Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наши будни

ModernLib.Net / Отечественная проза / Григоренко Петр / Наши будни - Чтение (стр. 4)
Автор: Григоренко Петр
Жанр: Отечественная проза

 

 


Она лишь слегка приглушена. Естественно, что сейчас, когда в стране развертывается по всему фронту интенсивная работа по восстановлению сталинской идеологии и соответствующих ей порядков, восстанавливаются и прежние методы КГБ. Ясно, что Донбасс, где влияние сталинских элементов осталось особенно сильным, должен занять и, вероятно, уже занял ведущее положение в деле возрождения сталинских методов. Вероятно, что центр верит, что в Донецке сумеют превратить в террористов кого угодно. И физически для этого лучше всего подходит Микола Руденко. Через огромный провал, сделанный у него на спине фашистской разрывной пулей, легко достигнуть внутренних органов. А это довольно убедительный "аргумент" для "доказательства" любой вины.
      Я, вместе с моей женой Зинаидой Григоренко, адвокатом Софьей Каллистратовой, академиком Андреем Сахаровым, его женой Еленой Боннэр, доктором физико-математических наук Валентином Турчиным и Александром Корчаком и с писателями Львом Копелевым и Лидией Чуковской, подписал два заявления в прокуратуру, в одном из которых мы просим учесть состояние здоровья Александра Гинзбурга, а в другом - Миколы Руденко и освободить их из заключения до суда под наше личное поручительство или под залог, разумную сумму которого должны определить органы прокуратуры. Не только гуманизм, но и буква закона обязывает удовлетворить нашу просьбу. Но она не будет удовлетворена*. По той простой причине, что при этом никакого дела не получится. Чтобы отработать "террористов", всех надо держать в заключении. И в первую очередь наиболее физически уязвимого М. Руденко.
      * Так и получилось. На ходатайство об изменении меры пресечения А. Гинзбургу ответа не последовало. В ответ на аналогичную просьбу о М. Руденко ответили, что "изменить меру пресечения не представляется возможным". Мотивы не указаны (прим. ред.).
      Каков же дальнейший план?
      Создатели плана понимают, что М. Руденко и О. Тихий не те люди, из которых можно быстренько сварганить "террористов". И пока из них будут выдавливать показания, надо чем-то занять двух других арестованных. Ну, с Юрием Орловым ясно. Начать разработку обвинения в "измене родине". А что делать с Александром Гинзбургом?
      В сентябре 1976 г. двое подростков в Тарусе убили старуху Елизавету Сергееву и похитили иконы. Во время следствия какие-то типы опросили огромное число тарусских мальчишек - не покупал ли у них иконы Александр Гинзбург. Ни один из этих ребят не сообщил таких данных. Возможно, что такие же вопросы задавались и обвиненным на следствии, но самого А. Гинзбурга к следователю не вызывали. В ноябре 1976 г. это дело закончено. Один из убийц осужден на 5 лет, второй умер на следствии (при каких обстоятельствах - неизвестно). Таким образом, дело это закончено.
      Но вот появляется "очевидец" - А. Петров - и заявляет, что Гинзбург занимается незаконной скупкой за "бесценок" икон. "В Тарусе мне рассказали такую историю, - пишет он. - Подростки в городе знают, что "борода", как они зовут Гинзбурга, платит за иконы, по слухам, до двадцати рублей за штуку. Им самим он, правда, платит по 2-3 рубля, но обещал давать больше, если они достанут "лики святых", причем, старые, оставшиеся еще от позапрошлого века. Они ответили: достать-то можно, только самые лучшие у старухи Елизаветы Сергеевой, а она сама не дает. Решили украсть".
