Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мысли в пути

ModernLib.Net / Здоровье / Долецкий Станислав / Мысли в пути - Чтение (стр. 1)
Автор: Долецкий Станислав
Жанр: Здоровье

 

 


Долецкий Станислав Яковлевич
Мысли в пути

      Станислав Яковлевич Долецкий
      Мысли в пути
      Часть первая
      Современный врач - исследователь
      Медицина - это так же просто
      и так же сложно, как жизнь
      А. Чехов.
      Дороги, которые мы выбираем
      Попробую ответить на вопрос: почему я врач и почему именно детский хирург?
      В школе уроки зоологии терпеть не мог. Резать ни в чем не повинную лягушку? Бр-р-рр! Во-первых, неблагородно, во-вторых, просто противно. Учился я в общем-то по всем предметам ровно. И ко времени окончания десятого класса не знал, что лучше - технический, литературный или естественный факультеты. Предпочел медицинский.
      Как это произошло? Были среди нас отдельные счастливчики, которые давно и твердо определили свою судьбу. Только в архитектурный! В военно-воздушную академию! В театральное училище! Но большинство ребят нашего школьного выпуска до последнего момента обсуждали свои планы друг с другом, с учителями и родными. Самый близкий мой друг Сережа Шишкин и я оказались в таком же положении. Тогда мы с ним решили посоветоваться с родителями, а вечером встретиться для окончательного разговора.
      Наибольшее влияние оказала на меня мать, которую я не только любил, но и глубоко уважал. Инженер по образованию, она была далека от медицины. Да и среди друзей нашего дома медиков не было. И все-таки профессию врача она ставила высоко, считала ее трудной, но гуманной. Мама сказала, что, по ее мнению, у меня есть качества, нужные врачу.
      После ужина я поджидал Сергея на углу Петровки и Столешникова переулка, как раз на середине пути между нашими домами. Выяснилось, что и его семья придерживалась сходной точки зрения. Мы с Сергеем долго обдумывали разные последствия нашего выбора и приняли решение - поступать!
      Тогда, в 1938 году, сведений о медицинской науке было куда меньше, чем теперь. Существовало общее романтическое представление о профессии, необходимой людям. И только. Сейчас любой школьник подробно расскажет, что по сложности обучения, обилию точных предметов, которые нужно запомнить и понять (тут уж не выедешь на общих словах!), медицинский институт занимает одно из первых мест...
      Первые два года учебы были утомительны: анатомичка, латынь. Опостылевшие теоретические предметы - физика, химия, гистология, патанатомия и многое другое. Сплошная зубрежка. Некоторые бросали. Впрочем, зря. Обладай они большим терпением и настойчивостью, они с лихвой восполнили бы первоначальное отсутствие романтики, перейдя на третий курс, когда начинается практика и студент попадает в долгожданную клинику, к больным. В этом отношении мне "повезло" раньше других. Случилось так, что я остался без достаточных средств к существованию и вынужден был сочетать учебу с работой. Одной стипендии на жизнь не хватало. Короче говоря, я оказался в службе "Скорой помощи", а позднее стал преподавать в школе медсестер.
      У меня сохранилось описание одного из дежурств - нечто вроде попытки рассказа.
      ПЕРВЫЙ ВЫЗОВ
      Небольшая серая комната. Она кажется серой потому, что окна ее невелики и заставлены полувысохшими цветами, а стены окрашены грязно-светлой краской.
      В комнате - койки, обитые коричневой клеенкой. На них - измятые подушки и люди в белых халатах, отдыхающие между вызовами. Рядом стоит стол. Двое играют в шахматы.
      Скучный разговор.
      На стене ящик-таблица. Пять клеток. Светится цифра "один": одна машина на очереди.
      Вошел фельдшер. Моет руки.
      - Кто без врача?
      - Я! И он!
      - Значит, на третьей? Засну немного.
      Молчание.
      Звонок, резкий и волнующий.
