Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сыщик Мура Муромцева (№2) - Тайна древнего саркофага

ModernLib.Net / Детективы / Басманова Елена / Тайна древнего саркофага - Чтение (стр. 2)
Автор: Басманова Елена
Жанр: Детективы
Серия: Сыщик Мура Муромцева

 

 


Доктор совершил утренний туалет, облачился во вчерашний костюм, показавшийся ему теперь старым и скучным. (Посыльный с вещами из Петербурга должен был прибыть не раньше полудня.) Затем вышел из флигеля и огляделся по сторонам. Щедрый солнечный свет заливал широкую лужайку перед домом, причудливую вязь дорожек. Некоторые из них вели к веселым клумбам, хаотично разбросанным по дачному участку: готовились явить миру свою красу пышные пионы с темно-бордовыми бутонами, еще цвели стройные нарциссы с крохотными желтыми диадемами внутри белоснежных венчиков, пока не склонили тяжелых пунцовых голов тюльпаны, распустились нежные ирисы и сказочные аквилегии. Все говорило о молодости начавшегося лета, веселило мыслью о грядущих долгих солнечных днях.

Другие, более широкие дорожки соединяли дом с флигелем, вели к хозяйственным постройкам, расположенным в сорока-пятидесяти шагах от дачи. Разросшиеся кусты жасмина и сирени почти скрывали от глаз ледник, сарайчик, летнюю баньку.

Напротив хозяйственных построек, сразу за ажурной беседкой, утопавшей в кустах белой сирени, начинался небольшой яблоневый сад, уже потерявший свой бело-розовый флер.

Окруженный ярко-желтым деревянным забором, обширный участок имел и естественную изгородь: вдоль забора росли живописные кусты бузины, калины, акации. С севера и востока они тянулись плотной высокой стеной, надежно защищая дачу от возможных холодных ветров. В центре участка высилась капитальная деревянная постройка – двухэтажный особнячок, выкрашенный в зеленый цвет.

Фасад дома, с двумя шестигранными башенками но углам, покрытыми одна остроконечной, другая плоской причудливой формы крышами, выходил на юго-запад, наиболее солнечную сторону. Здесь же располагалась поместительная веранда с раздвижными белыми рамами, на которой вчера вечером и происходило чаепитие. Над верандой нависал почти игрушечный балкон с затейливой деревянной балюстрадой. Со стороны флигеля доктор не видел крыльца: его загораживали густые ветви плюща, сквозь прихотливые сплетения которого просвечивали резные белые наличники. Усадьба носила вполне подходящее название – «Вилла Сирень».

Доктор неторопливо двинулся в сторону дома и еще издали услышал голос Муры – она с непривычной строгостью, внятно и громко, почти по слогам, произносила бессвязные слова:

«Так, хорошо, молодец. Давай попробуем еще раз. Алле! Алле! Алле! Умер! Умер, я сказала! Умница. Гений. Все печенье придется тебе отдать. Ну что ты смотришь на меня своими круглыми глазищами?» Обогнув веранду и оказавшись перед крыльцом дачного дома, доктор с изумлением остановился.

На ступенях, в кружевной тени плюща, сидела в легком светлом платьице младшая дочь профессора Муромцева. А перед ней стояла на задних лапах пятнистая дворняжка – энциклопедия собачьих пород. Тело ее покрывала кудрявая шерсть с проплешинами, на землю опускался тонкий гладкий хвост, узкую морду странным образом украшали жидкие терьерские «бакенбарды». Уши псине достались от овчарки, затесавшейся в предыдущие поколения, – огромные, острые, одно черное, другое рыжее.

– Доброе утро, милый Клим Кириллович! Надеюсь, вы хорошо отдохнули? Первый завтрак проспали. Но скоро второй.

– Доброе утро, Мария Николаевна, – бодро ответил доктор. – Чем вы занимаетесь? Что за чудо природы перед вами?

– О, действительно чудо. Сидеть, Пузик, сидеть.