      Такое мог сочинить только дуболомный лоб КГБиста. Во-первых, в Тарусе А. Петров не был не только в сентябре, но и вообще в 1976 году, а в 1975 ом его пребывания были столь редки и кратковременны, что он просто физически не мог поговорить ни с какими подростками. Во-вторых, совет добывать только "старые", оставшиеся от позапрошлого века "лики святых" мог дать разве что идиот. Ни один тарусский школьник, да и сам Петров не отличит икону XVIII века от творения богомаза начала XX века. "Старая" для тарусского мальчишки это та, что потемнела от времени и неочищена. Но авторов письма это не волнует. Для них важнее втиснуть: "решили украсть" иконы у старухи Елизаветы Сергеевой. Кто решил? В чем выразилось это решение? Какое имеет к нему отношение Гинзбург? Ответа не ищите. Да он и не нужен тем, кто водил рукой А. Петрова. Для них важно, чтоб был свидетель того, что вопрос об иконах убитой старухи обсуждался подростками с Гинзбургом.
      Думаю, что, пользуясь "свидетельством Петрова", следственные органы попробуют пристегнуть Гинзбурга к делу об убийстве Елизаветы Сергеевой. Поживем - увидим. Но если я прав, то об освобождении Гинзбурга до суда не может быть и речи. Освободишь - значит, никакого "иконного дела" не получится. А оно нужно, очень нужно. Если "доказать", что Гинзбург занимался "незаконной скупкой икон", облегчается и доказательство его "увлечения" валютными операциями.
      Дальше все просто.
      Юрий Орлов - изменник Родине. Это следствие, безусловно, "докажет". Ведь не может же ошибаться "Правда", заявившая, что такие, как Орлов, отщепенцы вступали "в своей борьбе с советским строем на путь прямого сотрудничества с зарубежными антисоветскими центрами".
      Александр Гинзбург - "скупщик краденого" (икон), а может, и "соучастник" ("подстрекатель") убийства Елизаветы Сергеевой и к тому же валютчик. Газеты обо все этом уже написали, а советские газеты ведь "не врут" и даже "не ошибаются". Они пишут только "истинную правду".
      Что ж, два отдельных дела?
      Э, нет, так у нас не бывает!
      Мы забыли, что в Донецке раскрыта "террористическая группа". И один из этой группы - М. Руденко - безусловно, связан с А. Гинзбургом. Ведь недаром же ему подкинули...(фу ты, какая "клевета") - у него "нашли" при обыске 39 долларов (американских, конечно, тех самых, что из подвалов манхеттенских банков). Почему 39? Что за некруглая цифра? Ведь вот сумели же "найти" у Гинзбурга ровно сотню долларов и ровно тысячу марок ФРГ, которые каким-то образом, видимо, тоже оказались в Манхеттенских банках.
      Почему же у Миколы так некругло? Ну, нашли бы 30 или, скажем, 40. Нет, 30 никак нельзя! Это в переводе на советские меньше 25 рублей. А для того чтобы "потянуло" на "валютную операцию" надо не меньше 25 рублей. Вот 39 долларов - это и кругло (30 рублей), и на "валютную операцию" тянет с пятирублевым перекрытием. Так что сомневаться не надо - "найдено" сколько надо и у кого надо.
      Значит, Гинзбург и Руденко занимались валютными операциями. И не просто занимались - каждый сам по себе, а совместно. Они были знакомы. Встречались друг с другом и, значит, делали дела вместе. Для этого они и маскировались под членов групп содействия выполнению Хельсинкских соглашений. Следовательно, их дела надо свести в общее дело. Но Руденко по "террору" связан с Тихим. Выходит, надо сводить все три дела.
      Три человека (а может, к тому времени и больше) - это же группа. А где же руководитель? А, Юрий Орлов! Забыли?
      Нет, он не забыт. Его все это время "уличали" в связях с иностранными, т.е. западными антисоветскими, центрами. Вот он и придаст законченную форму "террористическому, тесно связанному с уголовными элементами - убийцами, валютчиками, лицами, занимающимися кражей и скупкой культурных ценностей (икон древнего письма и еще Бог знает чего), антисоветскому "центру", работавшему по заданию и под руководством западных антисоветских центров, на деньги Манхеттенских банков. Звучит!! Да это будет дело, которое положит начало широкому походу против "клевещущих" и "сомневающихся", против "непатриотических элементов", раболепствующих перед Западом"*.