      Вскакиваю. Нет, это не нас, нам три звонка.
      Ложусь.
      Двое встают и уходят.
      Я жду этих трех звонков, но их долго нет. Долго, вероятно, потому, что я здесь в первый раз. Оттого и свежевыглаженный халат пахнет так вкусно, и непривычно беспокоят завязки на кистях рук.
      Вот и звонки.
      Я с нетерпением смотрю на старшего товарища. Он через маленькое окошечко получает путевку.
      "Куда?" - спрашиваю его одними глазами (так спросить неудобно).
      Пробежав листок, быстро идет, на ходу оправляя смявшуюся полу халата.
      - Стадион - несчастный случай!
      Заходим за врачом. Она - немолодая, но бодрая и энергичная женщина.
      Шофер и машина ждут нас.
      Мягкое сиденье. Толчок. Выезжаем на улицу. Скорость.
      Где-то свистит запутавшийся в щели ветер.
      Перекресток. Красный свет.
      Сирена вторит шуму мотора, но тревожно и громко.
      Скрежещут тормоза. Одна, другая - останавливаются машины, готовые мгновение назад пересечь нам дорогу.
      Это уже позади.
      Новый перекресток, новая улица.
      Посредине двое. Тесно прижавшись, медленно идут, ничего не видя. Сигнал. Еще сигнал. Сирена. Их чувства принадлежат друг другу. Для нашей большой рычащей машины там нет места.
      И лишь когда шины, цепляясь за асфальт, прочертили на нем две широкие тёмные полосы и машина резко остановилась около них, - оба кинулись в разные стороны.
      Стадион. Большие голубые ворота. Зелень деревьев. Цветные майки и загорелые тела. Нас провожают глазами.
      Один в рубашке, пропотевшей на спине, стоит на подножке, указывая дорогу.
      Впереди толпа. Въезжаем на зеленый ковер.
      Люди, не торопясь, расступаются. Я беру тяжелый ящик. В нем все.
      "Долго ждали вас", - говорит кто-то. Но я не слушаю - смотрю вперед. Девушка лежит на траве беспомощно и жалко. Длинные ноги, стройные, бронзовые от солнца, полусогнуты. На рассыпавшихся каштановых волосах полотенце, белое, с бурыми пятнами крови. Она тяжело дышит. Виновато улыбаясь, говорит:
      - Вот видите как. А я ничего не слыхала. Девчата кричат: "Вера, Вера!" - а я не обернулась, упала, будто толкнул меня кто.
      Устав, замолчала.
      Рядом лежит граната, блестящая и спокойная в зеленой траве.
      - Я сама, сама!
      Она с трудом встала и, опираясь на наши руки, пошла. Полотенце падает, оставляя на майке темный след.
      Дверца машины открыта, и мы ее бережно укладываем на клеенку носилок. Она зарывается лицом в белую мягкость подушки и закрывает глаза.
      Я сижу рядом с шофером, часто оглядываюсь, слушаю. Она вначале весело отвечает на вопросы врача. Быстро что-то говорит. Потом медленнее и медленнее. Замолкает.
      У больницы выносим ее: сзади открываются дверцы, выдвигается металлическая рама. По ней легко катятся носилки на маленьких колесах.
      В комнате тихо и светло.
      Теперь видно, как ей плохо. Глаза полузакрыты синеватыми веками. В ушах - капли крови. Рот открыт, и губы сухи.
      Пока я смотрю, формальности окончены.
      Медленно спускаюсь по каменным ступенькам. Нажимаю на холодный никель ручки и сажусь в глубину машины.
      Мы едем и молчим.
      Громкая и резкая сирена далеко, а здесь нет никаких мыслей.
      Пусто и тоскливо.
      Тогда я, наверное, по-настоящему понял, какую нелегкую специальность выбрал, какая ни с чем не сравнимая ответственность ложится на плечи врача, борющегося за жизнь человека, и какое удовлетворение испытываешь, если удается хоть чем-нибудь помочь.
