Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Горение (полностью)

ModernLib.Net / Научно-образовательная / Семенов Юлиан Семенович / Горение (полностью) - Чтение (стр. 36)
Автор: Семенов Юлиан Семенович
Жанр: Научно-образовательная

 

 


      Брошенными поленьями задеты легко штабс-капитан Карташев по правой руке и ефрейтор лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегин по голове.
      На ст. Ново-Спасское были приведены в порядок два поезда с бунтовавшими запасными. Один из них схватил за винтовку ефрейтора лейб-гвардии С.-Петербургского полка Телегина и ударил его по голове. Телегин вырвал винтовку и ударил запасного штыком. Штык прошел насквозь. В этот день сломали два приклада. Если так будет дальше, мы рискуем сделаться безоружными.
      Прибыли на ст. Пенза. На этой станции, по слухам, особенно буйно ведут себя запасные. Сначала все было спокойно, но скоро один запасной подошел к часовому и стал его бранить - его проучили. Затем другой не отдал чести подпоручику Писаренко и, несмотря на замечание, держал руки в карманах и продолжал курить. Писаренко приказал часовому прогнать его, часовой толкнул запасного в затылок, тот ударил его по лицу (это был петербуржец Степанов). Подбежали несколько артиллеристов, и запасный от них убежал в вокзал. За ним вошел и Писаренко. Там было 200-300 запасных, которые начали роптать, а один из них обругал Писаренко, тот выстрелил в него, и остальные присмирели.
      ...Порядок дня вполне установился: встаем в разное время, пьем чай до 10 ч.; в 12 ч. завтрак из 2 блюд, продолжается он часа 3; в 6 ч. обед из 5 блюд, тянется тоже часа три. Завтрак и обед проходят весьма оживленно. Меллер умеет поддерживать разговор, это, положим, ему не так трудно при его памяти: нельзя назвать фамилии, чтобы он не дополнил: "...а это тот, который..." При этом он помнит в человеке лишь дурное или смешное. Поговоришь с ним, поверишь Гоголю, что "русский человек или дурак, или подлец".
      Заговорили о Ренненкампфе - "Ну, этот знает, что где найти, и сразу отправится в казначейство". Сколько он знает скандальных историй, например из китайской войны, где нынешние герои Стессель и Линевич крали друг у друга. Вечером приехали в Челябинск. Починка вагона заставила нас простоять ночь. Писаренко и Карташев, прослышав, что здесь есть бани с банщицами, отправились туда. По последующим их рассказам можно судить, что банщицы, которых они нашли, такие же, каких можно найти в любой стране и городе.
      Нижние чины позаводили себе нагайки. Сначала для наказания применялись приклады, но Меллер нашел эту меру чересчур суровой и, по предложению Марченко, стали наказывать шомполами, однако шомпола отбивали руки, и люди завели себе нагайки.
      Около 7 ч. приехали на ст. Омск. Барон поручил мне сходить к депо - гнездо бунтовщиков как-никак, - узнать, как там дела. Иду. Кто-то догоняет: "Ваше благородие, и я с вами". Это Петухов, унтер пулеметной роты. Подходим к депо и натыкаемся на Марченко и Заботкина. "Что у вас?" - "Приказал стрелять в бунтовщиков. Солдатам повторять не пришлось. Кто-то из рабочих выпустил из паровоза пар. Тут закричали: "Сейчас взорвет". Но кто-то из солдат бросился на паровоз и закрыл пар. Все-таки пару набралось много, действовать было трудно. Вытаскивали рабочих из-под локомотивов, даже из топок. Сопротивлявшихся прикалывали. Тут подоспели казаки. Из-за этого может произойти несчастье: у них шинели темные - могут принять за рабочих. Зато действуют молодцами - везде обыщут, кто не выходит, изрежут кинжалами. Я отправился дальше, к Писаренко. Его солдаты тоже ходили в завод - арестовывать. Он окружил завод и начал постепенно сжимать круг. Скоро раздались выстрелы, и рабочие толпою повалили к выходу. Он встретил их залпом. Бросились обратно. Некоторые пытались спасаться через окна. Ловить их было некогда и их, как бегущих, подстреливали.
      За обедом докладывают, что кто-то на ходу вскочил в поезд. Иду в тот вагон и нахожу поляка. Пришлось переводить. (Занятно - в Петербурге стал забывать язык. Чарторыйские говорят, что это обычное дело.) Допрос вел Заботкин. Оказывается, поляк рабочий из Иланской, ездил в Канск с товарищами; в Канске пошел купить шапку и отстал от своих. Думал проехать зайцем, но его где-то высадили. Подробностей о поездке в Канск не назвал. Заботкин говорит мне по-французски: "Прикажите его выбросить, да так, чтобы он не встал" - и уходит. Я иду за ним, догоняю в столовой и прошу повторить распоряжение по-русски, чтобы не было сомнений. Он повторяет, прибавляя: "Да поручите это дело умному". Ворочаюсь в вагон передать людям его распоряжение, у вагона стоит Писаренко. Говорю ему об этом приказании, а он отвечает: "Я только что там был. Приказал попытать немного: может, кого выдаст". Иду в вагон и застаю, что петербуржцы окружили арестованного и пытают его толчками в бок, я приказываю прекратить это. Передал распоряжение Заботкина.