      * Предсказания мои не сбылись, "комплектовать" "террористическую" группу не стали. М. Руденко и О. Тихого судили отдельно. Ю. Орлова, А. Гинзбурга и позднее арестованного А. Щаранского держат до сих пор без суда. А для них угроза группового процесса не снята. Аресты в Литве, Грузии, Армении и дополнительно на Украине указывали на то, что КГБ, маневрируя в связи с волной протестов на Западе, не отказался от идеи создания условий для более массовых репрессий (прим. автора, ноябрь 1977г.).
      6. Подготовка процесса и после столь "тщательного расследования" дело ответственное и хлопотное. Людям, не искушенным в юридических тонкостях, все представляется просто. Они думают, что если хорошо проведенное следствие раскрыло обстоятельства и выявило виновных, то составу суда до начала процесса надо лишь изучить следственные дела и подготовиться к исследованию дела в суде. Это глубокое заблуждение.
      В политических процессах для суда самое важное - это наметить и провести в жизнь такой план судебного следствия, чтобы истинная суть дела, т.е. то, что является действительной причиной судебного преследования обвиняемых, ни разу за время судебного заседания не всплыло на поверхность. Нужно добиться, чтобы никто не сбился с разработанного маршрута и не помешал "толочь воду в ступе" путем повторения без конца в различных вариациях формулировок Уголовного кодекса, чтобы не прорвалось живое слово, срывающее фальсификаторский покров и обнажающее ту простую истину, что судят людей, ничем не погрешивших перед законом.
      Очевидно, что для такой "работы" нужны совершенно бессловесные судья и прокурор. Вот их-то в первую очередь и надо подобрать при подготовке к процессу. Мало этого - надо подобрать закулисного руководителя процесса. Он не совсем закулисный, конечно. Наоборот, он сидит перед "сценой" в зрительном (то бишь - судебном) зале. Но он должен занимать такое место, с которого удобно подавать "руководящие" сигналы и при этом быть настолько опытным, чтобы делать это, не привлекая к себе внимания публики. Хотя... что ж, публика! Она тоже должна быть своя, верная, лучше всего набранная из работников КГБ. Но если часть не оттуда, то проверенные, надежные люди. Правда, кое-кого из "чужих" придется пропустить. Ведь как отказать, например, жене или матери пройти на "открытый" процесс. Приходится пропускать, хотя они и очень вредные. Они, например, имеют отвратительную привычку рассказывать обо всем, что они слышали и видели на суде. А нежелательным элементам, которые спят и думают о том, как бы разузнать, что происходило на "открытом" процессе, только это и нужно. И они, расспросив родственников, стремятся как можно шире распространить их рассказ, то есть совершают акт "распространения клеветнических измышлений, позорящих советское правосудие".
      Значит, надо, во-первых, чтобы нежелательных элементов (родственников) было в зале как можно меньше. Для этого следует судебный зал подобрать поменьше. Тогда можно сказать и родственникам: "Что ж, одних родственников пускать? Надо же и другим послушать!" И пустит в зал, как, например, в процессе Андрея Твердохлебова, его мать, но не пропустить отчима. Во-вторых, надо так организовать дело, чтобы допущенные родственники поменьше услышали и запомнили. Для этого всем им вручить повестки как свидетелям и вызвать для допроса последними. А когда они окажутся в зале, внимательно следить, чтобы кто-нибудь не произвел магнитофонную запись или не сделал письменных заметок. Таких из зала немедленно удалять, а записанное отбирать и уничтожать.
