже показалось, что он смотрит на ее сестру не так равнодушно, как всегда.

– Милый Рене, – пришла на помощь сестре Брунгильда, – не все ли равно? Важно другое – мне кажется, что вы уже не так сильно расстроены, как утром.

– Да, вы правы, мадемуазель, – согласился граф, – я уже и забыл о своем огорчении, что и немудрено в вашем обществе.

Брунгильда была довольна. Она чувствовала, что ее щеки розовеют, – саркофаг, кажется, единственная вещь, которая способна по-настоящему заинтересовать графа и сподвигнуть его на более внимательное отношение к окружающим.

– Кого интересуют собачьи кости? Какая ерунда, – наморщила тоненький, чуть вздернутый носик ослепительно белая Зизи. – Я принесла новую пластинку. Фирма «Экстрафон» – романс «Ямщик, не гони лошадей», самая модная в сезоне. Рене, – она нервно дернулась в сторону графа, – помогите мне!

Сантамери с готовностью направился к граммофону.

– Милый граф, – не отставала Мура, – разве вы не хотели посмотреть поближе на добычу Пузика?

– Теперь уже не хочу, благодарю вас, – Рене осторожно укладывал пластинку на круглое ложе граммофона, – не думаю, чтобы в ней было что-то особенное.

– Кстати, милый Рене, – продолжила вкрадчиво Брунгильда, пользуясь затишьем перед неизбежным прослушиванием очередного граммофонного шедевра, – саркофаг действительно выглядит очень древним. Неужели ему почти три тысячи лет?

– Насколько мне известно, ему лет шестьсот, но от этого его ценность не уменьшается, – охотно пояснил Рене, не оставляя своего дела, – по крайней мере в моих глазах.

– Мне нравятся варшавские пластинки, у них самое лучшее качество. Я привезу их в следующий раз. Кто знает, может быть, и я скоро смогу записаться на фабрике фирмы «Сирена-Рекорд»! Не поехать ли мне в Варшаву? – Зизи кокетливо поглядывала на Рене и притоптывала ножкой, откровенно демонстрируя модную шнурованную ботинку на французском каблуке, со светлым верхом и лакированным черным носком.

– Мы бы с удовольствием послушали пластинки с вашим голосом, это будет чудесно, не сомневаюсь, Зизи, – ответила Мура и осторожно спросила, повернувшись к Рене:

– Но как же это может быть? Где же лежало тело Гомера две тысячи лет?

– Оно лежало в другом саркофаге, Машенька, – Брунгильда улыбнулась графу, наконец закончившему ковыряться во вражьей силе, в граммофоне, – старый разрушился. Вместо него и изготовили новый, который мы видели. Но и он не вечный.

– А где же тогда тело? – озадаченно спросила Мура.

Граф Сантамери пожал плечами и отвернулся.

Зизи фыркнула. Из граммофона с очередным шипением и свистом полились страстно-горькие звуки. Беззвучно появившаяся Глаша с жадным вниманием уставилась на раструб граммофона. В ее темных глазах стояли слезы.

"Нет, здесь что-то не то, – размышляла Мура, глядя на граммофонных меломанов, на отошедшую подальше от граммофона Брунгильду, на последовавшего за ней графа. – С одной стороны, его отец якобы завещал разыскать и вернуть саркофаг в семейную собственность. Но граф не может связно и убедительно рассказать о том, что должно быть внутри саркофага. Очень странно и нелогично. С другой стороны, не является ли интерес к саркофагу маскировкой, прикрытием интереса к чему-то другому? Например, к бумаге, которая лежала под саркофагом в контейнере. Недаром первый его вопрос был именно о добыче Пузика. И еще – почему граф не захотел осмотреть контейнер? Боится вызвать подозрения? Или выработал какой-нибудь адский план, как добраться до бумаги?

А что, если у него есть сообщники, занятые вместе с ним совсем не саркофагом, а вещами более серьезными и опасными? Недаром Репе сделал вид, что не заметил выстрела по бегущей за автомобилем собаке. А что, если его сообщник пытался таким образом получить контейнер со спрятанной внутри бумагой?

К тому же не ясно – почему граф и Зизи повадились ходить на «Виллу Сирень»? А что, если парочка и воспользовалась нашей дачей, чтобы получить ту самую Псалтырь с надписью: «ТСД. Саркофаг Гомера»? Но из-за случайности Псалтырь попала не в те руки. Тогда получается, что именно они направили на нашу дачу подозрительного мышемора, после которого и пропала Псалтырь?

Да, именно после ее пропажи граф Сантамери повез нас в Строгановский сад и с неприличным проворством ползал вокруг камня, ощупывая его со всех сторон, как будто что-то искал? Хороший повод – завещание отца, и мы, Муромцевы, в виде прикрытия.

Странно и равнодушие обоих к истории с самоубийцей. Равнодушие – мнимое. Каким-то образом князь Салтыков и Сантамери связаны".

Мура чувствовала, что в ее сознании все мешается. И еще она поняла, что все в ней противится предположению о том, что граф Сантамери ловкий проходимец, скрывающий истинную цель своих действий. Да, она помнила из своего опыта, что в мире действуют тайные механизмы, о которых большинство людей и не подозревает. Да, она помнила, что у всякого сложного явления есть свои простые причины. Но здесь она не могла их увидеть. И самое главное – ей было не с кем посоветоваться, никто не мог разрешить ее сомнения. Родителям и сестре она ничего говорить не хотела, чтобы не омрачать их отдыха. Доктор Коровкин тоже явно не был расположен выслушивать Мурины подозрения: чувствует, вероятно, что она вот-вот вовлечет его в неприятные подробности своих домыслов, – и решил уехать в город. Дай Бог, чтобы не отказался выполнить ее небольшое поручение. И на этом спасибо...

