Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Куинси и Рейни (№4) - Час убийства

ModernLib.Net / Маньяки / Гарднер Лиза / Час убийства - Чтение (стр. 2)
Автор: Гарднер Лиза
Жанр: Маньяки
Серия: Куинси и Рейни

 

 


Температура 34 градуса

Двадцать минут спустя Кимберли стояла в блаженном одиночестве в своей маленькой спальне в Вашингтон-Холле. Во время сегодняшнего разноса она боялась разрыдаться. Теперь Кимберли осознала, что на девятой неделе шестнадцатинедельной учебной программы она так устала от всего, что ей не до слез. Стоя совершенно раздетой посреди крохотной спальни, Кимберли рассматривала в большом, во весь рост, зеркале свое отражение и отказывалась верить собственным глазам.

Справа доносился шум струящейся воды — Люси, ее соседка по комнате, только что вернувшаяся со спортплощадки, принимала душ в ванной, которой они пользовались вместе с двумя другими однокурсницами. За ее спиной раздавались пушечные выстрелы и время от времени разрывы снарядов. Занятия в Академии ФБР и в Национальной академии на сегодня прекратились, но Квонтико оставался шумным местом. Морские пехотинцы вели стрельбы совсем рядом. Управление по борьбе с наркотиками проводило различные учения. Пожалуй, в любое время на раскинувшихся трехстах —восьмидесяти пяти акрах[2] кто-то из чего-то стрелял.

Кимберли приехала сюда в мае; выйдя из автобуса, вдохнула смесь запахов порохового дыма и свежестриженых газонов и подумала, что ничего более приятного не ощущала. Академия показалась ей красивой, хотя на удивление непримечательной. Ансамбль из тринадцати больших зданий, построенных из бежевого кирпича, походил на любое учреждение семидесятых годов — например, местный колледж или административный центр. Здания весьма обыкновенные.

Внутри тоже не было ничего особенного. Прочное сине-серое ковровое покрытие тянулось насколько хватает глаз. Стены окрашены в светло-желтый цвет. Скудная обстановка отличалась функциональностью — невысокие оранжевые шезлонги, короткие дубовые столы. Академия официально открылась в семьдесят втором году, и, как пошучивали, убранство ее с тех пор почти не изменилось.

Однако в целом комплекс выглядел респектабельным. Джефферсон-Холл, где разместились прибывшие, располагал к себе красивой деревянной отделкой и стеклянным портиком — превосходным местом для пикников под крышей. Больше десятка длинных коридоров, застекленных дымчатым стеклом, соединяли все здания между собой, и казалось, что идешь по буйному зеленому саду, а не остаешься в помещении. Радовали взгляд выложенные камнем-плитняком внутренние дворики с цветущими деревьями и железными скамейками. В солнечные дни курсанты могли бы загонять в класс сурков, кроликов и белок, когда животные бегали по бугристым лужайкам. В сумерках на опушке леса мерцали янтарные глаза оленей, лис и енотов, они смотрели на здания с таким же любопытством, как курсанты на них. Однажды, на третьей неделе занятий, Кимберли, идя по коридору, повернула голову, чтобы полюбоваться кизилом в белом цвету, как вдруг среди ветвей появилась толстая черная змея и спустилась в патио.

Хорошо, что она не завопила. Но один из ее сокурсников, в прошлом морской пехотинец, завопил. От неожиданности, смущенно объяснял он. Честное слово, от неожиданности.

Разумеется, потом все они издали по одному-два вопля, чтобы не разочаровывать преподавателей.

Кимберли вновь сосредоточила внимание на большом зеркале и отражавшихся в нем травмах на теле. Правое плечо было темно-фиолетовым. Левое бедро — желто-зеленым. Грудную клетку покрывали кровоподтеки, голени были иссиня-черными, правая сторона лица — после вчерашних стрельб из дробовика — выглядела так, словно по ней колотили молотком для отбивания мяса. Кимберли повернулась и взглянула на свежий синяк, появившийся на пояснице. Он будет хорошо сочетаться с громадным красным следом ожога на правом бедре сзади.