      И, наконец, очень важно территориально правильно выбрать помещение суда. Если в Москве, то где-нибудь на окраине или в глухом тупике, где из-за захламленности территории пройти трудно, а вблизи никакого укрытия от холода и непогоды, а пойти перекусить некуда, но зато милиции удобно, не привлекая внимания посторонней публики, гонять проклятых диссидентов с места на место, а при случае и руку приложить и кого надо отправить на 15-суточные осуждения, добиваясь всем этим, чтоб диссиденты разошлись и не могли ничего узнать о процессе непосредственно на месте. Потом родственники расскажут, конечно, но сколько важного забудут, если не расскажут сразу по горячим следам.
      Но куда бы в Москве ни переносился суд, какое бы глухое место для него ни избиралось, Москва для политических процессов место самое неудобное. Во-первых, здесь много диссидентов, которые придут к зданию, где идет суд, как бы труден ни был туда доступ. Во-вторых, в Москве иностранные корреспонденты, присутствие которых мешает "нормальной" деятельности милиции. В-третьих, к месту суда едут городским транспортом, и перехватить их по пути трудно. То ли дело при поездке из Москвы в другой город. Можно перехватить на станции железной дороги, в аэропорту, на автовокзале. Поэтому политические процессы из Москвы лучше всего выносить. Так будет поступлено и с процессом Орлова - Гинзбурга - Руденко - Тихого (а может, "и других"). Где будут процесс - ясно. Руденко уже доставлен к Тихому. Не везти же "валютчика" Руденко, который по своей "террористической" деятельности связан с О. Тихим. Значит, повезут Гинзбурга к Руденко и Тихому*. Ну, а когда "выяснится", что всей этой "бандой" руководил академик Орлов, то и его повезут к ним. Не везти же трех (или даже больше) к одному. Ну, а процесс назначат в каком-нибудь шахтерском поселке, где заметен каждый новый человек.
      * Фактически этого не произошло. Скорее всего потому, что помешал мощный международный протест. КГБ пришлось перестраиваться на ходу (прим. автора - ноябрь 1977 г.).
      Особое место в подготовке процесса занимает назначение приговоров. Люди думают, что это делается во время самого процесса, когда судьи удаляются в совещательную комнату для вынесения приговора. Это наивное представление. Может, где-то так и делается. Может, и у нас так поступают в уголовных процессах (не во всех), но в политических такая неорганизованность недопустима. Партия в лице ее иерархии такого допустить не может. Судья, входя в зал судебного заседания, уже твердо знает, чего потребует прокурор для каждого из подсудимых и какие приговоры будут вынесены судом. В этом именно преимущество советского образа правления. Никакой самодеятельности. Все проверено, согласовано, приговора научно обоснованы.
      Мне не удалось рассмотреть ту часть плана, где изложены приговоры, но я хорошо видел, что там есть один или два смертных приговора. Да и как же без этого обойдешься, если имеешь дело с "террористами", "валютчиками", "платными агентами" западных антисоветских шпионских центров.
      7. И вот суд. Все как будто подготовлено и решено. Осталась вроде бы пустая формальность. Ан нет! Инкриминированные подсудимым статьи Уголовного кодекса к делу пришиты весьма непрочно. А именно на их основе надо вынести "справедливый приговор" - достойно наказать за не угодные властям вполне законные убеждения и действия. В данном процессе власти должны расправиться за разоблачение грубого нарушения Хельсинкских соглашений и за помощь политическим заключенным СССР и их семьям. Но об этом в открытых заседаниях суд и обвинитель говорить не будут. Их задачи - соблюсти видимость доказанности несовершавшихся преступлений - подготовка "террористических актов", "валютные операции", "антисоветская пропаганда", "связь с зарубежными антисоветскими центрами". У суда очень трудная работа - не дать развалиться зданию фальсификации, построенному следствием. Мало того, требуется так провести судебное следствие, чтобы лишить "диссидентов" возможности проследить за ходом суда, записать его и тем самым получить материал для рассказа правды о суде, что, как известно, квалифицируется в советском праве как "распространение клеветнических измышлений на советское правосудие".