      В этом отношении нас, третьекурсников, ошеломила хирургическая клиника. Здесь решительно и уверенно спасали людей. Буквально за секунды. Умиравший на наших глазах человек преображался и через две-три недели здоровым выписывался домой. Очевидно, именно с тех пор я убежден, что скальпель зачастую решает дело.
      В яузской больнице "Медсантруд", где размещалась кафедра общей хирургии, мы попали под обаяние двух хирургов. Один и тот же курс, но совершенно по-разному читали доцент Владимир Иванович Астрахан и профессор Илья Львович Фаерман. Только теперь, много лет спустя, на опыте собственных лекций я понял ту методическую "кухню", в которой были изготовлены для нас эти превосходные "блюда".
      Владимир Иванович читал негромко, без всяких эффектов. Стройно. Логично. И очень убедительно. То, что делал Илья Львович, описать невозможно. Яркие сравнения подчеркивали трагичность тех или иных случаев. Исторический экскурс прерывался рассказом о собственной ошибке. Страстность, горение завоевывали сердца студентов. Лекции обоих, как правило, завершались бурными аплодисментами. Этот "тандем" увлек в хирургию не одну молодую душу. В том числе и мою.
      Вскоре мне, старосте хирургического студенческого научного кружка, дали тему: "Переливание трупной крови". Для ознакомления с этим методом я поехал в институт Склифосовского к профессору С. С. Юдину.
      В тот же вечер помогал брать кровь у сбитого автомобилем молодого человека, который погиб на месте происшествия. На следующий день мне было позволено присутствовать на операции С. С. Юдина. Конечно, тогда я еще ничего не понимал, но почувствовал, что происходит чудо. Руки с длинными пальцами двигались размеренно, изящно. Как у хорошего ремесленника-портного, сапожника или ювелира. Крови почему-то видно не было. А в яузской больнице мы видели крови предостаточно. Через сорок пять минут операция, которая у других обычно занимала два-три часа, была завершена. Позднее были еще встречи. Чтение всего того, что писал С. С. Юдин. Его выступления. Но самое главное - это то влияние, которое он оказал своим образом мыслей и отношением к хирургии как к искусству, науке и ремеслу... Сейчас я могу по пальцам пересчитать число встреч с Сергеем Сергеевичем. Но он навсегда останется в памяти, как необычайный хирург, учёный и человек.
      В октябре 1941 года, после участия в строительстве оборонительных сооружений под Смоленском, я поступил на работу во II Таганскую больницу. В одночасье главным врачом ее стал молодой ординатор Э. И. Тихомиров, а главным хирургом - всего с пятилетним стажем Елена Флоровна Лобкова. У нее были прекрасные руки, но не самый лучший характер. Впрочем, "что за комиссия, создатель", иметь под своим началом не опытных специалистов, а несколько недоучившихся "зауряд-врачей" (так называли студентов, выпущенных из вуза досрочно, без дипломов).
      Она получила короткую, но серьезную подготовку в клинике профессора В. В. Лебеденко и стремилась обучить нас тому, что знала сама. Елена Флоровна была очень взыскательна. Именно под ее руководством я проделал все основные операции, которых требовали суровые условия военного времени. А год спустя, когда дежурства стали чаще и мне пришлось замещать старшего хирурга, я провел первые самостоятельные операции. "Над нами постоянно витал образ Елены", ибо она была всегда с нами рядом: мы все жили на казарменном положении.
      Здесь, в Таганской больнице, состоялось первое знакомство с моим главным учителем - Николаем Наумовичем Теребинским.
      После очередной бомбежки Москвы был тяжело ранен Герой Труда (тогда еще Героев Социалистического Труда не существовало) железнодорожник Гудков. Осколком ему широко размозжило грудную стенку, и жизнь его была в опасности.