Девять недель назад вес ее при росте пять футов три дюйма составлял сто пятнадцать фунтов мышц и сухожилий. Кимберли с детства увлекалась спортом, была выносливой, подтянутой и занималась физподготовкой играючи. Имея за плечами степень магистра криминологии, практику в стрельбе с двенадцати лет общение с агентами ФБР — главным образом с отцом — всю жизнь, она вошла в широкие стеклянные двери академии широким хозяйским шагом. Кимберли Куинси здесь и помнит одиннадцатое сентября. Бросайте оружие, все злодеи, и прячьтесь.

Это было девять недель назад. Теперь же…

Она явно теряла очень нужный вес. Под глазами темнели круги, щеки ввалились, ноги казались слишком тонкими, плечи слегка ссутулились, как у женщины, которую часто поколачивают. И ногти были неровно обкусаны.

Измотанная Кимберли едва походила на саму себя. Телесные травмы были под стать душевным. Ей было противно видеть свое тело. Но она не могла отвернуться.

Из ванны послышались скрип и лязг: Люси перекрыла воду. Сейчас она выйдет.

Кимберли протянула руку к зеркалу и обвела пальцами отражение посиневшего плеча. Стекло под их кончиками была прохладным, твердым.

И вдруг ей вспомнилось то, о чем она не думала шесть лет. Мать, Элизабет Куинси. Слегка вьющиеся темно-каштановые волосы, тонкие, патрицианские черты лица, ее любимая шелковая блузка цвета слоновой кости.

«Кимберли, я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Господи, если б только ты не была вся в отца…»

Пальцы Кимберли оставались на стекле, но она закрыла глаза, ибо кое-что даже спустя столько лет оставалось для нее невыносимым.

Еще один звук из ванной: Люси задергивает занавеску. Кимберли открыла глаза, быстро подошла к своей кровати и взяла лежавшую на ней одежду. Руки ее дрожали, плечо ныло.

Она надела синие спортивные шорты и форменную светло-голубую майку.

Шесть часов. Ее однокурсники пойдут на ужин. Кимберли отправилась на спортплощадку.

Кимберли приехала в академию на третьей неделе мая членом КНА 03-05, то есть курса начинающих агентов, приступившего к занятиям в мае 2003 года.

Как и большинство сокурсников, Кимберли мечтала стать агентом ФБР почти всю жизнь. Сказать, что она обрадовалась зачислению, мало. В академию принимали всего шесть процентов подавших заявления — конкурс был больше, чем в Гарварде, — и Кимберли чувствовала себя взбалмошной, благоговейной, возбужденной, ошеломленной, нервозной, испуганной и пораженной попеременно. Целые сутки она ни с кем не делилась этой новостью. Это был ее особый секрет. После стольких лет учебы, тренировок, стараний и стремлений…

Кимберли взяла извещение о приеме, пошла в Центральный парк и сидела там, глядя с глупой улыбкой на гуляющих ньюйоркцев.

На другой день она позвонила отцу. Тот сказал: «Кимберли, это замечательно» — негромким сдержанным голосом, и она ни с того, ни с сего залепетала: «Мне ничего не нужно. Я вполне готова ехать. Право, у меня все прекрасно».

Отец пригласил ее поужинать с ним и его партнершей Рейни Коннер. Кимберли отказалась. Вместо этого она укоротила длинные белокурые волосы и остригла ногти. Потом два часа ехала в машине до Арлингтонского национального кладбища и молча сидела там среди моря белых крестов.

Кладбище всегда пахло как свежескошенный газон, было зеленым, солнечным, веселым. Кроме Кимберли, это мало кто знал.

Приезд в академию три недели спустя очень походил на прибытие в летний лагерь. Всех начинающих агентов собрали в Джефферсон-Холле, инспекторы громко выкликали фамилии и черкали в списках, новички сжимали дорожные сумки и притворялись спокойными и невозмутимыми.