      У руководителя процесса - того, который из зала наблюдает за прокурором и судьей, следит, чтобы они не отступили от заранее составленного сценария, есть и еще одна задача: обезопасить процесс со стороны народных заседателей и адвоката и укрепить в ходе суда волю судьи и прокурора. Хотя и маловероятно, чтобы адвокат или хотя бы один из народных заседателей не согласился с судьей и прокурором. Они ведь, как и все советские люди, воспитаны в духе беспрекословного повиновения указаниям партии, а судья и прокурор являются выразителями этих указаний. Кроме того, адвокаты и народные заседатели в такие процессы назначаются только из числа имеющих специальные допуска КГБ. И все же приходится опасаться. Слишком белыми нитками шито обвинение, поэтому адвокат из чувства профессионального долга, а кто-нибудь из заседателей под воздействием совести может начать "выпарывание" белых ниток. Чтобы этого не произошло, проводятся закрытые судебные заседания, на которых КГБ представляет на обозрение составу суда, прокурору и адвокату "надзорное дело".
      Это досье на подсудимых. В нем собрано все добытое о них наблюдением, подслушиванием, перлюстрацией корреспонденции, через доносы и другими путями. Это их действительное дело, а не вымышленный "терроризм", "валютные операции" и прочая чепуха, о которой твердят на процессе. Здесь их истинные взгляды, их общественные заботы, их боль, суждения о внутренней и внешней политике страны, о руководящих деятелях партии и государства и т. п. И вот это все - специально подобранное, тенденциозно освещаемое - преподносится ошарашенным слушателям. В заключение с обычным для нашей страны лицемерием говорится: "Ну что же, в обвинительном заключении, может, и не все доказано. Но вы видите, что это за люди, каковы их убеждения, как они судят о нашей советской действительности. Это не наши люди. Из этого надо и исходить, а не гнаться за юридическими "тонкостями". Очевидно, что это достаточно убедительно для рядового советского человека и тем более - для чиновника. Он, если и не поверит обвинению в "терроризме", "валютных операциях" и пр., то и возражать не станет. Побоится. И успокоение своей совести найдет: "Я ему ничем не помогу. Ведь КГБ действительно о нем все знает". Что это "все" преступлением не является, об этом обыватель не вспомнит. Намеченный по плану приговор будет вынесен*.
      * Процесс Руденко - Тихого является ярчайшей иллюстрацией к изложенному по 6-му и 7-му пунктам плана (прим. автора - ноябрь 1977 г.)
      8. Основная масса людей думает, что судом все и закончилось. Ан, нет! В таких процессах, как этот, предстоит большая послесудебная работа. Надо, во-первых, получше самортизировать возмущение общественности. Тут большую роль сыграют смертные приговоры. Людям свойственно бросаться на защиту прежде всего жизни себе подобных. Это человеческое свойство и используется в послесудебной работе. Планируется дать волне протеста против казни дойти до апогея (кассационная инстанция утверждает приговор), а затем применить помилование.
      По этому поводу интервью в советской прессе и несколько заявлений ТАСС на заграницу - с рефреном: гуманизм советского государства и звериное лицо империализма, агенты которого обезврежены советской разведкой.
      Таков план операции. Как он будет осуществлен, зависит не только от планирующих. Прежде всего скажут свое слово обвиняемые и их друзья на воле. За ними слово мировой общественности и наконец - весь возмущенный мир демократии вместе с их правительствами не может спокойно наблюдать, как поднимает снова голову одна из самых отвратительных разновидностей фашизма - сталинизм.
      5. Кто же такие эти диссиденты
      Оппозиционное движение в СССР, участники которого получили известность на Западе как "диссиденты", не представляет из себя чего-то единого.