      Николай Наумович в то время был ведущим хирургом железнодорожной больницы и Лечебно-санитарного управления Кремля. Он приехал к нам. Высокий, очень худой человек в пенсне, с короткими седыми волосами и обвисшими усами. Внимательно осмотрел больного. Кратко и сухо сделал ряд замечаний. Дал советы и собрался уезжать. Мы, не сговариваясь, взмолились: "Не бросайте нас, пожалуйста. Мы очень мало знаем. Хотя бы иногда посещайте нас..." Ничем прельстить его мы не могли. Деньги в то время цены не имели. А в скромном больничном обеде он не нуждался. Но у Николая Наумовича было чрезвычайно развито чувство долга. К тому же, как мне теперь кажется, он просто пожалел нас и тех людей, которых мы лечили. Так или иначе, Н. Н. Теребинский стал регулярно - один раз в неделю - наведываться в больницу. Он осматривал всех тяжелых больных. Делал с нами перевязки. Производил одну или две операции и уезжал к себе.
      Странное дело. Он никогда нас впрямую ничему не учил. Не помогал на операциях. Но требовал точного ассистирования. Даже узлы швов завязывал сам: "Вы будете копаться и завяжете плохо". Опыт, приобретенный на фронте во время первой мировой войны, приучил его работать вдвоем с сестрой. Создавалось порой впечатление, что самую сложную операцию он может выполнить без чьей-либо помощи. В нем не было ни на гран дипломатии или попытки уклониться от ответственности. В самых трудных и безнадежных случаях он говорил: "Мы не можем отказать больному в операции. А если это его единственный шанс?.."
      Не раз операции бывали безрезультатными. Но нередко они оказывались действительно спасительными. Теребинский не выносил никакой небрежности. Не спускал ни одной мелочи. Даже если он не произносил никаких слов, а только смотрел в глаза и говорил: "Ну и ну!" - можно было провалиться сквозь землю. Он был и остался на всю жизнь нашей совестью. И позднее - на фронте, и после окончания войны - в детской клинике я всегда в трудных случаях думал: "А как сейчас поступил бы Николай Наумович?" С больными он был сух, тверд, но бесконечно тактичен и человечен.
      Значительно позже произошла история, очень расстроившая Н. Н. Теребинского, которая в какой-то мере его характеризует. В то время только что появилась "Повесть о настоящем человеке". В книге Бориса Полевого выведен хирург, прототипом которого был знакомый ему известный врач В. В. Успенский, человек своеобразный, колоритный и, очевидно, грубоватый. Вся эта самобытность и резкость отлично изображены писателем. Ничего общего с Н. Н. Теребинским, который на самом деле оперировал летчика А. П. Маресьева, этот образ не имел. Но в нашей хирургической среде многие знали, кто спас А. П. Маресьева.
      - Вот уж эти писатели, - сокрушался Николай Наумович. - Так все разрисуют! Теперь обо мне станут думать бог знает что...
      Огорчение его не соответствовало поводу, но было столь искренним, что я позвонил Полевому и рассказал о возникшем недоразумении. Чуткий и отзывчивый Борис Николаевич сразу же откликнулся. Вскоре в одной из газет появился его очерк о друзьях - летчике и хирурге с большой фотографией Маресьева и Теребинского.
      После войны мы переехали на Спартаковскую улицу, а Николай Наумович работал и долгие годы лежал с обострением туберкулеза позвоночника в своем кабинете в железнодорожной больнице в Басманном переулке. К нему со всеми своими радостями и огорчениями я постоянно приходил вечерами. Все, что было мной написано, прошло через его руки. Никогда до него, да и после я не встречал столь требовательного редактора. Пометки на полях моих научных статей, комментарии при их обсуждении были предельно лаконичны: "Сор", "Повторение", "Где логика?", "О чем это?", "Из чего вытекает?", "Цифры?", "Посмотрите страницу 27 - там написано обратное" и так до бесконечности. Он не только учил меня строгому отношению к фактам, но и старался формировать определенный нравственно-этический критерий, необходимый врачу на всю жизнь.