      Скалон с самого начала пути изобрел себе дело: на станциях он отправляется к газетным киоскам и арестовывает сатирические журналы.
      Ночью прибыли на ст. Мысовая; днем пришел местный житель из поселенцев, отбывший каторгу за убийство, и стал называть пропагандистов. Выясняется, что в Мысовой был "смешанный комитет", учрежденный доктором Родионовым и субсидируемый евреем Гольдманом. Арестованного в Зиме Копейкина полковник Сыропятов просил расстрелять, считая его крайне важным преступником. Барон согласился.
      Возник вопрос, что делать с арестованными. Барон решил: "Ну что нам с ними возиться? Сдать их к черту жандармам". Разговор происходил за обедом, и, услыхав это решение Меллера, штабс-капитан Марцинкевич просит разрешения барона доложить ему об одном арестованном. Рекомендует его завзятым революционером, чуть ли не устроившим всю российскую революцию.
      - Ну, что ж? Так расстреляем его! - говорит спокойно Меллер, попыхивая сигарой и отхлебывая "Марго". Все молчат. Марцинкевич докладывает еще о двух.
      - Ну трех расстреляем, - так же невозмутимо говорит барон.
      Вмешивается Ковалинский и докладывает еще о двух революционерах.
      - И их расстрелять.
      Заботкин докладывает об арестованном вчера переодевшемся солдатом и ставит вопрос так: "Ведь возможно, что благодаря таким переодевающимся и возникла в известных партиях мысль о возможности присоединения армии к революционному движению". Меллер и этого решает расстрелять.
      Мы вернулись в поезд и здесь узнали некоторые подробности расстрела: руководил подполковник Заботкин, командовали кн. Гагарин и Писаренко. Приговоренных отвели несколько от станции. Здесь им объявили, что они приговорены к расстрелянию. Они не просили пощады. Только один - чиновник Бялый - крикнул: "Повторяю - я невинен; моя кровь падет на голову ваших детей".
      Между тем выбрали место, более других освещенное станционным фонарем. Поставили одного приговоренного, скомандовали; вместо залпа получилось несколько одиночных выстрелов. Я не стану описывать всей картины, как мне ее передавали. Было упущено из виду, что при морозе смазка густеет и часто происходят осечки; расстрел производился при свете фонаря, и поэтому пули попадали не туда, куда следовало, и вместо казни получилось истязание.
      Заботкин волновался, шумел, рассказывал, как ему с казаками пришлось на войне расстреливать, что там порядка и умения было гораздо больше, винил офицеров, винил людей и еще более затягивал эту и без того длинную и тяжелую процедуру.
      Казнь продолжалась около 1/4 часа, при ней присутствовали служащие.
      Ночью задержан потомственный дворянин Курнатовский. Из расследования о нем видно, что он политический ссыльный.
      Меллер отдал распоряжение расстрелять 7 человек из арестованных. "Только, пожалуйста" не жгите даром патронов - стреляйте в затылок и больше 3 патронов на человека не тратьте". Перед отъездом пришли доложить, что казнь окончена, рассказали подробности. Там дело шло лучше - голова после одного выстрела давала трещину, стреляли троих сразу; все казненные падали на месте; перед казнью уверяли, что они ни в чем не виноваты, и умоляли доложить генералу и судить их. Меллер все это слушал с обыкновенною спокойною улыбкой.
      Часов в 8 утра шифрую депеши у Меллера в вагоне; сам он еще не вставал. Входит Алексеев: "Генерал еще спит? У меня к нему дело". И помолчав: "Я ему революционерку припас - хорошенькая". Мы начинаем смеяться: "Да куда ему: он же стар, что он с нею делать будет, отдайте кому-нибудь из нас".
      ...Меня остановил Греков: "Я тоже из Варшавы, и мы, вероятно, встречались" - и стал расспрашивать о нашей поездке. Его тоже, по-видимому, более всего интересовал вопрос о казнях и их законности. Он спрашивал, правда ли, что Меллер расстреливает без суда. Я ответил, что государь дал ему это право, что у нас действительно формального суда нет, но с нами едет представитель главного военного суда полковник Энгельке, который рассматривает дела...