Собака, не сводя глаз с Муры, уселась перед ней в ожидании следующих команд.

– Пузик. Странная кличка.

– Я сама придумала ему имя, хозяина-то у песика нет. И ничего странного, после того как, он поест, у него появляется оч-чень славное тугое пузико. Наш песик – герой, о нем даже в газетах писали, он настоящая знаменитость.

– В самом деле? И чем же он знаменит? – Доктор недоверчиво осматривал подозрительную с медицинской точки зрения дворнягу.

– Он совершил подвиг, – гордо изрекла Мура. – Спас ребенка. Представляете, на станции малыш сбежал от мамаши и уселся играть на рельсах. Мамаша заговорилась и заметила, что малыша рядом нет, только когда приблизился поезд. Ни один человек не успел бы выхватить ребенка из-под колес: малыш очень далеко отошел. Тогда эта славная псинка бросилась к нему и залаяла. Малыш испугался и сам бросился наутек.

– Хм... Забавно. А как смотрит на присутствие этого чуда природы Николай Николаевич? – осторожно полюбопытствовал доктор.

– Папа не одобряет, – призналась Мура, – но терпит. Да Пузик у нас и не живет. Мы его только подкармливаем, как и все в нашем поселке. Но он почему-то чаще бегает за мной. Вот я и решила его немного подрессировать – смышленая собачка оказалась.

– Все собаки смышленые. Иван Петрович Павлов это доказал своими опытами.

– Только не говорите мне, что Пузика нужно отдать для опытов Павлову.

– Мура вскочила.

– Нет-нет, я ничего подобного не имел в виду, – стал в замешательстве отрицать свое намерение доктор. – Но вы уверены, Мария Николаевна, что собачка здорова? Нет ли у нее блох? Не больна ли она лишаем?

Эклектичный Пузик, казалось, понял оскорбительный смысл сказанного доктором, повернул к нему свою безобразно беспородную голову и тихо рычал.

– Я его не трогаю, – примирительно заметила Мура. – Хорошая собачка. Сидеть. Если папа согласится оставить его у нас, мы, конечно, его вымоем и подлечим. Но и он еще должен привыкнуть к нам. Вдруг он не захочет лишиться свободы?

– Все-то вы толкуете о свободе – и даже с утра, – на крыльцо вышла Елизавета Викентьевна. – А между тем уже пора садиться за стол. Доброе утро, Клим Кириллович! Как вам спалось на природе?

– Благодарю вас, великолепно.

– Ну вот и хорошо. Прошу в дом. Мура, отпусти собачку. Я смотрю, она уже съела все, что ей вынесла Глаша. Пора и нам подкрепиться. Погода сегодня чудесная. Вы не хотите прогуляться по поселку?

– Не знаю, смогу ли я сегодня, – состроила сосредоточенно-серьезную гримаску Мура. – Боюсь перегреться на солнце. Что тогда будет?

– Что? – поинтересовалась, чувствуя лукавство дочери, мама.

– Солнечный удар. И тогда я не смогу поехать на концерт в Сестрорецк. К тому же мне надо читать Грегоровиуса.

– Хорошо, хорошо, Николай Николаевич приедет, и поговорим. А Грегоровиуса лучше приберечь для пасмурных, дождливых дней – слишком серьезная книга для такой прекрасной погоды.

– Пузик, гулять! – крикнула с порога Мура все еще сидящей собачке и вместе с матерью и доктором вошла в дом.

За вторым завтраком присутствовала и Брунгильда – живая, здоровая – и прекрасная, как всегда. На ней было надето нечто воздушное, светлое, просторное: расширяющуюся книзу юбку украшала голубая тесьма, узкая кружевная рюшка легкой блузки подступала к тонкой шейке, присборенное кружево обхватывало нежные запястья. Лето в этом году наступило так внезапно, что тюль, кисея и соломенные шляпы почти сразу же пришли на смену тяжелым сукнам и шевиотам. Не удивительно, что новая прелесть Брунгильды поразила Клима Кирилловича.