      Сейчас, кроме узкого круга специалистов, мало кто знает, что Николай Наумович Теребинский некоторое время был детским хирургом, заведуя отделением больницы св. Владимира (ныне им. В. И. Русакова). А главное - он был крупнейшим ученым-экспериментатором. В тридцатых годах вместе с С. С. Брюхоненко, автором аппарата искусственного кровообращения, и С. М. Чечулиным Николай Наумович впервые в мире проделал операции на открытом сердце животных, нарочно создавая пороки сердца и намечая пути к их устранению. Небольшая книжка, подводящая итог этой работы, до сих пор хранится у меня.
      Фронтовые операции оставляли ощущение тяжелого, напряженного, хорошо организованного труда. Недаром замечательный русский хирург Николай Иванович Пирогов назвал войну "травматической эпидемией": перед нами ежедневно проходили десятки людей.
      Даже затишье не баловало покоем. Наш госпиталь развернулся в местности, недавно оставленной фашистами. Медицинская сестра подошла к кустам развесить белье, и вдруг - взрыв. Мина. Раны на обеих ногах страшные. Незадолго до этого Сергей Сергеевич Юдин привез нам в подарок цугаппарат - удобное приспособление для подобных операций. Мучительно долго длилась обработка костных ран. Потом мы наложили массивную, по грудь, глухую гипсовую повязку. И через неделю отправили сестру в дальний путь из госпиталя в госпиталь, в тыл. Так часто бывает на войне: сделаешь операцию, а каков результат - далеко не всегда узнаешь. Но здесь повезло. Через три месяца полевая почта принесла треугольничек письма из одного сибирского города: "Лечусь. Гипс еще не снимали, лежит хорошо. Пробую в нем ходить, но пока удается стоять около постели. Спасибо".
      Не следует думать, что раненые представлялись хирургу однородной, безликой массой. Представьте себе громадную палату, где на носилках и на скамейках ждут искалеченные люди. Солдаты сосредоточенно молчат, спрашивая взглядом: "Скоро?" Молодые лейтенанты самые нетерпеливые. Самые скромные старшие офицеры. Они понимают: каждому определено время и место... В первую очередь берут тяжелораненых. Именно их будет оперировать главный.
      Наш главный - Михаил Никифорович Ахутин, генерал-лейтенант медицинской службы. Он был военно-полевым хирургом в высоком значении этого слова. И человеком красивым во всех своих проявлениях. Когда он приезжал к нам в ХППГ 130{1} - его личную базу, как он говорил сам, - и рассказывал о том, что делается на фронте, как предполагается маневрировать госпиталями и что изменилось в их использовании, чувствовалось его глубокое профессиональное понимание всего, связанного с хирургией войны. Оперировал он смело и широко. Знал много стихов и отлично их декламировал, пел, танцевал. К тому же был храбр. Обаяние его казалось беспредельным.
      Творческий характер его деятельности по достоинству оценен Верховным Главнокомандованием, ибо он был единственным хирургом, награжденным орденом Суворова, который давался лишь за организацию наступательных действий.
      Когда мы вернулись для завершения образования в I мединститут, Ахутин руководил кафедрой госпитальной хирургии и студенческим научным кружком, в котором мы тогда работали. Умер он молодым, неожиданно для всех, и горе наше было безгранично.
      Сергей Дмитриевич Терновский - учитель целого поколения детских хирургов в нашей стране. Впервые я увидел его в 1938 году в доме своей будущей жены, когда он еще не стал профессором, а просто был врачом, другом семьи. Однако то первое впечатление сохранилось и не изменилось ни на йоту. Сергей Дмитриевич был небольшого роста, с розовым цветом лица и такого же цвета лысиной. Седые волосы и короткие усики - внешность старого русского интеллигента. Впечатление усиливалось его приятными манерами. Живая речь, общительный характер, любовь к шутке и смеху привлекали к нему сердца всех, особенно детей. Сергей Дмитриевич был мягок в суждениях, не любил резких формулировок, что многим давало основание считать его дипломатом. Вероятно, так оно и было.