      Широкой общественности на Западе наиболее известны участники правозащитного движения. Это, по-видимому, объясняется тем, что оно выражает и отстаивает наиболее общие человеческие стремления: право мыслить, обмениваться своими мыслями с друзьями, получать и распространять любую информацию. Это естественное право настолько живуче, что его не смогли убить даже сталинские чистки. Даже полумертвый лагерник О. Мандельштам писал свои стихи. Даже умирающий Белинков думал и заботился о том, как сохранить и донести до людей свои записки.
      Анна Ахматова, Борис Пастернак, Корней Чуковский, Самуил Маршак, Константин Паустовский, Лидия Чуковская, Василий Гроссман и другие, которых я, к сожалению, не знаю, в одиночку, под угрозой ареста и жестокой расправы сохраняли и поддерживали благородное право человека на мысль. Опубликование на Западе "Доктора Живаго" ознаменовало прорыв мысли из одиночества. Процесс Синявского и Даниэля был как бы сигналом ко всей мыслящей общественности нашей страны отстаивать право на мысль, не страшась жертв. И этот сигнал был услышан.
      Как развивалось правозащитное движение дальше, я попробую рассказать, глядя на него со "своей колокольни", т.е. на примере собственного участия в нем.
      Но прежде несколько слов о других движениях.
      Раньше всех приняли массовый характер два движения:
      - движение верующих против незаконных жестоких утеснений религии и
      - движение депортированных в годы сталинского лихолетья малых народов за возвращение на свою историческую родину.
      Оба эти движения развивались по форме одинаково - путем проведения петиционных кампаний. В своих письмах в ЦК КПСС, Верховный Совет СССР и в Совет Министров люди выражали свою полную "преданность родной Ленинской партии и советскому правительству". И слезно просили... прекратить произвол. "Родная Ленинская партия" молчала или, отделавшись обманными обещаниями, предпринимала репрессии против организаторов петиционных кампаний.
      К моменту начала более широкого правозащитного движения петиционные методы борьбы за свои права и у верующих, и у репрессированных малых народов дошли до своего предела. Количество подписей, которое доходило до сотен тысяч, начинает сокращаться. В массах нарастало разочарование, а среди передовой части верующих и "националистов" появилось стремление к поискам новых путей. Начались контакты с отдельными представителями правозащитного движения. Явно назревала тенденция к объединению оппозиционных движений в одном потоке. Именно в это время, т.е. на грани перехода к новому этапу борьбы, предпринял и я попытку отстоять свои права.
      Ровно 13 лет прошло с тех пор, как я впервые сел в тюрьму за подпольное распространение листовок, разъясняющих суть ленинского учения о государстве и партии, и за попытку создания подпольного "Союза борьбы за возрождение ленинизма". Не правда ли, странное "преступление"? В стране, руководители которой без устали твердят о своей приверженности принципам ленинизма, кто-то пытается защищать эти принципы путем подпольной борьбы, а не в открытой дискуссии.
      Предысторией этой моей деятельности является мое выступление на партийной конференции Ленинского района г. Москвы 7 сентября 1961 года. Мне удалось путем прямого обращения к делегатам конференции получить слово и высказаться по вопросам начинавшегося в то время насаждаться культа Хрущева. Выступление, принятое конференцией весьма благоприятно, встретило безоговорочное осуждение со стороны руководства конференции, особенно представителя ЦК КПСС Б.Н. Пономарева. И вот я увидел воочию, как партийный аппарат, организовав "выкручивание рук" делегатам, за 4 часа добился того, что конференция, одобрявшая до этого мое выступление, радикально изменила свое мнение и осудила его. Характерно, что при этом никто ничего не доказывал. Наклеили на мое выступление ярлык "политически незрелое" и на этом основании осудили.