      Утром Тарановский позвал меня шифровать телеграмму государю. Барон просит разрешения вернуться в Россию, представить свой отряд государю в Царском Селе, ибо Сибирь успокоена.
      Вот и Царскосельский дворец. Собрались мы все в Малом зале. Барон немного запоздал. Поздоровался с министром двора и гр. Бенкендорфом. Дамы обратились к Бенкендорфу с просьбою представить им барона. "Мы все время следили за вашею поездкою. Очень рада с вами, барон, познакомиться", - встретила очень любезно его княгиня Голицына и стала расспрашивать о поездке. Видимо, здесь барон "персона грата". Очень внимательно к нему отнеслись и другие дамы. Вышел великий князь. Он поздоровался с бароном, дамами и стал на правом фланге павловцев.
      В дверях появились два араба, и барон отошел от великого князя и стал на нашем левом фланге, левее его стали дамы. Еще несколько минут; арабы вытянулись, повернули головы, и мы все стали смирно. В дверях показались: государь, государыня и великая княжна Мария Павловна. Он в сюртуке л.-гв. Павловского полка с милой улыбкой и приветливым лицом; государыня и великая княжна в черных платьях по случаю траура. Сделав несколько шагов, государь и государыня остановились и сделали общий поклон. Государь, поздоровавшись с дамами, остановился возле Меллера. "Вы, генерал, когда вернулись?" - "6 февраля утром, Ваше Императорское Величество". - "Далеко доехали?" - "До Читы". - "Ах да, помню, вы мне телеграфировали о сдаче ее". - "Точно так, ваше величество, они сдались, как только я и Ренненкампф подъехали к ним, хотя имели много оружия". - "Ха-ха... испугались, канальи..." - нервно рассмеялся государь. "Так точно". - "Ну, мы еще много будем с вами беседовать, а теперь пойдемте обедать". За государем все двинулись толпою. За столом государь очень много разговаривал с бароном, видимо интересуясь его поездкой. Государыня разговаривала мало, а великая княжна допрашивала Марченко, как пороли в Сибири, и очень удивилась, когда узнала, что тут же, на платформе. "Как, при всех?" Затем разговор перешел на завтрашний смотр. Государыня предложила, не обращаясь ни к кому, несколько вопросов, доказывавших, что ей известны некоторые подробности нашей поездки. Говорит государыня по-русски правильно, но запинаясь и краснея, - видимо, ей все же трудно. Поэтому мы начали, как бы отвечая на предложенные вопросы, рассказывать связно, не ожидая новых вопросов. Государыне, по-видимому, это понравилось. Она заметно успокоилась и время от времени подбадривала нас незначительными репликами. Государыня долго оставалась у нашей группы - более 1/2 приема - и отошла, когда к нам направился государь. Государь разговаривал с нами немного - он заметно уже устал; подойдя, спросил Марченко, долго ли ехали и много ли было больных и чем; узнав, что один, и тот лишь ушиб ногу, заметил: "Ну ведь это и дома мог бы сделать". Затем спросил Карташева, как перенесли лошади переезд; получив ответ, что устали, так как всю дорогу не ложились, заметил: "Ну так ведь они не ложатся в вагоне, ведь их силою не заставите лечь - ни за что не лягут". Затем спросил у Бауэра, как чувствуют себя люди.
      (ЗАПИСИ В ДНЕВНИКЕ НИКОЛАЯ II.
      8 ФЕВРАЛЯ. СРЕДА. ПРОСТОЯЛ ЧУДНЫЙ СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ. ПОСЛЕ ДОКЛАДА ПРИНЯЛ 50 ПРЕДСТАВЛЯЮЩИХСЯ. В ТОМ ЧИСЛЕ ДЕПУТАЦИЮ ВЫБОРГСКОГО ПОЛКА, ОТПРАВЛЯЮЩУЮСЯ В БЕРЛИН. ГУЛЯЛ ДОЛГО И УБИЛ ДВЕ ВОРОНЫ. ПИЛИ ЧАЙ ПРИ ДНЕВНОМ СВЕТЕ. ПРИНЯЛ ДУРНОВО. ОБЕДАЛИ ОФИЦЕРЫ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПАВЛОВСКОГО ПОЛКА И МЕЛЛЕР-ЗАКОМЕЛЬСКИЙ СО СВОИМ ОТРЯДОМ^ ВЕРНУВШИМСЯ ИЗ ЭКСПЕДИЦИИ ПО СИБИРСКОЙ Ж. Д.