      С. Д. Терновский обладал даром правильно оценивать людей, различая их достоинства и недостатки. Будучи сам человеком хорошо воспитанным, Сергей Дмитриевич не терпел обострения отношений и предпочитал в сложных случаях не опережать событий. Осторожность, неторопливость в действиях обусловили успех многих мероприятий, которые он осуществил.
      Любопытно и, в конечном счете, весьма полезно было его отношение к новому. Шло оно через отрицание. Сергей Дмитриевич любил, чтобы его убеждали в целесообразности нововведений, в прогрессивности которых в глубине души он, я думаю, не сомневался. И тот факт, что окружающие его молодые врачи вынуждены были накапливать аргументацию, спорить с ним, доказывать правоту своих взглядов, делал их в чем-то сильнее и сплоченнее. В них росла способность к преодолению трудностей.
      С. Д. Терновский был настоящим тружеником. Он работал с раннего утра до поздней ночи. Писал статьи, книги, учебник. Участвовал во многих заседаниях, конференциях. В любое время его приглашали к тяжелому больному. Он был хорошим врачом. Внимательно вникал во все подробности заболевания, пристально осматривал и ощупывал ребенка, вглядывался в его лицо...
      Операция Сергея Дмитриевича, в которой я принимал участие, произошла задолго до начала моей работы в детской хирургии, но я ее хорошо запомнил. Во II Таганской больнице в 1942 году нам приходилось по направлению военкомата оперировать ежедневно десятки призывников с грыжами. Молодой врач вместе с грыжевым мешком ушила стенку мочевого пузыря. Мы пригласили знакомого нам С. Д. Терновского. Всех нас поразила его оперативная техника. Своими небольшими изящными руками он почти не прикасался к больному. Очень осторожно распустил нити, нашел поврежденное место, наложил два ряда швов на пузырь, ввел резиновый выпускник. Действовал нежно и деликатно.
      Спустя пять лет, когда я пришел на кафедру к Сергею Дмитриевичу, мне вспомнилась эта операция. Все мы, его ученики, вольно или невольно подражали ему, перенимая его прекрасную школу. С. Д. Терновский был ординатором у знаменитого хирурга А. В. Мартынова. Работал под руководством замечательного русского педиатра Георгия Несторовича Сперанского и, наконец, более двадцати лет отдал Морозовской больнице рядом с Тимофеем Петровичем Краснобаевым, детским хирургом и туберкулезником.
      Сергей Дмитриевич собрал вокруг себя начинающих врачей, сумев привить им глубокую любовь к детям.
      Помню, как я вместе с моим будущим учителем ходил из палаты в палату. Пациенты - дети со всякими врожденными пороками, маленькие инвалиды с изуродованными ногами или руками. Они, казалось, смирились со своими увечьями, и, пожалуй, это было самое страшное.
      В одной палате лежала девочка. Она не могла ходить. Сергей Дмитриевич сказал:
      - Мы пока бессильны помочь ей.
      До этого дня я думал, что я уже достаточно опытный хирург и много переживший человек. Так вот, я не видел ничего ужаснее детей, которых жестокий недуг лишил возможности двигаться. Одним словом, из-за этой девочки я и стал, наверное, детским хирургом...
      "Тяжело в ученье..."
      Начало завтрашнего дня
      Медицина - одна из самых массовых профессий - требует и большого количества специалистов. Сегодня в СССР врачей больше, чем где бы то ни было в мире. Завтра их будет еще больше. И они должны быть лучше сегодняшних. Все ли мы - врачи, педагоги, руководители научных учреждений делаем для этого завтрашнего дня? Как учим мы свою смену?