К удивлению доктора, барышни отказались сопровождать его на прогулку, ссылаясь на необходимость придерживаться режима, заниматься привычным делом – музыкой и чтением, при этом они странно и заговорщицки переглядывались. Пришлось доктору Коровкину отправляться одному на морское побережье.

«Вилла Сирень» – а все дома в поселке, как правило, имели романтические названия – была снята на лето семейством Муромцевых и находилась относительно недалеко от залива. Следовало пересечь две тихие улочки и свернуть на широкую гравийную дорогу, ведущую вниз. Среди лиственниц, высоких елей, черной сосны, карельской березы прятались диковинные деревянные дачки с причудливыми башенками, шпилями, с замысловатыми резными украшениями, с пестрыми разноцветными стеклышками веранд. Дачная местность находилась на высоте ста футов над уровнем моря, но по склону, круто сбегающему к воде, тоже лепились постройки и домишки местного населения – правда, более скромные, без затей. Приезжие, несмотря на близость к морю, здесь старались не селиться: склон пропитывала влага и в диких лесных зарослях, кустарниках, хвощах и осоке ощущались постоянные духота и сырость. К тому же любили гнездится в этих местах полчища крупных черных комаров, спасти от которых не могло ни одно из рекламируемых средств.

Внизу, вдоль берега, вилась Большая дорога, по которой можно было на извозчике или автомобиле доехать до Сестрорецка и Петербурга. А за ней, собственно, и начинались пляжи, куда вели неширокие бетонированные дорожки. Между редкими живописными соснами, отгораживающими Большую дорогу от пляжей, стояли скамейки и тенты, располагались ресторанчики с обязательными террасами – с плоскими крышами, с приземистыми резными балюстрадами, и посетители ресторанчиков могли в хорошую погоду наслаждаться живописными видами и принимать воздушные ванны. Тут же мелочные торговцы предлагали свой немудреный товар: особым успехом пользовались лимонад, мороженое, сосательные финские конфетки в ярких фантиках и семечки.

На пляже выделялось несколько специальных купален с очищенным от камней и валунов дном, и на этом «культурном» мелководье плескались в свое удовольствие детишки, и родителям не приходилось за них волноваться. По всему пляжу беспорядочно стояли легкие деревянные будки – для каждой дачи своя, отдельная, – в них хранили шезлонги, купальные принадлежности, большие зонты. Более опытные, взрослые купальщики могли воспользоваться дощатыми мостками, проложенными по мелководью к глубокой воде, – либо своими, частными, либо за небольшую плату общественными.

После полудня, когда доктор Коровкин оказался на побережье, солнце уже припекало довольно сильно и пляж заполняли толпы отдыхающих. Многие предпочитали укрыться от палящих лучей под огромными пестрыми зонтами – их основания намертво закреплялись в песке. Пляж гудел от детских голосов – радостных, испуганных, требовательных, от строгих окриков родителей и воспитателей; шумное многолюдье напоминало разворошенный улей, правда, пространство – песчаное и водное – несколько приглушало гул.

Доктор не имел с собой купальных принадлежностей и, постояв немного в созерцании копошащейся толпы, отправился к террасе открытого ресторана, над которым красовалась аляповатая вывеска «Бельведер». Там стояло несколько уютных столиков, застланных клетчатыми скатертями с расставленными на них белыми фаянсовыми кувшинчиками, в кувшинчиках благоухали колокольца ландышей. Доктор сел за один из столиков и осмотрелся по сторонам.