      Затем началась аппаратная расправа со мной, в ходе которой я понял, что член партии, даже не рядовой, совершенно бессилен перед аппаратом. У него нет никаких прав, его некому защитить, и ему не на кого опереться. Оказалось, что "ленинские принципы" - это слова, ничего не значащие для партийных чиновников. Устав партии - документ, не ограждающий прав члена партии. Отсюда и родилась идея разъяснить сие коммунистам. Если этого не сделать, аппарат превратит в культ Хрущева или кого угодно другого, и все пойдет по проторенному сталинскому пути. Разъяснить. Но как? Нет ни одного печатного органа в стране, который бы опубликовал то, что не угодно аппарату. Отсюда и родилась идея подполья. Прошлый опыт большевистской партии тоже толкал на этот путь. Но на первой же распространенной листовке провалилась эта затея (остальные 8, заготовленные для печатания и распространения, изъяты при обыске) и еще не оформившийся "Союз".
      Меня после месяца следствия направили на психиатрическую экспертизу. К другим членам несостоявшегося "Союза" применили "гуманные" наказания (без лишения свободы) - кого из армии уволили, кого, наоборот, в армию забрали, исключив из институтов. Большинство заставили "раскаяться". Меня тоже уговаривали, избрав основным аргументом: "Ну что Вы один сделаете?"
      Когда я вошел в экспертное отделение (для политических) Института судебной психиатрии им. Сербского, ко мне бросились все находившиеся там 11 человек, и все в один голос выкрикнули - статья?
      - 70-я, - удивленно ответил я.
      Раздался хохот. Стоявший почти вплотную ко мне высокий молодой брюнет - парень с очень умными, добрыми глазами - спросил:
      - И Вам тоже говорили: "Ну что Вы один сделаете?"
      Я еще больше удивился и растерянно сказал:
      - Да...
      Раздался еще больший хохот, и я пришел в еще большее замешательство. Брюнет, видимо, поняв причину моего замешательства, сказал:
      - Да Вы не думайте плохого. Здесь все такие, как Вы. Поэтому мы и смеемся. Видим, что нашего полку все прибывает. А сумасшедших здесь нет. Не бойтесь.
      Это был Юра Гримм - машинист строительного крана, который вдвоем с товарищем изготовил, размножил и распространил антихрущевские листовки. Мы с ним крепко подружились, и эта дружба сохраняется до сегодняшнего дня; теперь мы уже дружим семьями. И я думаю, что не все родные дети так заботятся о своих родителях, как Юра и его жена Соня о нас с женой. Юра был самым большим моим приобретением периода пребывания в Институте Сербского. Тогда я посоветовал ему, как вести себя, чтоб не попасть в спецпсихбольницу. Он совет мой выполнил ("раскаялся" в содеянном), был признан вменяемым и получил три года лагеря строгого режима. Специальная психиатрическая больница искалечила бы ему всю жизнь.
      Уже во время экспертизы я понял ошибочность своего поведения. Уходить в подполье для борьбы против беззакония и произвола - непростительная ошибка. В подполье идут для низвержения существующего строя, вместе с его законами, а идти в подполье, чтобы добиваться своих законных (конституционных) прав, - это давать возможность властям изображать тебя уголовником, чуть ли не бандитом, и душить втайне от народа, перетаскивая тебя без шума из подпола, куда ты сам забрался, в КГБистские застенки. Нет, надо, как у Евтушенко, когда он был еще поэтом:
      Не сгибаясь, у всех на виду,
      Безоружный иду за оружием,
      Без друзей за друзьями иду.
      Я твердо решил, что больше не повторю своей ошибки. Когда я освобожусь, в подпол не полезу. Наоборот, буду выступать против нарушений законов, только гласно и, возможно, громче, а конституционными правами стану пользоваться явочным порядком, не испрашивая ни у кого разрешения на это. Только так можно найти своих единомышленников. А в подполье лишь с крысами можно встретиться. И в капкан влететь вместе с ними или кошке в зубы попасть.