      ...Каждое утро в 8 часов я переступаю порог хирургического корпуса детской больницы имени В. И. Русакова. Начинается обычный день. Заглядываю в записную книжку. Что меня ожидает сегодня? Обсудить сложных легочных больных. Посмотреть прооперированных. Проверить, как подготовлены дети к очередным операциям. Успеть поговорить с аспирантом - у него что-то не ладится, а работа по существу завершена. Потом лекция. Заседание. Консультация в другой больнице. Еще заседание. В интервалах - ознакомиться с тезисами докладов молодежи к конференции. Узнать, каковы наши дела в министерстве. Вечером домой придут два диссертанта: один - наметить и обговорить план, другой - доложить результаты исследований. А перед сном прочитать статьи, присланные на рецензию, посмотреть новый журнал. Записать мысли, родившиеся за день. Подумать над очередной главой книги.
      О чем же все-таки главные мысли? О том, чтобы как можно лучше лечить детей. Кто этим занимается? Мои товарищи: три профессора, два доцента, ассистенты, заведующие отделениями и много молодых врачей. Возраст их от 25 до 28 лет. Это их руками выхаживаются дети. Они готовят их к операции и больше всего времени проводят с ними. Так получается, что успехи и радости, огорчения и несчастья в первую очередь связаны с нашей врачебной молодежью.
      В институте будущих медиков учили конкретным сведениям: определять признаки заболевания, понимать методы лечения. А теперь, когда они вступили в решающую пору своей жизни и им предстоит стать специалистами, они оказались в какой-то мере предоставлены самим себе. Впрочем, это не совсем точно. Каждый день проходят конференции, семинары, обсуждения, где формируется мышление врача. Приобретается профессиональный опыт. В сложных и спорных случаях рождаются этические принципы, нормативы поведения.
      Но достаточен ли темп подготовки подобного рода, типичной для большинства медицинских учреждений? Мне вспоминаются несколько молодых врачей, которые работали в меру своих возможностей и желания, но когда срок их занятий истек, - а в кипучей деятельности крупной клиники два-три года пролетают очень быстро, - то оказалось, что успели они значительно меньше того, что смогли бы, если бы усилия свои и волю подчинили хорошо сформулированной задаче. Очевидно, профессиональная подготовка молодого специалиста зависит не только от условий, в которые он попадает, но и от правильного понимания им своего назначения.
      Для жизни нашей страны характерна необыкновенная интенсивность всех процессов, связанных с обучением, культурным ростом и воспитанием молодежи. Школьников, студентов и их преподавателей волнует проблема того, что нужно сделать для получения наибольшего коэффициента полезного действия при выходе "продукции": речь идет о квалифицированных работниках - о людях, Понятно, что пересматриваются учебные программы, ибо наука прогрессирует настолько быстро, что вчерашняя программа зачастую не отвечает требованиям не только завтрашнего, но даже сегодняшнего дня. Много внимания в поисках уделяется методике преподавания, что в общем-то верно, так как только новая методика, новые педагогические приемы в состоянии обеспечить полноценное и экономичное усвоение современных проблем и дисциплин.
      И все-таки остается очень важный вопрос: как стать хорошим специалистом, какими путями движется молодой человек к намеченной цели? Коммунистическое завтра связано отнюдь не только с новыми открытиями науки и техники. Широкое приложение имеющихся уже многообразных достижений ко всем отраслям народного хозяйства, на мой взгляд, явилось бы вполне достаточной базой коммунистического общества. Другое дело - сознание людей и, в частности, нашей молодежи. Нередко общие платонические рассуждения о порядочности, активной деятельности входят в конфликт с их практической реализацией. Еще в школе человеку хорошо бы воспитать в себе одно из главных качеств - ответственность. В связи с этим мне хотелось бы сказать слово в защиту отличника.
      Первое письмо о воспитании. Школьник
      Зачем хорошо учиться? Кажется, на такой вопрос ответить просто: из хорошего ученика или студента с большей долей вероятности получится хороший специалист своего дела, к чему стремится каждый; ибо трудно поверить, что кто-нибудь всерьез собирается стать плохим инженером, врачом или актером.