Кимберли выдали комплект тонкого белого постельного белья и оранжевое одеяло. Кроме того, она получила одно старое туалетное полотенце и столь же старое посудное. Ей сказали, что начинающие агенты сами заправляют кровати, а когда понадобятся свежие простыни, нужно собрать старые и пойти в пункт обмена белья. Потом дали справочник курсанта с подробным изложением всевозможных правил, управляющих жизнью академии. В нем было двадцать четыре страницы.

В гарнизонном магазине Кимберли купила в отделе уцененных товаров за триста двадцать пять долларов форму начинающего агента — коричневые брюки, коричневый ремень и темно-синюю трикотажную тенниску с логотипом Академии ФБР слева на груди. Как и ее сокурсники, Кимберли приобрела официальный ремешок академии, на котором носила карточку-идентификатор.

Она узнала, что идентификатор важен. Во-первых, если курсанты постоянно носили его, их не арестовывали и не выдворяли с территории. Во-вторых, он давал право бесплатно поесть в кафетерии.

Начинающим агентам полагалось носить форму по будням с восьми утра до половины пятого. После этого все чудесным образом снова превращались в простых смертных и потому переодевались в повседневную одежду — сандалии, шорты, топы, фуфайки-безрукавки. В конце концов, это академия.

Иметь пистолеты на территории академии не разрешалось. Кимберли сдала свой «глок-40» в оружейную кладовую. Взамен получила то, что начинающие агенты любовно называли «пугач» или «красная игрушка» — красный пластиковый пистолет примерно той же величины и того же веса, что и «глок». Курсантам полагалось носить «пугач» постоянно вместе с поддельными наручниками. Теоретически это помогало им привыкать к ношению оружия.

Кимберли презирала «красную игрушку». Ей хотелось получить обратно свой «глок». А вот бухгалтеры, юристы и психологи с ее курса, никогда не имевшие дела с оружием, любили эти штуки. Можно было стряхивать их с ремня, ронять в коридоре, садиться на них без риска выстрелить в зад себе или кому-то еще. Однажды Джин Ивз так неистово жестикулировал, что ударом отбросил свою «красную игрушку» на середину комнаты, где она угодила в голову другому курсанту. Хорошо, что в первые недели курсанты не были вооружены.

И все же Кимберли хотелось получить обратно свой «глок».

Нагруженные постельным бельем, формой, игрушечными пистолетами, начинающие агенты вернулись в спальни знакомиться с соседями по комнате. Все начинали жить в Медисон и Вашингтон-Холле, двое жильцов в комнате, на две комнаты ванная. Комнаты были маленькими, но функциональными — две койки, два маленьких дубовых письменных стола, одна большая книжная полка. В каждой ванной, выкрашенной в ярко-синий цвет по причинам, известным только уборщикам, имелись маленькая раковина и душ. Ванны не было. На четвертой неделе, когда все покрытые синяками тела жаждали долгого отмокания в горячей воде, несколько курсантов сняли номера в отелях соседнего Стаффорда только ради ванн.

Вместе с Кимберли поселилась тридцатишестилетняя Люси Доберз, в прошлом судебный адвокат и владелица особняка в Бостоне. Оглядев в первый день их спартанское жилище, она застонала: «Господи, что я наделала?»

У Кимберли в конце того дня создалось отчетливое впечатление, что Люси пошла бы на убийство ради бокала хорошего шардонне. Кроме того, она очень тосковала по пятилетнему сыну.

Радовало — особенно тех начинающих агентов, которые не очень уживались с соседями, предположим с Кимберли, — что где-то на двенадцатой неделе курсанты могли получать отдельные комнаты в «Хилтоне» — Джефферсон-Холле. Комнаты были там не только чуть больше, но и с отдельными ванными. Сущий рай.

Если только протянешь двенадцать недель.

Трое сокурсников Кимберли уже не протянули.

Теоретически Академия ФБР отказалась от прежних армейских методов обращения с новобранцами и перешла к более мягкой, легкой программе. Поняв, как дорого привлекать хороших агентов, бюро теперь рассматривало академию как последнюю ступень обучения для отобранных людей, а не как последнюю возможность отсеять слабых.