      9 ФЕВРАЛЯ. ЧЕТВЕРГ. В 10 1/2 ОТПРАВИЛИСЬ ВДВОЕМ В МАНЕЖ НА СМОТР Л.-ГВ. ПАВЛОВСКОГО ПОЛКА. ЗАТЕМ В ГУСАРСКОМ МАНЕЖЕ ПРЕДСТАВИЛСЯ ЭКСПЕДИЦИОННЫЙ ОТРЯД БАРОНА МЕЛЛЕР-ЗАКОМЕЛЬСКОГО. ВЕРНУЛИСЬ ДОМОЙ В 11 1/2 ЧАС. ПРИНИМАЛ ДО ЧАСА С ЧЕТВЕРТЬЮ. ЗАВТРАКАЛИ ГЕОРГИЙ И ТОТЛЕБЕН (ДЕЖ.). БЫЛ ЛАНГОФ С ДОКЛАДОМ. ГУЛЯЛ, УБИЛ ДВЕ ВОРОНЫ. ЧИТАЛ МНОГО. ПОКАТАЛИСЬ И ЗАВЕЗЛИ МАРИ И ДМИТРИЯ ВО ДВОРЕЦ. ПРИНЯЛ ВЕЧЕРОМ ТРЕПОВА.) 24
      День начинался ночью еще, в пять часов, когда зимняя бесснежная темень была особенно тревожной, непроглядной, затаенной. Дзержинский часто менял явки: польская и русская "черные сотни" орудовали вовсю, наравне с полицией врывались в дома, бахали из наганов по спящим, пьяно громили квартиру, плескали керосином и бросали спичку. Через час приезжали городовые, чтобы составить акт о неосторожном обращении с огнем; трупы увозили сразу же на кладбище, без медицинского осмотра и вскрытия.
      Когда Дзержинскому предложили комнату в доме присяжного поверенного Трожаньского, он отказался, хотя адрес был вполне надежен, рядом с казармами (там не искали, не хотели ссориться с армией).
      - У Трожаньского четверо детей, - объяснил Дзержинский. - Нельзя подставлять его. Мы себе никогда не простим, если "черная сотня" перебьет из-за меня его семью. Единственно, к кому я мог бы пойти из юристов - это Мечислав Козловский, но его, увы, нет.
      Поэтому ночевал Дзержинский в маленьких "меблирашках", выбирал такие, что стояли во дворе, с двумя выходами: Варшаву он знал отменно, уходил от слежки ловко, за что получил у филеров кличку "Бес".
      Приходил он к себе поздно, вставал рано, без будильника, будто кто толкал острым локтем в бок, словно во время первой ссылки, на барже, когда еще продолжался этап. Спать тогда приходилось в трюме, "пирожком" - один к одному: если кто решит повернуться, так сразу все остальные тоже должны поворачиваться, иначе не шевельнешься.
      Дзержинский, поднявшись, растирался жесткой щеткой, чтобы кожа сделалась красной, потом обливался холодной водой, вытирал тело сухим, грубой ткани, полотенцем докрасна и садился работать - до семи можно прочитать письма рабочих в газету, поправить стиль, самую только малость, никак не ломая дух писавшего, не навязывая ему своих формулировок, а тем более оборотов речи; ответить тем, кто обращался за советом в "Червоный Штандар", подобрать наиболее интересную выжимку для Главного правления партии, чтобы с первой же почтой отправить Розе, которая рвалась в Варшаву, несмотря на угрозу ареста и военно-полевого суда. Иногда, увлекшись письмами - а их приходило множество сотен, - Дзержинский начинал переписывать за авторов, потом ловил себя на этом, аккуратно стирал карандашную правку, признавался себе: "Страсть как хочется засесть за работу - писать и писать, сейчас надо писать каждый день, чтобы осталась героическая хроника революции".
      Он подумал было разослать такую директиву в комитеты, но потом понял, что делать этого нельзя - готовые улики для полиции; в царский манифест, дарующий свободу, он, как и все здравомыслящие марксисты, не верил, не желал быть "токующим тетеревом", который подставляется под выстрел.
      Впрочем, все воззвания, листовки, брошюры, трамвайные билеты, письма и записки, не носившие характера сугубо конспиративного - с кличками товарищей и адресами, - он переправлял в Краков, в партийный архив: будучи человеком убежденным, Дзержинский не сомневался в конечной победе революции, и думал он, что глумлением над памятью погибших во имя революции будет з а б ы в ч и в о с т ь. Надо все знать и всех помнить, только тогда идея будет передаваться через поколения; вне объективной, чуть даже - в силу своей отстраненности холодноватой истории идея исчезает, растворяется в бытовщине и домыслах или же превращается в скучную, извне заданную схему, подобно тем, какие изобретены министерством просвещения для гимназий: Спартак - кровожадный гладиатор; Робеспьер - больной человек, одержимый жаждой крови; Пугачев - беглый каторжник; Чаадаев - безумец; Чернышевский - польский агент; о Желябове, Вере Засулич, Плеханове вообще молчали, будто и не было их на свете. Тем не менее даже длительное и умелое замалчивание правды оборачивается бумерангом против тех, кто тщится переписать историю, вычеркнуть имена, факты, события, даты истину, одним словом.