За крайним столиком, ближе к лесной полоске, отделяющей пляж от Большой дороги, удобно устроились мужчина и женщина в огромной, похожей на слоеный пирог, шляпе из тюля и газа. Пара сидела спиной к доктору, но короткие пряди пышных белых волос, тоненький, чуть вздернутый носик, мелькнувший из-под широкополой шляпы, когда дама повернулась к своему собеседнику, подсказали Климу Кирилловичу, что судьба дарит ему возможность непринужденно продолжить вчерашнее знакомство. Однако доктор почему-то испугался и отвел глаза в сторону. Рядом с красавицей певицей сидел, без сомнения, граф Сантамери. Так-то он решает свои торговые проблемы! Сидит с девицей весьма сомнительного толка в пляжном ресторане, потягивает с утра вино... Впрочем, дачи для того и существуют, чтобы забыть о работе. Вот и приличного вида господин в сером чесучовом костюме и соломенной шляпе, стоящий чуть в стороне от террасы, вряд ли думает о службе. Руки завел за спину вместе с тростью, голову запрокинул – любуется полетом чаек, невыносимо крикливых. Приличный господин – только его облик немного портят огромные рыжие усы, обегающие рот и свисающие ниже подбородка. Теперь таких и не носят нормальные люди. Только на сцене и можно увидеть подобное. Но там они накладные, наклеенные.

Доктор Коровкин обрадовался, когда его беспорядочные размышления прервало появление официанта. В легкой белой косоворотке, в белой атласной жилетке, в длинном белом фартуке, официант стоял, ожидая заказа и загораживая стол, за которым расположились граф и его спутница. Доктор поймал себя на мысли, что ему, пожалуй, не хочется общаться с новыми знакомцами, и постарался как можно дольше задержать расспросами официанта.

Из его ответов он узнал, что многие дачники приходят на пляж на целый день, особенно семьи, где есть дети. Для детей здесь рай: серсо, крокет, кораблики, плоты из высохшего тростника, родители охотно присоединяются к их играм. Отдыхающие часто приносят с собой провизию на весь день, закапывают бутылки с молоком в холодный песок. Утром и вечером совершают обязательные променады по берегу, но не в жару. По солнцепеку мало кто решается просто погулять, предпочитают купания. Заходят и к ним в ресторан – он работает с самого утра до позднего времени: редко кто откажет себе в удовольствии съесть в жаркий день мороженое, выпить прохладительной ягодной воды, пива или легкого столового вина.

Доктор заказал ягодной воды, и официант ушел, явно недовольный скромным заказом. Клим Кириллович долго провожал его глазами, опасаясь случайно встретиться взглядом с графом или его спутницей. Когда официант скрылся из виду, доктор отвел глаза к заливу, как бы любуясь серовато-голубой бесконечной рябью, сверкающей на солнце и простирающейся до самого горизонта. На горизонте ясно виднелся темный контур форта «Тотлебен», похожий на плоскую низкую сковороду. Мимо него проходили буксиры, тянущие за собой на канатах белые щиты – мишени для артиллерийских учебных стрельб. Залпы выстрелов напоминали глухой стук открывающейся бутылки шампанского.

В конце концов Климу Кирилловичу пришлось отвести взор от залива, чтобы принять свой заказ, – при этом он с облегчением, боковым зрением, заметил, что, так и не увидав его, вчерашние знакомцы поднимаются из-за стола и уходят. По счастью, они направлялись в противоположную от доктора сторону. Граф Сантамери придерживал под локоть Зинаиду Львовну, но как-то подчеркнуто отстраненно. Выражения их лиц Клим Кириллович видеть не мог, ибо головы уходящих скрывал широкий светлый зонт.

Граф Сантамери и Зинаида Львовна удалялись но направлению к дороге, ведущей в дачный поселок.

Доктор вздохнул и перевел взгляд правее. Странный серый господин с театральными усами вдруг прекратил комичное созерцание летающих в небе чаек и покосился на уходящих. Потом опустил голову. Быстро посмотрел налево, направо – и док-гор едва успел отвернуться, чувствуя, что взор незнакомца должен сейчас скользнуть по террасе ресторана.

Допив маленькими глотками уже теряющую прохладу ягодную воду, Клим Кириллович вновь посмотрел в ту сторону, где еще различались фигуры графа и певицы, неуклонно уменьшающиеся в размере.

В некотором отдалении от них шел человек в сером костюме, помахивая легкой тростью.

