Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дэвид Эш (№2) - Возвращение призраков

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Херберт Джеймс / Возвращение призраков - Чтение (стр. 16)
Автор: Херберт Джеймс
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Дэвид Эш

 

 


Эш прошел к лестнице, не привлекая внимания персонала из задней комнаты, и быстро поднялся наверх. Коридор пропитали несвежие запахи пива и кухонной стряпни, жара выдавила этот удушающий аромат самого времени из стен и ковровой дорожки. Запах вызывал тошноту, и Эш с облегчением зашел к себе в комнату, где оставалось открытым окно. Постель была заправлена, в комнате прибрано, а что лучше всего — на тумбочке стоял графин свежей воды.

Еще закрывая плечом дверь, Эш начал расстегивать рубашку и вытаскивать ее из брюк. Обмахиваясь краями рубашки, он направился к фляжке на столике у окна, взял ее и с тяжелым вздохом сел на край кровати, потом краем рубашки вытер пот с лица, груди и живота и, закрыв глаза, посидел так несколько мгновений, пытаясь вдыхать воздух, веющий из открытого окна. Но вскоре открыл глаза, поняв, как мало воздуха попадает в комнату с улицы — занавески висели совершенно без движения. Поднеся флягу к губам, Эш быстро глотнул водки и налил в стакан воды из графина на тумбочке. Вода была тепловатой, но хорошо заливала огонь алкоголя, в то же время утоляя жажду. Невидящим взглядом он уставился в окно, а в голове теснились мысли. Прошло несколько минут, прежде чем Эш снова потянулся к графину, чтобы наполнить стакан. Водка, потом вода. И снова: водка, потом вода. Стало получше, и мысли начали выстраиваться в какой-то порядок.

Симус Фелан не был дураком, каким мог показаться. Возможно, он эксцентричен, слишком экстравагантен, но в этом человеке скрыт острый ум, который не сразу видно. Обладает он психической энергией или нет — это другой вопрос, хотя ирландец несомненно восприимчив: он быстро ощутил царящее в Слите настроение. Также впечатляет его знание мертвого латинского языка, как и познания в истории — он легко восстанавливал исторический фон церковных записей, когда они вместе просматривали их. Из этих древних книг оставалось еще многое узнать, но через пару часов кропотливой работы, тщательно просеяв каждую строчку, которая могла относиться к их поискам, двое мужчин начали уставать.

Оставалось еще много работы, но в конце концов Фелан уговорил Эша вернуться в гостиницу и отдохнуть, пока сам он продолжит исследование, и Эш, все еще чувствовавший недосыпание после прошлой ночи, неохотно согласился. Кроме того ему хотелось навестить Эллен Преддл, посмотреть, как она оправилась после ночных волнений, а также забрать пленку из расставленных в коттедже камер. Требовалось также время, чтобы обдумать все то, что они с Феланом уже узнали. Если те церковные записи не были сделаны сумасшедшим. Слит имел тайную историю, столь же ужасающую, сколь и отталкивающую. Извинившись, Эш оставил ирландца продолжать работу в одиночестве.

«Эллен Преддл тоже могло не быть дома — хотя и вряд ли, — подумал он, — или — более вероятно — она могла просто не открыть дверь на его стук». Эш несколько минут колотил в дверь, потом постучал в окно, заглянул и позвал хозяйку. Внутри не слышалось ни звука, не было видно ни движения, и он решил зайти попозже вместе с Грейс, которая, может быть, убедит вдову снова впустить их. Тягостное чувство все возрастало, и Эш тихо поехал обратно в гостиницу.

Он потряс фляжкой у уха, чтобы оценить, сколько там еще осталось. Она была почти пуста. Эш сделал последний глоток и потянулся к сигаретам, которые бросил на кровать. Когда он закурил, послышался неуверенный стук в дверь.

— Дэвид?

Это был голос Грейс.

Эш встал и двинулся мимо кровати, а когда раздался повторный стук, распахнул дверь. Грейс еще не успела опустить руку. Хотя в затененном коридоре было мало света, Эш разглядел в ее светлых глазах волнение.

— Грейс? Ваш отец...

— С ним доктор Степли. — Она смотрела мимо него, в комнату, и Эш отошел в сторону, чтобы Грейс могла войти. — Я сразу отправилась сюда, — сказала она, проходя. — Вроде бы внизу никого нет.

Грейс встала у кровати и посмотрела на него, ее распущенные волосы обрамляли лицо, на лбу поблескивала легкая испарина.

— Мне нужно было увидеться с вами, Давид. Раньше у нас не было возможности поговорить.

Он вспомнил их поцелуй, открытую этим поцелуем ошеломительную свободу, проникновение в душу друг Другу. Эти образы, эти ощущения по-прежнему оставались в душе, но теперь были более неотложные дела.

— Я должен кое-что рассказать вам о Слите, Грейс. Ваш отец...

— С ним все в порядке, доктор Степли позаботится о нем. Сначала нужно поговорить о вас, Дэвид, как вы не понимаете?