      Очевидно, что с такими мыслями я не погрешил бы против истины, если бы заявил на экспертизе, что искренне раскаиваюсь в содеянном и больше так поступать не буду. Но я считал недостойным человека раскаиваться под ножом гильотины. Я не раскаялся и нераскаянный угодил в специальную психиатрическую больницу в Ленинград. И не жалею, что так случилось. Там я встретил Владимира Буковского. Правда, поговорить тогда нам не удалось. Это произошло после того, как весной 1965 года мы оба освободились из спецпсихбольницы, - сначала он, потом и я. На первой же нашей встрече я задал ему вопрос: какой характер действий он предпочитает? Открытую борьбу или хорошо законспирированное подполье?
      - Только открытую! - воскликнул он твердо и решительно.
      - Чего нам прятаться. На нашей стороне закон. Да и потом, открытые выступления люди увидят и услышат: честные и смелые придут к нам. А каким методом вы будете подбирать для подполья? При нашей развращенности нравов, уверен, с первых же шагов натолкнетесь на провокатора.
      С Володей сложилась, как и с Юрой, тоже крепкая дружба, распространившаяся впоследствии и на семьи. Мы все время делали одно дело, хотя вместе были так страшно мало,- то он находился в заключении, то я в спецпсихбольнице, то снова он в заключении и, наконец, за рубежом. Володя был вторым моим большим приобретением от первого периода моей психиатрической обработки. В психкамере Лефортовской тюрьмы я познакомился еще с одним диссидентом - Алексеем Добровольским. Единственное благородное его дело - это то, что он свел меня с Александром Гинзбургом, Юрием Галансковым, Верой Лашковой. Закончил же он предательством друзей.
      В.Буковский познакомил меня со старым коммунистом (член партии с 1920 г.) Сергеем Петровичем Писаревым, с которым мы стали друзьями, - не только со мной, но с моей семьей. Человек это очень интересный. В его характере сочетаются такие черты, как верность дружбе, беззаветная преданность партии, честность и правдивость, беспредельное мужество, настойчивость и детская наивность.
      Для его характеристики.
      Он восемь раз исключался из партии, каждый раз по одному и тому же обвинению (в разных формулировках) - за недоверие к руководящим партийным органам. Фактически за защиту репрессированных товарищей по партии. Как правило, ему удавалось добиться реабилитации друзей и своего восстановления в партии (7 раз из 8-ми). В сталинские времена был дважды арестован. Оба раза тоже за защиту репрессированных друзей. После первого ареста был подвергнут жесточайшим пыткам. Прошел через 43 допроса, из них 38 с пытками, во время которых были разорваны связки позвоночника, что и по сегодняшний день доставляет ему большие мучения. Все выдержал и добился своего освобождения. Освободившись, сразу же стал добиваться привлечения к уголовной ответственности своего следователя и продолжал ранее начатую борьбу за освобождение руководителя большевиков Чечено-Ингушетии Зязикова. Борьбу эту он вел 20 лет, но добился только посмертной реабилитации расстрелянного Зязикова. Что касается следователя, то Писарев получил сообщение, что тот исключен из партии и уволен из органов.
      Второй раз он был арестован после войны за письмо с выражением недоверия обвинениям, выдвинутым по нашумевшему тогда делу врачей. Его признали невменяемым и заключили в Ленинградскую спецпсихбольницу. Он настойчиво доказывал свою правоту и в конце концов добился освобождения. При этом вынес с собой записи огромного количества фактов злоупотреблений психиатрией - использования ее для политической расправы. Опираясь на эти материалы, написал убедительно обоснованное заявление в ЦК КПСС.
      Для проверки была создана комиссия под председательством работника ЦК КПСС Кузнецова Алексея Ильича, в составе двух крупнейших советских психиатров - тогдашнего директора Всесоюзного НИИ психиатрии профессора Федотова Дмитрия Дмитриевича и главврача Донской психиатрической больницы профессора Александровского Анатолия Борисовича.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8