Доктор усмехнулся. «Вероятно, один из ревнивых воздыхателей певички, – подумал он, – следит за ней, подойти боится. Неужели она не чувствует?» Доктор Коровкин вспомнил свои неприятные зимние ощущения, когда вокруг его дома крутились филеры.

"А может быть, полицейский? – неожиданно подумал он. – Может быть, она замешана в каком-то преступлении? Нет. Вряд ли. Зачем ей преступления, если она и так купается в мужском обожании? Действительно интересная женщина, необыкновенная. Немного декадентская конечно, но все-таки обворожительная ".

Доктор вздохнул и неожиданно для себя задал мысленно вопрос: ну почему все прекрасные внешне женщины не могут быть такими изысканными и благородными, как Брунгильда? Почему все, что сочетается с хорошим вкусом и безупречной духовной организацией, кажется немного старомодным, а все то, что содержит в себе изъян в нравственных сферах, – очень современным и прогрессивным?

Доктор Коровкин встал из-за стола и застыл на месте. Конечно же! Как он раньше об этом не подумал? Если серый человек – филер, то следит он за графом Сантамери! Он же иностранец! А любой иностранец может оказаться шпионом!

Глава 3

После обеда на даче Муромцевых царила необычная суета. Приехавший днем из Петербурга профессор наблюдал за ней с тщательно скрываемым раздражением. Он даже вышел из дома и устроился с доктором Коровкиным в беседке, за вынесенным туда шахматным столиком.

В доме находиться было решительно невозможно. Потому что на веранде шипел ужасный граммофон, его еще днем принесли Муромцевым соседи – Зинаида Львовна и сопровождающий ее француз. По-русски француз говорил почти безупречно, объясняя свои знания русского языка давними связями с российскими торговцами. Экзотическая парочка мотивировала вторжение граммофона в дом Муромцевых надеждой доставить удовольствие будущей замечательной пианистке, а может быть, и виртуозке, – Брунгильде Николаевне. На крышке граммофона красовалась металлическая бабочка с гравировкой: «Обворожительной Зизи Алмазовой».

Пластинки парочка принесла действительно замечательные – собиновские диски, записанные всего месяца три назад в Петербурге в обстановке, близкой к концертной. На дисках удалось запечатлеть даже аплодисменты и одобрительные восклицания присутствовавших на записи друзей и знакомых певца. И вот уже несколько часов на веранде звучали отрывки из русских опер – «Евгения Онегина», «Русалки», «Князя Игоря», «Снегурочки», «Майской ночи». Тонкая музыкальная натура Врунгильды противилась бездушной технике, и, хотя голос Собинова она находила замечательным, к граммофону отнеслась настороженно недоброжелательно. Мура колебалась между привычкой соглашаться с сестрой и восторгом, а потому вела себя сдержанно. Сенсационную новинку последних лет больше всех оценили Петя и Глаша: Петя долго сопел, осваивая премудрость обращения с граммофоном, а Глаша млела у «говорящей машины» и плакала всякий раз, как начинали звучать первые слова арии «Паду ли я стрелой пронзенный, иль мимо пролетит она?» Елизавета Викенгьевна тоже сбежала в беседку, где ранее скрылись Клим Кириллович и Николай Николаевич, истерзанные шипением и скрипом, исторгаемыми граммофоном. Тем более предстояло решить важный вопрос – стоит ли отпускать Брунгильду и Муру на концерт Зизи в Сестрорецк? Сантамери ждал окончательный ответ у себя на даче, с ним заранее договорились, что после решающего слова профессора пошлют с запиской Глашу.

Клим Кириллович думал про себя, что лично ему не понять неожиданной любви барышень Муромцевых – особенно Брунгильды, еще вчера критически отозвавшейся о шумах и запахах самодвижущейся машины, – к мотору. Откуда у утонченной Брунгильды страсть к технике? Поклонение автомобилю, постепенно распространявшееся в обществе, доктор оценивал как некий необъяснимый феномен, как коллективное безумие людей, способных увлечься созданной ими же самими массой мертвого металла. Или Брунгильда увлечена не мотором?