— О Боже, я меньше всего...

— Вы не понимаете? Я все знаю о вас, знаю о вашем чувстве вины. Но вы не виноваты, разве это не ясно? Вы не причастны к смерти вашей сестры.

Эш был ошеломлен. Черт возьми, о чем она говорит?

— Я проникла в ваше сознание, Дэвид. Я узнала ваши мысли, я пережила ваши воспоминания. Я была рядом с вами, когда погибла Джульетта.

Он повернулся к ней спиной, будто бы чтобы закрыть дверь. Требовалось время подумать.

— Вы не могли о ней знать...

— Но я знаю. На несколько минут, может быть, даже секунд, мы стали частью Друг друга, и наши мысли слились. И между нами существует эта связь, психическая связь. Мы оба чувствовали, что когда-нибудь встретимся.

Она шагнула к нему, но он, словно защищаясь, поднес к губам сигарету.

— Чего вы боитесь? — В ее голосе слышалась мольба. — Я знаю, что ваша сестра умерла не по вашей вине, хотя вы и корите себя. Не это ли мучило вас все это время — чувство вины за то, что ваша сестра утонула? И с тех пор призрак Джульетты являлся вам во сне. Вот почему вы так старались доказать, что призраков не бывает. Если их нет, если после смерти никакие духи не блуждают в этом мире, то и Джульетты нет, она не может преследовать вас и искать мести, она существует только в вашем воображении. Не так ли вы думали?

Эш не нашел, что сказать, и Грейс продолжала:

— Потом в месте под названием Эдбрук кое-что произошло, и вам пришлось признать существование призраков. Два брата и их младшая сестра Кристина — они открыли вам неоспоримую правду. Как и собирались, потому что были заодно с Джульеттой. Они принадлежали злу, Дэвид, — это были злые духи, сговорившиеся с вашей сестрой, чтобы заставить вас страдать не только от сознания вины за смерть Джульетты, но еще и за упорное отрицание всего сверхъестественного, за вашу работу, за вашу книгу, ваши попытки отговорить остальных от веры в мир духов. Боже мой, вы были так уязвимы!

Эмоции захлестывали Грейс, но она сдерживала себя.

— Вы сами понимаете, как смешно это звучит?

Она вдруг опомнилась.

— Тогда скажите, что это не так, попытайтесь отрицать это. Вы не можете притворяться со мной, Дэвид, теперь я слишком хорошо вас знаю.

В ее улыбке не было насмешки... как у Кристины... и как у Джульетты... Своей улыбкой Грейс хотела сказать, что все в порядке, что она открыла ему его собственные секреты, потому что заботится о нем... Ее глаза смягчились, и снова она попыталась дотронуться до него.

Но он сам взял ее за руку.

— Грейс...

— Вы не поняли, что я чувствую к вам, Дэвид?

Момент был потерян. Все, что Эш хотел сказать ей, все то ужасное, что узнал о Слите и семействе Локвудов, куда-то пропало, на мгновение стерлось, когда Грейс открыла ему правду, которую его заблокированное сознание всегда отрицало. Их физическая близость помогла Грейс проникнуть в его подсознание, где не могло быть лжи, а присутствовало только свидетельство неумолимой реальности. Грейс проникла туда, куда не смог проникнуть даже злобный дух Джульетты, и там обнаружила воспоминания о том далеком дне на берегу реки, когда исчезла сестра, в смерти которой он обвинял себя.

Эш привлек Грейс к себе, и она прижалась к нему.

— Ты нужен мне, — проговорила она тихо, и все посторонние мысли унесло из его головы, потому что давно уже никто не говорил ему такие слова. Он обнял ее, их лица сблизились, и его губы стали искать ее губы. Поцелуй принес ему легкость, эйфорический заряд, снявший усталость и все тревоги. В этот момент он думал только о Грейс.

Закончив поцелуй, она легонько отстранилась, но легкость осталась в нем.

— Сигарета... — сказала Грейс.

Эш смутился, только теперь заметив, что сигарета все еще дымится у него в пальцах. Он быстро загасил ее в пепельнице и снова обернулся к Грейс. Она уже стояла у кровати.

— Пожалуйста... — тихо проговорила молодая женщина.

Эш подошел к ней, и они вместе опустились на простыни. Грейс легла на спину, а он склонился над ней, и его губы были лишь в дюйме от ее губ.

Он хотел что-то сказать, но она приложила палец к его губам. «Не надо», — говорили ее глаза.

Ее рука погладила его щеку, и он снова прижался к ее губам, ощутив их мягкую, теплую влагу. Эш почувствовал, как ее рука скользнула по его шее и прижала крепче, чтобы крепче был поцелуй, и от этой близости пробудилась страсть. Их объятия стали плотнее, ее губы раскрылись, а их тела напряглись, отчаянно сжимая друг друга, языки соприкоснулись, и Эш ощутил содрогание в мышцах, словно от легкого шока. Он услышал приглушенный стон и потерялся в ней, прижав так, что ее голова вдавилась в матрац. Ее ноги раздвинулись, его нога скользнула между ними; ее бедра приподнялись, чтобы встретить его затвердевшую плоть.