Это теоретически. В действительности испытания начались с первой недели. Можешь пробежать две мили меньше чем за шестнадцать минут? Можешь отжаться за минуту пятьдесят раз? Можешь шестьдесят раз присесть? Встречную эстафету приходилось заканчивать за двадцать четыре секунды, по пятидесятифутовому канату следовало взбираться за сорок пять секунд. Начинающие агенты бегали, тренировались, проходили тест на ожирение и старались устранить свои личные недостатки — будь то встречная эстафета, лазанье по канату, пятьдесят отжиманий, — чтобы пройти три цикла тестов на пригодность.

Потом началась академическая программа — занятия по должностным преступлениям, гражданским правам, составлению психологического портрета, контрразведке, организованной преступности и торговле наркотиками; по тактике арестов, маневрированию на машине, внедрению в преступную среду и компьютерам; лекции по криминологии, юридическому праву, работе экспертизы, этике и истории ФБР. Кое-что было интересным, кое-что занудным, и по всем предметам в течение шестнадцатинедельного курса трижды проводились испытания. Притом не обычные школьные тесты — выполнять задания требовалось минимум на восемьдесят пять процентов. Если меньше, ты проваливался. В случае одного провала получал возможность повторного теста. В случав двух тебя рециркулировали — переводили на курс последующего набора.

Слово «рециркуляция» звучало совершенно безобидно. Здесь, как в некоторых компьютерных спортивных программах, не было победителей и побежденных, тебя просто рециркулировали.

Рециркуляция. Начинающие агенты боялись ее, страшились, видели в кошмарных снах. Это зловещее слово произносилось в коридорах шепотом. Тайный ужас перед ней заставлял их тренироваться усерднее морских пехотинцев даже теперь, на девятой неделе; курсанты спали все меньше и меньше, их подгоняли все больше и больше, упражнения становились труднее, требования выше, и каждый день кому-то предстояло получать обвинение в серьезнейшей ошибке дня…

Кроме физической подготовки и академических занятий начинающие агенты тренировались в стрельбе. Кимберли полагала, что тут у нее все пойдет как по маслу. Она в течение десяти лет брала уроки стрельбы из «глока», привыкла обращаться с пистолетами, была отличным стрелком.

Но огневая подготовка не ограничивалась стрельбой стоя по бумажным мишеням. Курсанты учились также стрелять сидя — словно внезапно застигнутые преступником за письменным столом. Помимо того были тренировки в беге, ползании, ночной стрельбе, сложные ритуалы, когда курсанты сначала ползли, затем поднимались и бежали, ложились, снова бежали, потом останавливались и стреляли. Правой рукой, Левой рукой. Перезаряжали, перезаряжали и перезаряжали оружие.

И стреляли не только из пистолетов.

Кимберли познакомилась с винтовкой «М-16», выпустила больше тысячи патронов из дробовика «ремингтон» модели 870 с такой отдачей, что приклад едва не стесал ей правую щеку и не сломал плечо. Потом выпустила больше сотни пуль из автомата «хеклер-и-кох» — правда, это походило на развлечение.

Теперь они проводили занятия на Хоганз-Элли, действовали по сложным сценариям, где только актеры знали, что произойдет в следующую минуту. Обычные тревожные сны Кимберли — что она вышла из дома голой, что внезапно оказалась в классе и выполняет контрольную работу без подготовки — раньше были черно-белыми. После Хоганз-Элли они приобрели яркие, режущие глаз цвета. Ей снились ярко-красные классы, горчично-желтые улицы. Контрольные задания,. заляпанные фиолетовым и зеленым. И бег, бег, бег по бесконечным туннелям, взрывающимся оранжевым, красным, фиолетовым, желтым, зеленым и черным.

Иногда она просыпалась по ночам, подавляя усталые стоны. Иногда лежала с пульсирующей болью в плече. Иногда чувствовала, что Люси тоже не спит. В такие ночи они не разговаривали. Лежали в темноте, не мешая друг другу страдать.