      Стук в дверь оторвал от работы. Дзержинский глянул на часы: было еще только шесть. "Странно, - подумал он, - кто бы это?"
      Он подошел к двери, прильнул к глазку, сделанному тем же самым Вацлавом, который три года назад оборудовал безопасность Уншлихту. Не поверил себе: на площадке стояли сияющий Юзеф "Красный" с Якубом Ганецким и Иосифом Уншлихтом в арестантской еще одежде, небритые, только в ы ш л и. Дзержинский распахнул дверь, обнял друзей, прижал к себе, ощутил ц и т а д е л ь н ы й запах, недавно только оставивший его самого, затащил в комнату, снял башлыки, осмотрел похудевшие, заросшие бородой лица Иосифа и Якуба.
      - Ну, здравствуйте, родные! Сейчас будем пить чай. С малиновым вареньем!
      Чай с вареньем пить не пришлось: в дверь снова постучали. Дзержинский, возившийся с керосинкой за занавеской, в маленьком закутке, крикнул:
      - Якуб, открой!
      Ганецкий открыл дверь. В квартиру вошел Андрей Егорович Турчанинов, опустил воротник пальто, снял дымчатые очки в большой роговой оправе и спросил:
      - Могу я переговорить с Феликсом Эдмундовичем?
      Дзержинский, услыхав скрипучий, медленный голос Турчанинова, даже ложку уронил на столик, рассыпал чай, вышел из закутка, побледнев от волнения.
      - Прежде чем мы начнем... - он помолчал, подыскивая слово, - наше объяснение, поручик, ответьте мне на один лишь вопрос: бегство мальчика, Анджея Штопаньского, вы организовали?
      - У меня была санкция на побег с последующим расстрелянием только одного человека - на вас, Феликс Эдмундович. Побег Штопаньского я не готовил. По-моему, это не провокация. Видимо, мальчику искренне помогали люди из ППС, а кто им воспользовался из н а ш и х, не знаю.
      - Кто поручил вам убрать меня?
      - Глазов.
      - Смысл?
      - Боится вас.
      - С моими друзьями вас надо знакомить? - спросил Дзержинский.
      - Господа Уншлихт, Ганецкий и Ротштадт?
      Все переглянулись, ничего не ответили - за них сказал Дзержинский:
      - Раздевайтесь.
      Повесив аккуратно пальто с чуть блестящими боками - долго, видимо, носил, - Турчанинов, огладив лысеющую голову, продолжил:
      - Партийные клички угодно ли?
      Ганецкий сказал:
      - Это интересно. Пожалуйста.
      - Господин Уншлихт, Иосиф Станиславович, тысяча восемьсот семьдесят девятого года рождения, из интеллигентов, окончил техническое училище в Варшаве, член партии с 1900 года. Клички "Техник" и "Юровский". Господин Ганецкий-Фюрстенберг, Якуб Станиславович, рожден в Варшаве, в том же году, отчислился из университета в связи с переходом на профессиональную революционную работу. Получил, тем не менее, высшее образование в Берлине, Гайдельберге и Цюрихе. Член партии с 1901 года. Два года отбыл в десятом павильоне Цитадели. Клички "Чеслав", "Куба", "Хенрик". О господине Ротштадте знаю меньше. Кличка - "Красный".
      - Вот так, - сказал Дзержинский и оглядел друзей потемневшими глазами. Так вот. Про Цадера вы тогда серьезно?
      - Вполне, - ответил Турчанинов. - Он - наша "подметка".
      Расселись, замолчали, рассматривали друг друга, напряженно наблюдая за тем, как Дзержинский не спеша доставал из шкафчика стаканы, блюдца и ложечки для варенья.
      - Тебе помочь? - спросил Уншлихт.
      - Возьми пару блюдцев, а то я разгрохаю, - ответил Дзержинский.
      Турчанинов аккуратно кашлянул:
      - Я могу выйти в коридор, Феликс Эдмундович, если вам надо переговорить с друзьями.
      - Я бы сказал вам, коли нужда возникла. Не надо.
      Первый стакан "липтоновского", со странным зеленоватым отливом чая выпили в молчании. Когда Дзержинский разлил по второму, Турчанинов, отказавшись от сахару, посмаковал варенье, даже глаза зажмурил:
      - Альдона Эдмундовна прислала?
      - Да, - ответил Дзержинский, вспомнив сразу же, что к баночке с малиновым вареньем была приложена записка сестры, шутливая, добрая. - Моя корреспонденция через вас проходит?
      - Легальная - да.
      - Кто еще освещает нас в охранке?