Профессор, сурово хмурясь, категорически возражал жене, заговорившей о предполагаемой поездке. Юные девушки, вечером, в сопровождении малознакомого человека, в неизвестном месте, возможно, не вполне приличном, куда порядочный человек и зайти побрезгует, – нет! Решительно нет! Какие концерты в ресторанах, что за выдумки! Тем более и верный Клим Кириллович, поддержавший точку зрения профессора, не может сопровождать девочек: вечером он собирался встречать Полину Тихоновну на станции.

Елизавета Викентьевна сознавала вескость доводов мужа, хотя ей было и неловко отказать графу, да и жаль девочек, жаждущих прокатиться на ого моторе. Кроме того, именно ей предстояла щекотливая миссия обосновать отказ. Тяжело вздохнув, она отправилась в дом – писать Сантамери записку.

Через час вдалеке послышался шум мотора, затем неприятные звуки стали удаляться.

Чуть позже из дома вышли барышни в спортивных нарядах – в длинных белых юбках и блузках с рукавами буф, пышными от локтя до плеча и плотно облегающими руки от локтя до запястья. Спортивный наряд завершали неизменные для лета канотье – соломенные шляпки с низкой, правильной цилиндрической формы тульей и довольно узкими полями. Барышни решили компенсировать сорвавшуюся прогулку на моторе игрой в крокет и теперь направлялись к молодым Сосницким. Сосницкие снимали дачу через две улицы от «Виллы Сирень». Клим Кириллович пойти с ними не мог, а Петя отказался, втайне стесняясь своего неумения играть в крокет.

Николай Николаевич старался сосредоточиться на шахматах. Ему немного мешал подошедший с веранды вихрастый неуклюжий студент Петя, который хоть и помалкивал, но помалкивал с каким-то странным, неприятным значением. Профессор к ужимкам Пети оставался равнодушным, а доктор Коровкин, напротив, испытывал неловкость: Клим Кириллович догадывался, что излучаемая студентом неприязнь направлена именно на него, и в то же время студент испытывал обиду на ушедших к Сосницким барышень и на Сантамери, который и не догадался пригласить его на прогулку.

Петя Родосский покинул беседку. Он направился к центральной дорожке, по которой возвращались к дому Елизавета Викентьевна и Глаша, проводившие девушек до калитки.

– Придется вам немного поскучать, милый Петя, – посочувствовала хозяйка дома, – а хотите – послушайте граммофон.

– Нет, благодарю вас, – отказался расстроенный Петя. – Я скоро уйду. Я здесь не нужен.

– Ну что вы, – засмеялась хозяйка, – нужны. Вот и Глаше могли бы помочь. Она собирается за керосином.

– Охотно помогу, – согласился Петя, – а пока подожду на крылечке.

На дачном участке воцарилась тишина. Сидящие в беседке шахматисты переглянулись и согласились на ничью. Они уже собирались выйти из прохладного полумрака на волю, как вдруг услышали голоса проходящих мимо горничной и студента.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин остановились. Им обоим не хотелось сталкиваться со страдающим и обидчивым юнцом – Пройтись с такой милой девушкой за керосином очень даже приятно, – игриво говорил Петя, похоже, быстро забывший о своих страданиях.

– Все вы, барин, шутите, насмехаетесь надо мной, – кокетничала Глаша.

– Лучше ответьте мне на один вопрос. Вы все знаете.

– С удовольствием, хотя и знаю я гораздо меньше, например, чем ваш хозяин.

– У него мне спрашивать неудобно, стыдно, – призналась Глаша.

– И что же за вопрос? Неприличный?

– Кто такой Гомер?

– Гомер? Ну, здесь ничего стыдного нет. Старый-старый поэт. Древнегреческий. И жил он почти три тысячи лет назад. А почему вы о нем спрашиваете?

– Барышня Мария Николаевна подарила мне сегодня утром Псалтырь, а в ней на последней странице написано про Гомера.

– Не может быть! – воскликнул Петя и остановился.