В шесть утра поднимались, и все начиналось снова.

Прошло девять недель, осталось семь. Не выказывай слабости. Не щади себя. Крепись.

Кимберли отчаянно хотела добиться своего. Она была сильной Кимберли с холодными голубыми глазами, как у отца. Была умной Кимберли, ставшей в двадцать один год бакалавром психологии и в двадцать два магистром криминологии. Была целеустремленной Кимберли, твердо настроенной радоваться жизни даже после того, что произошло с ее сестрой и матерью.

Она была скандально известной Кимберли, самой младшей на курсе, и о ней все шептались в коридорах. «Знаешь, кто ее отец, так ведь? Как жаль ее семью. Я слышал, убийца чуть не прикончил и ее. Она хладнокровно застрелила его…»

Сокурсники Кимберли делали много записей на ожидаемых с нетерпением занятиях по составлению психологического портрета. Она ничего не записывала.

Кимберли спустилась на первый этаж. Увидела в коридоре группу болтающих и смеющихся людей в зеленых рубашках — курсанты Национальной академии закончили занятия и наверняка шли в столовую выпить холодного пива. Затем появились синие рубашки, бурно разговаривающие о чем-то. Начинающие агенты тоже закончили занятия и теперь спешили в кафетерии перекусить, перед тем как засесть за книги, отправиться на спортплощадку или в спортзал. Может быть, они наставляли друг друга: бывшие юристы в законах, бывшие морские пехотинцы в огневой подготовке. Начинающие агенты всегда были готовы помочь один другому. Если позволять им.

Кимберли вышла наружу. Жара обрушилась на нее словно удар. Она пошла кратчайшим путем к слегка затененной деревьями спортплощадке и начала бегать.

Боль, Страдание, Мука! — гласили таблички на деревьях у беговой дорожки. — Принимай это. Люби это!

— Принимаю, люблю, — выдыхала Кимберли.

Ее измученное тело протестовало. Грудь сдавливало болью. Она продолжала бег. «Когда все вокруг рухнуло, продолжай двигаться. Выноси одну ногу вперед другой. Новая боль налагается на старую».

Кимберли хорошо знала этот урок. Усвоила его шесть лет назад, когда ее сестра была мертва, мать убита, и она стояла в номере отеля в Портленде, штат Орегон, а дуло пистолета было прижато к ее лбу словно губы любовника в поцелуе.

Глава 3

Фредериксберг, штат Виргиния
18 часов 45 минут. Температура 33 градуса

Едва двадцатилетняя Тина Крэн вышла за дверь своей удушливо-жаркой квартиры, зазвонил телефон. Она вернулась на кухню и ответила раздраженным «алло», утирая пот с затылка. Господи, до чего ж невыносимая жара! Уровень влажности поднялся в воскресенье и не собирался опускаться. Тина только что приняла душ, но ее зеленое платье без рукавов уже липло к телу, по груди струился пот.

Полчаса назад они с Бетси, соседкой по комнате, решили отправиться куда угодно, только бы уйти отсюда. Бетси пошла к машине. Тина дошла до двери, и вот на тебе.

На другом конце провода была мать. Тина поморщилась словно от боли.

— Привет, ма, — сказала она с деланным оживлением. — Как дела?

Взгляд ее обратился к двери. Хоть бы Бетси вернулась, она могла бы жестом показать подруге, что ей нужна еще минута. Увы, та не возвращалась. Тина беспокойно постукивала ногой об пол и радовалась, что мать за тысячу миль, в Миннесоте, и не видит виноватого выражения ее лица.

— Собственно, я уже выходила. Да, вторник. Ма, разные только часовые пояса, не дни.

Это вызвало резкий упрек. Тина взяла с кухонного стола салфетку и провела ею по лбу, салфетка тут же промокла, и она раздраженно тряхнула головой. Провела пальцами по верхней губе.

— Само собой, завтра у меня занятия. Мы не собирались напиваться до одури, ма.