      - Глазов так построил схему работы, что у меня в руках лишь люди из ППС и "анархо-коммунисты" - от них я черпаю данные про вас. Те, кто занимается ППС или эсерами, работают с агентурой, введенной в вашу партию, - меньше возможностей для утечки информации.
      - Какова причина, толкнувшая вас прийти ко мне?
      - Я отвечу вам, Феликс Эдмундович. После манифеста государя, после амнистии, я понял - все кончено. Теперь не спастись, теперь начнется отрицание всего и вся, кровь и ужас. Единственной силой, с моей точки зрения - нет, нет, не жандарма, а патриота России, - кто может удержать страну от гибели, от развала, словом, от исчезновения с карты мира, являетесь вы, социал-демократы, ибо у вас есть программа будущего. Другое дело, я с этим будущим не согласен, но ведь, в конечном-то счете, давайте жить по Тургеневу: "Россия может обойтись без любого из нас, но никто из нас не может жить без России". Преподавания в школе вы меня не лишите, думаю? Артиллерист - я могу учить детей математике. Словом, сейчас я пришел к вам с предложением: во-первых, я постараюсь выяснить имена всех "подметок", работающих среди вас, а во-вторых, сегодня вам надо поменять явки, сегодня же, - повторил Турчанинов, практически - все. Не потому, что мы их знаем, мы - сейчас - бессильны предпринять что-либо серьезное, но оттого, что Глазов прислал шифровочку Егору Саввичу Храмову, нашему "Михаилу Архангелу"... Вас сегодня "народ" будет убивать, верные царевы слуги; в-третьих...
      - Погодите, - перебил его Дзержинский, - а где штаб "Архангела"? Откуда они должны идти к нам?
      - Штаб у них на Тамке, а где именно - не знаю.
      - Узнать нельзя?
      - Можно, однако это поставит меня под удар: в полиции не любят, когда кто-то лезет в чужую епархию.
      - В чьей епархии "архангелы"?
      - Они у подполковника Крахмальникова, а тот подчинен непосредственно Глазову; здешнее начальство к нему не рискует подлезать.
      - "Подлезать"? - удивился Дзержинский. - Это как?
      - На жандармском жаргоне "подлезать" - означает переманивать чужого агента более высокою платою и стараться узнать первым ту информацию, которую собирает коллега.
      - Смешно. - Дзержинский вздохнул. - Охрана устоев построена по системе воровского притона.
      - Советовал бы вам, Феликс Эдмундович, - медленно сказал Турчанинов, достав из кармана несколько листков бумаги, - обратить внимание на этот документ. Мне его по прочтении верните, он - секретный. Это мы перехватили, горяченькое это.
      "Сов. секретно.
      Копия документа, добытого агентурным путем.
      СРЕДИ ПРОГРЕССИВНОЙ ЧАСТИ РУССКОГО ОБЩЕСТВА В ЦАРСТВЕ ПОЛЬСКОМ СУЩЕСТВУЕТ ПОТРЕБНОСТЬ СПЛОТИТЬСЯ НА ПОЧВЕ СОЧУВСТВИЯ И СОДЕЙСТВИЯ ПОЛЬСКОМУ ОСВОБОДИТЕЛЬНОМУ ДВИЖЕНИЮ.
      В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ УЖЕ ВПОЛНЕ ЯСНО НАЧИНАЕТ СКАЗЫВАТЬСЯ РАЗЛИЧИЕ ВО ВЗГЛЯДАХ И СТРЕМЛЕНИЯХ МЕЖДУ БУРЖУАЗНОЮ ЧАСТЬЮ ОБЩЕСТВА И ТРУДЯЩИМИСЯ КЛАССАМИ. В ТО ВРЕМЯ КАК ПЕРВАЯ, ДАЖЕ В ЛИЦЕ ЛУЧШИХ СВОИХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ, ОБНАРУЖИВАЕТ СКЛОННОСТЬ ВСТУПИТЬ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ В ПЕРЕГОВОРЫ НА ПОЧВЕ ОБЕЩАНИИ БУМАЖНОЙ КОНСТИТУЦИИ 17-ГО ОКТЯБРЯ И ПОД УСЛОВИЕМ ИХ ВЫПОЛНЕНИЯ ГОТОВА ДАЖЕ СОТРУДНИЧАТЬ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ В ЕГО РАБОТАХ ПО "УМИРОТВОРЕНИЮ" СТРАНЫ, ДО БОРЬБЫ С "КРАЙНИМИ ПАРТИЯМИ" ВКЛЮЧИТЕЛЬНО, ТРУДЯЩИЕСЯ КЛАССЫ РАБОЧИЕ И КРЕСТЬЯНЕ - ОТЧЕТЛИВО СОЗНАВАЯ, ЧТО ТОЛЬКО ПЕРЕХОД РЕАЛЬНОЙ СИЛЫ В РУКИ НАРОДА МОЖЕТ ОБЕСПЕЧИТЬ ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ КОНСТИТУЦИЮ, РЕШИЛИ ВЕСТИ БОРЬБУ ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ И НЕОБХОДИМЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ ЭТОЙ ПОБЕДЫ ПРИЗНАЮТ СОЗЫВ УЧРЕДИТЕЛЬНОГО СОБРАНИЯ, КОТОРОЕ ОДНО КОМПЕТЕНТНО РЕШИТЬ ВОПРОС О ГОСУДАРСТВЕННОМ УСТРОЙСТВЕ ОБНОВЛЕННОЙ РОССИИ.