Когда обитатели «Виллы Сирень» и присоединившиеся к ним Сантамерм и Зизи отправились смотреть велопробег, Мура все еще пребывала в тягостных размышлениях, хотя и делала вид, что рада и беззаботна. Она действительно радовалась, что доктор Коровкин не отказался выполнить ее просьбу, хотя и без особого воодушевления. Она тревожилась, потому что, окинув взглядом зеленые заросли вокруг дачи, заметила какое-то светлое пятно, мелькнувшее возле призаборной бузины. Или ей почудилось?

Впереди шествовал Рене с Зизи и Брунгильдой, Мура шла рядом с Елизаветой Викентьевной и Полиной Тихоновной. Обе решили присоединиться к молодежи, чтобы поддержать инициатора велопробега. И жена профессора рассказывала тетушке Полине:

– Ипполит – человек нового типа. Он боготворит Ивана Петровича Павлова. Несколько лег назад по его примеру пытался создать «Общество химиков – любителей физкультурных упражнений и велосипедной езды», как Павлов создал Общество врачей. Но у Ипполита ничего не получилось. Даже авторитет великого физиолога не помог, Прынцаев все время ссылается на высказывание Павлова: «Бодрость физическая является необходимым условием умственной энергии». Правда, Николай Николаевич не видит прямой связи между ними, но с пониманием относится к увлечению своего ассистента. Зимой Ипполит занимался организацией конькобежных соревнований, а сейчас – самое время для велосипедных пробегов. Он говорит, что Павлов на своей даче собрал целый кружок велосипедистов, всех своих домочадцев, кроме жены, усадил на велосипеды. И организует пробеги на дистанцию двадцать пять километров.

– Какое большое расстояние, – ужаснулась Полина Тихоновна, – нужна хорошая закалка.

– Да, так просто двадцать пять километров не выдержишь. В течение года надо тренироваться. Вот Ипполит, например, в любое время года в Петербурге ходит заниматься физкультурой в военно-гимнастический зал Инженерного замка – причем каждый понедельник.

– Велосипедная езда, наверное, превосходное целебное средство... – размышляла на ходу Полина Тихоновна, – думаю, она полезна для лечения слабой груди, вялого пищеварения, слабого дыхания, ожирения, малокровия... Надо будет спросить у Климушки.

Мура почти не слушала разговор старших, она и так почти все знала об увлечениях Прынцаева. Гораздо больше ее интересовал шедший впереди граф Сантамери.

По дороге им попадались нарядные дачники, многие из которых устремлялись к импровизированному циклодрому. Среди публики выделялись морские офицеры – их было немало, потому что из Кронштадта на взморье ходил пароход, и получившие увольнительную офицеры предпочитали отдохнуть среди праздной толпы: здесь, в курортной местности, проще заводились романтические знакомства. По одним и тем же дорожкам ходили те, кто никогда вместе не собирался в столице: дочери фабрикантов и купцов, художественной интеллигенции и научных светил, свеженькие мещаночки и изломанно-томные декадентские дамы... Велопробег не мог не заинтересовать физически сильных и выносливых людей...

Мура, хоть и смотрела напряженно в спину графа Сантамери, пытаясь расслышать, что он говорит своим спутницам, все же иногда успевала замечать и идущих ей навстречу молодых людей. Один из них, стройный красавец в светлом модном костюме, весьма бесцеремонно разглядывал Брунгильду, Зизи и Рене, поравнявшись с ними, он шутливо отдал честь и подмигнул. Но кому из троих – Мура не поняла.

Она обернулась на прошедшего мимо красавца, не заметившего ее, и через несколько мгновений он обернулся тоже.

– Мурочка, так можно и шейку своротить, – шепнула укоризненно Елизавета Викентьевна. – И потом – это не совсем прилично. Мура смутилась и ускорила шаг. Впрочем, скоро все оказались в толпе зрителей, желающих видеть старт велосипедистов. Их собралось достаточно много, сошлись не только дачники из окрестных дач, но и местные жители, и даже петербуржцы, прибывшие сюда на извозчиках со станции. Самая элегантная публика осталась сидеть в стоящих тут же пролетках. Дамы в широкополых шляпах, обильно украшенных атласными лентами, венками из искусственных листьев, гирляндами незабудок, роз, маков, гвоздик, держали в руках раскрытые кружевные и батистовые зонтики Мужчины в светлых чесучовых и фланелевых костюмах служили выгодным фоном для цветного дамского великолепия.

Мура посмотрела на своих спутниц: пожалуй, только Зизи в шляпе, похожей на полную овощей салатницу, могла сравниться с приезжими дамами. Но вид и Елизаветы Викентьевны в нарядном серо-лиловом платье, расшитом тесьмой и кружевом, и Полины Тихоновны в легкой ротонде, отделанной бисером и шитьем, успокоил девушку: обе дамы в своих более скромных шляпах выглядели достаточно изящно.

Оценить туалет сестры и свой собственный Мура не успела – их обступили знакомые и друзья. Молодые Пуни интересовались предстоящим концертом с участием Брунгильды, не сомневаясь, что пианистку ждет огромный успех, свидетелями которого они станут сами, так как на концерт поедут всей семьей.

Молодые Сосницкие рассказывали об удивительном гимнастическом снаряде «станок-велосипед», пять минут упражнений на котором заменяют полчаса прогулки, а десять минут – целый час. Ходьба, – стоя во весь рост на педалях с упором рук на массивный руль, – доступна всякому без подготовки, а по форме движений она уподобляется восхождению на крутизну. И физические занятия – правда, лучше под присмотром врача, – и прекрасный моцион, особенно в дурную погоду.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19