Вообще Тина редко пила что-то крепче чая со льдом. Но мать ей не верила. Тина уехала в колледж — черт возьми! — и мать сочла, что она выбрала жизнь в грехе. В студенческих городках пьянствуют, знаете ли. И блудят.

— Ма, я не знаю, куда поедем. Только… отсюда. На этой неделе тут… как будто тысяча градусов. Надо найти какое-нибудь место с кондиционером, пока мы не самовоспламенились.

Просто необходимо, Господи!

Мать забеспокоилась. Тина подняли руку, пытаясь оборвать тираду до того, как она начнется.

— Нет, это не в буквальном смысле. Право же, ма, у меня все хорошо. Только жарко. Я потерплю жару. Но занятия на летних курсах идут отлично. Работа замечательная…

Голос матери стал резче.

— Я работаю всего двадцать часов в неделю. Конечно, сосредоточена на занятиях. Честное слово, все хорошо. Клянусь.

Последнее слово прозвучало слишком громко. Тина снова поморщилась. Что это с матерями и их внутренними радарами? Не нужно было возвращаться к телефону. Она взяла другую салфетку и промокнула все лицо. Теперь Тина не знала, потеет ли только от жары или и от нервозности.

— Нет, я ни с кем не встречаюсь. — Это было правдой. — Мы расстались, ма. В прошлом месяце. Я говорила тебе. Вроде бы.

— Нет, я не чахну. Я молодая, переживу.

Во всяком случае, так говорили ей Бетси, Вивьеи и Карен.

— Ма…

Она не могла вставить ни слова.

— Ма…

Мать продолжала громко говорить. Мужчины порочны. Тебе рано с ними встречаться. Сейчас нужно думать об учебе. И, конечно, о своей семье. Нужно всегда помнить о своих корнях.

— Ма…

Голос матери поднимался крещендо. Почему не едешь домой? Ты редко бываешь дома. Ты что, стыдишься меня? Знаешь ли, нет ничего плохого в том, чтобы работать секретаршей. Не все девушки получают чудесную возможность уезжать в колледж…

— Ма! Послушай, мне надо бежать.

Молчание. Она не знала, как быть. Молчание матери было хуже нотаций.

— Бетси ждет в машине, — попыталась найти выход Тина. — Но я люблю тебя, ма. Позвоню завтра вечером. Обещаю.

Обе понимали, что не позвонит.

— Ну ладно, в крайнем случае позвоню в выходные.

Это больше походило на правду. На другом конце провода мать вздохнула. Может быть, она успокоилась. Может, все еще терзается. С ней никогда не поймешь. Отец Тины ушел из семьи, когда ей было три года. Мать с тех пор зарабатывала на жизнь сама. Да, была властной, беспокойной, подчас деспотичной, но трудилась, не щадя себя, чтобы отправить единственную дочь в колледж.

Она чрезмерно страдала, чрезмерно работала, чрезмерно любила. И Тина очень хорошо знала, что матери этого казалось недостаточно.

Тина прижала трубку плотнее к влажному уху. На миг у нее возникло искушение сказать. Но мать вздохнула снова, и этот миг прошел.

— Я люблю тебя, — проговорила Тина более мягко, чем хотела. — Мне надо бежать. Позвоню в ближайшее время. Пока.

Тина положила трубку, схватила большую брезентовую сумку и направилась к двери. Бетси сидела в своем замечательном маленьком «саабе» с откидным верхом, и лицо ее тоже блестело от пота. Она бросила на Тину вопросительный взгляд.

— Ма, — объяснила Тина и поставила сумку на заднее сиденье.

— А. Ты не…

— Нет пока.

— Трусиха.

— И не говори.

Не открыв пассажирскую дверцу. Тина перекинула через нее ноги и соскользнула на мягкое бежевое кожаное сиденье. Задрала длинные ноги в сандалиях на нелепо толстой пробковой подошве. На ногтях был розовый педикюр, а на верхней поверхности ступни маленькая красная наколка в вида божьей коровки, о которой мать еще не знала.

— Помоги мне, я таю, — томно сказала Тина подруге и, провела тыльной стороной ладони по лбу.