      Но вот недавно мне довелось стать свидетелем спора, который по этому поводу вели ребята. Доводы их были убедительными, мнения - твердыми, а выводы... ошибочными.
      Поскольку мне в беседах с молодежью приходится обсуждать эти вопросы и они носят, если можно так выразиться, стандартный характер, по-моему, имеет смысл обсудить их и с читателем. Не настаивая на том, что мои соображения бесспорны, я полагаю, что вопросы эти приобретают значительно большее значение, нежели может показаться на первый взгляд.
      Приведу в сжатом виде обобщенное суждение ребят. Оценка педагога дело случайное и в общем-то в квалификации знаний имеет второстепенное значение. Экзамены - лотерея. Учиться старательно следует лишь по тем предметам, которые нравятся. Иметь сплошные "хорошо" или "отлично" просто стыдно. ("Что я, зубрила какой-нибудь!", "Терпеть не могу отличников!"). Здесь обычно упоминается серия биографий великих людей, которых в свое время за "неспособность" исключили из школы, что не помешало им стать тем, чем они стали. Более того, приводятся примеры из жизни знакомых или родственников, которые, вопреки незавидным успехам во время учения, не только получили образование, но занимают в своей области видные посты. Высказывается и такое мнение. Жизнь дома, в семье надоедает. Ни характер, ни воля при этом не воспитываются. Школу нужно бросать в восьмом классе, а потом идти на производство. Работа и общение с людьми труда дадут закалку, опыт. После чего можно будет опять взяться за учебу.
      Прежде чем разобрать подобные взгляды, отмечу, что большинство ребят, оказывается, неоднократно по этому поводу говорили со своими родителями. Но родительские доводы нередко излагаются в надоевшей и привычной форме, с такой горячностью и верой в собственную правоту, что в конечном итоге, кроме протеста и сопротивления, ничего не вызывают. А те же самые мысли, но преподнесенные каким-нибудь другом дома в шутливом или сухо деловом тоне, быстро и легко воспринимаются даже весьма уверенным в себе и скептически настроенным молодым человеком.
      Начну с конца. Ряд лиц, оканчивающих вуз, получают диплом благодаря вопиющему "доброжелательству" преподавателей и неправильной системе контроля знаний, иначе говоря, в результате либерализма экзаменаторов. Если можно было бы на первый курс институтов принимать на 20 - 30 процентов больше предполагаемого числа выпускников с таким расчетом, чтобы 15 - 20 процентов исключить после первого, 5 - 10 процентов - после второго курса в результате жестких и углубленных экзаменов, то в стране сразу улучшилось бы качество подготовки специалистов. А то мы хорошо учим, но плохо требуем. Исключенные из института найдут себе отличное применение в народном хозяйстве, где не хватает значительной группы работников среднего звена.
      Однако освобождение от неспособных к высшему образованию лиц и отказ от получения образования ребятами, среди которых, возможно, имеются несомненно одаренные личности, - дело разное. Возникает общеизвестная коллизия, при которой люди, стремящиеся к учебе, не всегда наделены способностями, а способные не всегда наделены необходимой волей. Боюсь, что некоторые произведения молодежной прозы, в которых весьма романтически описываются похождения современного "мятущегося молодого человека", оказали не на всех предполагаемое авторами благотворное влияние. Соблазнительная схема, когда анархически настроенный индивидуал бросает учебу, на ходу переживает трагический роман с очаровательной девицей, боксирует с подонками и закаляет свой характер в непродолжительном, радостном труде, что завершается возвратом блудного сына в семью и институт, - она, эта схема, таит в себе серьезную угрозу. В талантливых повестях показан трудный и серьезный этап жизни, увлекательный по форме, что и прельщает наиболее слабовольных и малодушных ребят. А таких немало. Ибо дисциплина, воля и твердость духа - не только качества врожденные, но и приобретенные. С моей точки зрения, этот шаг - бегство от будничной и постылой учебы - малодушие и трусость, точнее - путь наименьшего сопротивления.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21