      НЕСОМНЕННО, ЧТО ТАМ, ГДЕ ВОЗНИКАЮТ ПОДОБНЫЕ РАЗНОГЛАСИЯ, ПРОГРЕССИВНЫЙ СОЮЗ МОЖЕТ СТОЯТЬ ТОЛЬКО НА СТОРОНЕ ТРУДЯЩИХСЯ.
      НАМ, ЖИВУЩИМ В СТРАНЕ, ГДЕ ВОПРОСЫ НАЦИОНАЛЬНОГО САМООПРЕДЕЛЕНИЯ СИЛОЮ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ ВЫДВИГАЮТСЯ НА ПЕРЕДНИЙ ПЛАН, НЕОБХОДИМО С ПОЛНОЙ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ ВЫЯСНИТЬ СВОЕ ОТНОШЕНИЕ К НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОПРОСУ ВООБЩЕ И К ВОПРОСУ ОБ АВТОНОМИИ ПОЛЬШИ В ОСОБЕННОСТИ.
      СОЮЗ ПРИЗНАЕТ ПРИНЦИП НАЦИОНАЛЬНОГО САМООПРЕДЕЛЕНИЯ И ВЫСКАЗЫВАЕТСЯ ПРОТИВ КАКИХ БЫ ТО НИ БЫЛО НАЦИОНАЛЬНЫХ И ВЕРОИСПОВЕДНЫХ ОГРАНИЧЕНИИ.
      ИСХОДЯ ИЗ ТОГО НРАВСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОГО ПРИНЦИПА, ЧТО НИКАКОЕ НАСИЛИЕ ОДНОЙ НАЦИОНАЛЬНОСТИ НАД ДРУГОЙ НИЧЕМ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОПРАВДАНО; ЧТО НАСТОЯЩИЕ ОТНОШЕНИЯ ОФИЦИАЛЬНОЙ РОССИИ К ПОЛЬШЕ ОСНОВАНЫ ИМЕННО НА ТАКОМ НАСИЛИИ: КОНСТАТИРУЯ ДАЛЕЕ ТОТ ФАКТ, ЧТО ПОЛЬСКИЙ НАРОД В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ, ПОМИМО ОБЩЕЙ С РУССКИМ НАРОДОМ БОРЬБЫ ЗА ПОЛИТИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ, ВЕДЕТ ОДНОВРЕМЕННО БОРЬБУ ЗА ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ СВОИХ ПРАВ И ПРЕДЪЯВЛЯЕТ ТРЕБОВАНИЕ ШИРОКОЙ КУЛЬТУРНОЙ, ПОЛИТИЧЕСКОЙ И ПРАВОВОЙ АВТОНОМИИ, - СОЮЗ ПРИЗНАЕТ ЭТО ТРЕБОВАНИЕ БЕЗУСЛОВНО СПРАВЕДЛИВЫМ.
      ПО ПОРУЧЕНИЮ - Н. РОЗАНОВ, С. ПОНЦОВ".
      - Интересно, - откликнулся Дзержинский и передал документ товарищам. Видимо, инженерия?
      - Да. И ученые. Вполне состоятельные люди, хороших семей, и - за вас. Это панику в охране вызвало, это - вне понимания: русские баре стали на защиту польских рабочих.
      - Ученый не барин. Инженер - тоже.
      - А полицейский?
      - Полицейский есть полицейский. Это - однозначно.
      - Значит, спасения не ждать?
      - Если вы пришли с д е л о м - будем думать... Как "архангелы" относятся к "прогрессистам"?
      - Намечено бить.
      - А национал-демократы? Наши черносотенцы?
      - Те выжидают.
      - Вам неизвестны отношения между руководителями эндеков и "архангелами"?
      - Конкуренты. - Турчанинов усмехнулся. - Враждуют. За влияние сражаются. Ваша национал-демократия, конечно, поумней. Наши мясники - слепые фанатики.
      - Кто бы мог узнать нам их адреса? - спросил Дзержинский, возвращая Турчанинову документ.
      - Не знаю, - ответил тот. - Это - ваша забота.