Бетси наконец улыбнулась и тронула машину с места.

— Говорят, завтра будет еще жарче. К пятнице, видимо, температура дойдет до сорока.

— Господи, убей меня сейчас.

Тина выпрямилась, застенчиво потрогала узел, в который были собраны ее густые белокурые волосы, и застегнула привязной ремень. Полный порядок. Несмотря на беззаботный тон, выражение лица ее было безрадостным, из голубых глаз исчез свет, сменившийся четырехнедельным беспокойством.

— Выше голову. Тина, — улыбнулась Бетси. — Все будет в порядке.

Тина повернулась, взяла Бетси за руку.

— Мы друзья? — негромко спросила она. Бетси кивнула.

— На всю жизнь.

* * *

Этот закат казался мужчине одним из самых красивых зрелищ на свете. Небо на западе полыхало оттенками янтарного, розового и персикового; угасающее солнце освещало горизонт. На белых кучевых облаках эти краски казались мазками художника, берущего с палитры золотистый, пурпурный, фиолетовый и наконец черный цвет.

Закаты нравились ему всегда. Он помнил, как мать выводила его и брата на переднюю веранду старой лачуги каждый вечер после ужина. Опираясь на перила, они смотрели, как солнце опускается за цепь далеких гор. Никто не произносил ни слова. Они научились почтительно молчать в раннем возрасте.

Эта минута принадлежала матери и была чем-то вроде религиозного ритуала. Она стояла одна в западном углу веранды, глядя, как скрывается солнце, и морщины на ее лице разглаживались. Губы изгибались в легкой улыбке. Плечи расслаблялись. Когда солнце уходило за горизонт, мать глубоко вздыхала.

Как только эта минута кончалась, плечи матери напрягались, морщины углублялись, и казалось, она старела на десять лет. Мать вела их в дом и возвращалась к повседневным делам. Они с братом всеми силами помогали ей и старались как можно меньше шуметь.

Только став почти взрослым, мужчина задумался о тех минутах, принадлежавших матери. Почему мать расслаблялась, лишь когда солнце заходило, возвещая о конце дня? Что это говорило о ее жизни? Почему она казалась счастливой только в те мгновения, когда мерк дневной свет?

Мать ушла из жизни, и он не успел задать ей эти вопросы. Кое-что, считал он, происходит к лучшему.

Мужчина опять вошел в номер отеля. Он заплатил за эту ночь, но собирался покинуть его в ближайшие полчаса. Скучать по отелю он не будет. Он не любил бетонных зданий и стандартных комнат с одним окном. Это мертвенные места, современные варианты склепов, и то, что американцы готовы платить за сон в этих дешевых гробах, поражало его.

Иногда его тревожило, не проникает ли фальшь таких комнат — с их претензией на уют, мебелью из древесностружечных плит и синтетическими коврами — ему в кровь и не проснется ли он однажды утром, мечтая о биг-маке.

Эта мысль испугала его; он с трудом перевел дыхание. Несвежий воздух пропах изоляцией из стеклоткани и пластиковыми фикусами. Мужчина сильно потер виски и понял, что нужно скорее уходить.

Одежду он положил в дорожную сумку. Оставалось проверить лишь одну вещь.

Обмотав руку полотенцем, взятым из ванной, сунул ее под кровать и вытащил плоский чемоданчик, совершенно обычный с виду. В таких чемоданчиках носят бумаги, портативные калькуляторы и прочие электронные приспособления. Однако здесь находилось нечто другое.

В чемоданчике лежало стреляющее дротиками разобранное ружье, собрать которое не составляло труда. Мужчина полез в карман под крышкой, вынул металлическую коробку и сосчитал лежавшие в ней дротики. На острие каждого из дюжины дротиков было нанесено пятьсот пятьдесят миллиграммов кетамина. Он обработал дротики сегодня утром.