– Вот вам крест, – ответила Глаша. – Карандашом. На последней странице. Вот я и спрашиваю – зачем?

– И что – там просто так и написано «Гомер»?

– Нет, там какие-то буквы и слова «Саркофаг Гомера».

– И все? Или что-нибудь еще? – чересчур взволнованно, как показалось доктору, спросил Петя. Потом голоса молодых людей удалились, и профессор с доктором уже ничего не могли расслышать. А студент продолжал:

– Странно конечно. Одно могу сказать вам, Глаша: Гомер – нехристь, язычник. И сотрите вы это имя, не место ему на книге псалмов.

Профессор Муромцев и доктор Коровкин вышли наконец из беседки. Они стали прогуливаться по дорожкам и обмениваться свежими новостями – все-таки не виделись почти месяц! Профессор рассказывал о своих новых опытах с эфирными маслами для лечения чахотки, сетуя при этом, что студенческая молодежь, и талантливая молодежь, вместо учебы и серьезных исследований все чаще ударяется в политические авантюры – скорее встретишь студента, интересующегося созданием адской машины, жидким динамитом, чем спасением человечества от заразительных болезней. Ведь эфирные масла озонируют кислород, что губительно для микробов. А наркотические средства, тот же опий, усиливают болезнь, задерживая выделение ядов из организма. Но никакие масла не помогут уберечь молодежь от дурного примера Карповича, убийцы министра народного просвещения Боголепова. Какая странная идея – убить министра за то, что он ввел «Временные правила», запрещающие студентам действовать скопом.

Доктор согласился с профессором, что сдавать студентов за коллективные беспорядки в солдаты жестоко, но и убийство государственных чиновников – слишком странный метод борьбы за справедливость. Однако Клима Кирилловича гораздо больше интересовало, не знаком ли Николай Николаевич с работами химика Рихарда Вилштеттера по синтезу кокаина.

– Мы пересекаемся в своих исследованиях. Его достижения в работе с алкалоидами впечатляющие. Я встречал его в Мюнхене, он тогда только закончил учебу. Поверьте, Клим Кириллович, у этого молодого человека – ему нет и тридцати – большое будущее.

Оба чувствовали себя удивительно хорошо, летняя жара начинала спадать, вокруг стояла тишина, пропитанная кисловатым ароматом сосновой хвои и душными цветочными запахами.

– Вы знаете, Николай Николаевич, такое же цветение я наблюдал почти месяц назад в Благозерске! – задумчиво произнес доктор. – А там севернее, чем здесь. Да и льдины еще в озере плавали. Монахи объясняли это Божьей благодатью. Нетленностью тех мест.

– Я бы предпочел более простое объяснение. Возможно, там химический состав почвы более благоприятен для произрастания растений, – ответил профессор. – Но и на наших землях можно добиться неплохих урожаев. Химия должна в этом помочь. Я – для отдыха, забавы – пытаюсь разработать жидкое удобрение с набором веществ, способствующих ускоренному росту. Вы, наверное, заметили недалеко от калитки несколько рядков нарциссов. Каждый из них девочки поливают утром из особой бутыли. Бутыли стоят в нашем погребке. Два рядка нарциссов вымахали выше иных – пойдемте покажу. Надо еще понаблюдать и за тем, как долго будет длиться их цветение... Это тоже важно.

Профессор подвел Клима Кирилловича к небольшому цветничку, находящемуся в стороне от центральной дорожки и тянущемуся вдоль ограды. Действительно, несколько разделенных рядков желтых и белых нарциссов поражали своей разномастностью – подопытные цветы явно иллюстрировали химические мечты профессора. На одном из рядков росли карликовые отцветающие нарциссы, зато на двух других стояли бледные великаны, чуть ли не вдвое выше всех остальных, с почти бесцветными стеблями, явно не желающие отцветать.

Доктор Коровкин разглядывал цветы и слушал комментарии профессора – оба и не заметили, как рядом с оградой оказался высокий стройный человек в форме морского офицера.