      - Узнаем, - сказал Дзержинский, посмотрев вопросительно на Ганецкого; тот чуть кивнул головой. Турчанинов заметил это.
      - Да, разумно, - согласился он, - ваши боевые дружины смогут проследить "архангелов", когда они пойдут на сбор. В-третьих, после того, как я передам вам имена "подметок", вы поможете мне исчезнуть, бежать за границу, и станете там отвечать за мою безопасность.
      - Андрей Егорович, если вам действительно дорога Россия, то путь вы избрали не самый легкий. Однако уходить за границу сейчас, когда ситуация так сложна, когда против нас выстраивается объединенный фронт, - никак негоже. Вы будете очень нужны России на своем посту. А место в самой хорошей гимназии после революции - я вам гарантирую.
      - Я даю обещание только в том случае, ежели могу его выполнить. Я не могу обещать вам, Феликс Эдмундович, продолжать работу в морге.
      - Вы отказываете окончательно?
      - Окончательно я не отказываю.
      - Вы будете думать наедине с собою самим или решите проконсультироваться с кем-либо?
      - Феликс Эдмундович, я не гетера: если я пришел к вам, то не оттого ведь, что адреса товарищей эсеров или ППС мне неизвестны. Я пришел к вам потому, что более не к кому идти. Сейчас - во всяком случае. Я должен подумать единственно, что я могу повторить. Запомните, пожалуйста, мой телефон: 19-75. Как вы понимаете, девицы на телефонной станции обо всякого рода подозрительных разговорах сообщают нам. Когда вы смените квартиру, позвоните мне и скажите, что вы от Яна Яновича, привезли лекарство для моего отца, хотите передать немедленно; назовете адрес, я подойду. Жду вашего звонка через неделю.
      Поднявшись, Турчанинов поклонился всем, в дверях уже задержался:
      - Во время первомайской демонстрации, Феликс Эдмундович, среди шедших в первом ряду, рядом с вами, был глазовский агент. Кличка - "Прыщик". Однако агент этот о вашем выступлении четвертого мая, когда войска уже были бессильны, не знал. Или - не сообщил, не успел; так могло быть тоже.
      Дзержинский легко вспомнил: Первого мая рядом с ним был Людвиг, Софья Тшедецка, покойный Генрих, Юзеф Красный и Вацлав, отвечающий в партии за безопасность явок...
      Когда Турчанинов ушел, Дзержинский сказал:
      - Иосиф, спать не придется, хотя - вижу, как ты устал. Срочно подыскивай запасные квартиры - это за тобою. Юзеф, установи - через комитеты - наблюдения за каждым шагом Турчанинова. Якуб налаживает контакт с боевиками: мы ударим по Тамке первыми. Надо встретиться с людьми из "Русского прогрессивного союза" пригласим их к шельмованию "черных сотен": это важно с точки зрения национальной политики. Вообще с ними завяжем связи: уж если русский интеллигент, он до последней капли крови интеллигент, и стойкости ему не занимать.
      - Я встречусь, - сказал Ганецкий.
      - Успеешь?
      - Да.
      - Хорошо. А я беру на себя склад с оружием - надо раздать всем участникам налета наганы и бомбы; видимо, предстоит серьезный бой, причем провести его надо молниеносно, пока не подоспеет полиция.
      В четыре часа в редакции легальной газеты, где Дзержинский порою бывал, ему передали записку: "Ф. Э.! Звонил из отеля Бристоль (Краковское предместье, 42-44) некий г. Николаев Кирилл Прок. Ожидает вашего ответа".
      Дзержинский прикинул - до сбора боевиков оставалось три часа. Турчанинов сказал правду: разведка боевиков заметила на Тамке особое оживление: дворники, лотошники, купеческие сынки, обыватели, кто с достатком, тянулись к дому Ильинкова, счетовода мукомольной фабрики Егора Храмова. Показываться в тех местах, где собирались черносотенцы, нельзя, ненароком потащишь хвост амнистия амнистией, а смотрят в оба; провалишь тогда и боевиков, которые законспирированы прекрасно, ни одного ареста еще не было, да и вся операция окажется под угрозой. На эту операцию Дзержинский возлагал серьезные надежды: во-первых, ликвидировать банду погромщиков, терроризирующих город, а во-вторых, делом доказать левым в ППС, которые все более и более отходили от практики Пилсудского и Плохацкого, что социал-демократы умеют не только агитировать за революцию, но - при необходимости - стать на ее защиту, и не шальным выстрелом в полицейского чина, а организованным вооруженным выступлением.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70, 71, 72, 73, 74, 75, 76, 77, 78, 79, 80, 81, 82, 83, 84, 85, 86, 87, 88, 89, 90, 91, 92, 93, 94, 95, 96, 97, 98, 99, 100, 101