Вернув на место коробку, мужчина достал два рулона плотной клейкой ленты и бумажный пакет с гвоздями. Кроме них в чемоданчике лежала стеклянная бутылочка с хлоралгидратом. Этим снадобьем, придающим сил, к счастью, ни разу не приходилось пользоваться. Рядом с бутылочкой находилась плотно закупоренная бутылка из-под воды, которую он извлек из холодильника мини-бара четверть часа назад. Снаружи она покрылась льдом, благодаря чему содержимое оставалось холодным — ативан не кристаллизовался.

Мужчина потрогал бутылку. Ледяная. Отлично. Он впервые применял эту систему и немного нервничал. Однако пластиковая бутылка, наверное, выполнит свое назначение. Такие продаются в магазинах «Уол-Март» по четыре доллара девяносто девять центов.

Мужчина глубоко вздохнул и попытался вспомнить, нужно ли что-нибудь еще. Времени прошло много. Да, он явно нервничал. У него происходило что-то странное с памятью: давние события представлялись ясными как день, а то, что происходило совсем недавно, становилось туманным, призрачным.

Приехав вчера, он помнил то, что было три года назад, в ярких, красочных деталях. Утром, однако, воспоминания начали тускнеть. Он опасался, что, если задержится здесь надолго, совсем утратит их. Они исчезнут в черной пустоте вместе с другими, невозвращающимися мыслями, и придется снова сидеть в нетерпении, беспомощно дожидаясь, чтобы хоть что-то всплыло на поверхность.

* * *

Крекер. Соленья. И вода. Несколько галлоновых бутылей.

Да, верно, все это в фургоне. Он сделал покупки вчера, тоже в «Уол-Марте» или в «Кей-Марте» — вот-вот, уйди эта подробность из памяти, провались в бездну, что тогда? Вчера он купил все эти штуки. Припасы. В каком-то очень большом магазине. Да не все ли равно, в каком? Заплатил наличными, так ведь? И сжег чек?

Конечно же, сжег. Хоть память и шутит с ним шутки, это не оправдывает глупости. Тут отец всегда был непреклонен. Миром правят тупые остолопы, думающие не головой, а задницей. Его сыновья должны быть не такими. «Будьте сильными, смелыми, принимайте наказание по-мужски».

Мужчина завершил осмотр. Подумал снова об огне, о жарких языках пламени, но было еще рано, и он оставил эту мысль, отправил ее в пустоту, хотя знал, что она там не останется. Дорожная сумка и чемоданчик здесь. Припасы в фургоне. Номер уже протерт водой с нашатырным спиртом. Отпечатков пальцев не осталось.

Отлично.

Осталось взять одну вещь, стоящую в углу комнаты, на этом отвратительном искусственном ковре. Маленький прямоугольный аквариум, завернутый в его собственную пожелтевшую простыню.

Мужчина накинул на плечо ремень дорожной сумки и ремень чемоданчика. Затем поднял двумя руками тяжелый стеклянный аквариум. Простыня начала съезжать. Из желтой глубины послышался зловещий перестук.

— Ш-ш, — негромко прошипел он. — Еще рано, милочка, еще рано.

Мужчина вышел широким шагом в кроваво-красные (подожженные) сумерки, в удушливую, гнетущую жару. Мозг его ожил. В памяти всплыли новые видения. Черные юбки, высокие каблуки, белокурые волосы, голубые глаза, красная блузка, связанные руки, длинные ноги, острые ногти, сверкающие белые зубы.

Положив вещи в фургон, он сел за руль. В последнюю минуту ненадежная память сработала, и мужчина похлопал до нагрудному карману. Да, у него есть карточка-идентификатор. Он достал ее и осмотрел напоследок. На передней стороне пластикового прямоугольника белыми буквами на синем фоне было написано «Визитер».

Он перевернул карточку. На оборотной стороне, более интересной, было написано «собственность ФБР».

Мужчина пристегнул карточку к воротнику. Солнце зашло, небо стало из красного фиолетовым, а потом черным.

— Часы тикают, — негромко произнес мужчина и завел мотор.

Глава 4

Стаффорд, штат Виргиния
21 час 34 минуты. Температура 32 градуса

— В чем дело, милый? Ты чем-то обеспокоен?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22