– Лютиками-цветочками любуетесь, иуды? А сами родину продаете за медный грош! – Слова, вылетевшие из уст незнакомца, заставили дачников вздрогнуть от неожиданности.

Среднего роста, статный, безобразно пьяный, с растрепанными русыми волосами молодой человек в полурастегнутом кителе стоял у ограды с бутылкой в руке. Его бледное лицо казалось безумным. Осоловелые карие глаза под сдвинутыми черными бровями с необыкновенной злобой смотрели на профессора и доктора. Хлебнув из бутылки, нежданный прохожий продолжил, облокотясь на штакетник:

– Предательство Родины – несмываемый позор. Известно ли это вам, досточтимые господа? – Вопрос он визгливо выкрикнул и икнул. – Пособники антихриста, иуды поганые. И я с вами буду в аду псалмы распевать. Да, да, и не смотрите на меня невинными бараньими глазами! Я раскрыл ваше змеиное логово! Как я мог, как я пал так низко? Кровь славных предков вопиет во мне! Нет мне прощенья!

Он пошатнулся и отошел от забора. Еще раз приложившись к бутылке, незнакомец швырнул ее с силой в ярко-желтый забор, отделяющий его от профессора Муромцева и доктора Коровкина.

– Так и убил бы вас, иродов! – выкрикнул он. – Да мне и одного греха с лихвой хватит! Не отмыться во веки веков! А вам – предрекаю – качаться на виселице! Жаль, что не увижу этого. Так и скажите всем: не хотел, дескать, запутался, слаб оказался, нищ духом!

Последние слова он произнес заплетающимся языком и почти шепотом. Потом замолчал и как бы задумался. Профессор и доктор не сводили глаз с поразившего их субъекта. После небольшой паузы тот скорчился, схватившись обеими руками за голову, потом выпрямился, сунул правую руку в карман – и в следующую минуту в руке его мелькнул револьвер, описавший в воздухе дугу. Раздался выстрел, оглушивший наблюдающих странную сцену мужчин. Пьяный незнакомец рухнул за землю, револьвер выпал из его безжизненной руки.

Доктор Коровкин вышел из столбняка и бросился к самоубийце. Выскочив за калитку, он подбежал к бездыханному телу. В правом виске несчастного зияла огромная дыра, из которой обильно струилась кровь, стекающая по щеке и ушной раковине на дорожную пыль. Платье его также было в крови.

Доктор с минуту смотрел в недоумении на приятное, ставшее спокойно-просветленным, лицо незнакомца, потом заметил, что к нему приближается профессор с намерением поднять револьвер.

– Не трогайте, Николай Николаевич! Нельзя! Надо срочно вызвать полицию!

Глава 4

Оповестить полицию в ближайшее полицейское отделение, находившееся рядом со станцией, послали Прынцаева, который как нельзя кстати появился у муромцевской дачи на своем велосипеде.

Доктор в ожидании полиции взял на себя роль добровольного сторожа, попросив Николая Николаевича принести из дома какую-нибудь простыню, чтобы прикрыть тело несчастного. Елизавета Викентьевна выскочила на звук выстрела, но уже поднявшийся на крыльцо Николай Николаевич увел супругу в дом.

Полиция, против ожидания, прибыла довольно скоро. Доктор Коровкин и профессор Муромцев сообщили крайне озабоченному ленсману все, что им было известно. Из окрестных дач подтягивалась немногочисленная публика, и количество зевак постепенно увеличивалось.

Осмотрев место происшествия и приподняв небрежным, но точным жестом край простыни, ленсман поинтересовался у единственных пока непосредственных свидетелей трагедии – профессора Муромцева и доктора Коровкина: видели ли они когда-нибудь прежде этого человека?

Нет, не видели – твердо заявили оба. И вообще, считают приключившееся на их глазах несчастье случайностью, результатом чрезмерного употребления алкоголя молодым морским офицером. Они постарались пересказать ленсману все те бессвязные нелепые выкрики, которые оторвали их от созерцания подопытных нарциссов.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19