На кратчайший миг внутренний голос предупредил Эша, что это глупо, что сейчас не время, что нужно кое-что сказать Грейс, но было поздно, потому что оба испытывали одинаковый голод, переживали одну страсть, и даже если бы он захотел остановиться, то не смог бы — ее страстная потребность в нем легко перевесила бы все его желания. Он позволил себе сдаться ей и отмел все прочие мысли, потерявшись в уже неконтролируемом желании. Их поцелуи стали менее неистовыми, но более утонченными; они погрузились в души друг друга, их физические тела больше не были барьером для чужого — нет, уже не чужого — сознания.

Ее руки блуждали у него по спине под расстегнутой рубашкой, пальцы скребли тело, и он застонал от наслаждения. Он приподнял ее голову, чтобы провести рукой по длинной, грациозной шее; пальцы скользнули под воротник блузки, гладя горячую кожу. Ощущение этой скрытой плоти, его первое робкое поглаживание ее тела оказалось более чувственным, чем он мог предполагать; это был начальный момент взаимного открытия. Его рука, чуть дрожа, двинулась вниз вдоль ее блузки, пальцы скрылись под тканью. Верхние три пуговицы расстегнулись, и он провел по плавному холмику груди; легко расстегнулась четвертая пуговица, за ней пятая.

Под блузкой у нее ничего не было, и его рука приблизилась к маленькому твердому бугорку в центре холмика. Эш ощутил, как по телу Грейс пробежала дрожь. Она тихо произнесла его имя, чуть вздохнув, когда пальцы коснулись соска, отчего тот отвердел и торчком высунулся из окружающей мягкости. Руки Грейс замерли, она целиком отдалась его ласкам, ее дыхание участилось, тело напряглось от наслаждения.

У нее захватило дыхание, когда его рука откинула укрывающую ткань, и губы переместились к гладкой груди, увлажняя соски, превращая их в источник непередаваемого наслаждения. Когда он взял сосок в рот и погладил его кончик своим языком, по ее телу пробежала дрожь. Грейс задохнулась, когда язык надавил, а потом мягкими, влажными ударами выманил сосок вперед. Ее руки больше не могли оставаться в покое, она сдавила ими его спину, массируя кожу, и провела вниз вдоль позвоночника, засунув под пояс брюк.

Эш приподнял ее голову, ища губы, и на этот раз их поцелуй был безумным, их рты слились, столкнувшись зубами, языки нащупывали друг друга, дыхание и слюна смешались, чувства кружились, руки непрестанно двигались — толкая, сжимая, хватая друг друга.

Вдруг он оторвался от нее, оставив внизу, и Грейс посмотрела ему в глаза, ее грудь вздымалась, словно девушка не могла отдышаться. Возможно, в комнате было темно, но они не замечали ничего вокруг. Ее кожа поблескивала, нежный взгляд с примесью еще не утоленной страсти был почти гипнотизирующим. Вдруг ослабев, он лег рядом с ней, его чувственное смятение какое-то время боролось с физической потребностью. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова дотянулся до ее блузки, нащупал грудь и обнажил, любуясь ею. Веки Грейс закрылись, а губы сложились в улыбку, которая показалась Эшу более эротичной, чем обнаженная грудь, которую он ласкал. Улыбка стала отчаянной, когда его рука скользнула по животу к складке бедер и надавила на тонкую ткань юбки напротив самого интимного места на теле. Грейс тихо вскрикнула, содрогнувшись от его прикосновения, и рукой схватила Эша за плечо, потянув его вниз, предлагая надавить еще сильнее. Пальцы Дэвида ощутили просочившуюся влагу.

Грейс снова выдохнула его имя, с мольбой, в которой не было необходимости, и он запустил руку под юбку, ощущая бархатную гладкость ее бедер; невидимые, они казались на ощупь восхитительно длинными. Рука двигалась намеренно медленно, скорее лаская, чем дразня, а Грейс тихим шепотом подгоняла его; она выгнулась, так что лопатки почти сошлись, и в свете, льющемся из окна, голые груди горделиво блестели, выделяясь на темном фоне розовыми, набухшими сосками.

Его пальцы нащупали резинку трусов и скользнули под нее. Эшу казалось немыслимым большее возбуждение, но когда его пальцы нащупали насыщенную, кремовую влажность между ее ног, он ощутил прилив такого восторга, словно пробудились все нервы в его теле. Теперь Грейс помогала ему; подняв юбку и запустив пальцы за резинку, она стянула трусы ниже бедер, открывая ему путь в себя; потом задрала колени и стянула шелковистую ткань совсем, — сначала с одной ноги, потом с другой. Грейс ждала, с закрытыми глазами и при открытым ртом; между зубов виднелся кончик языка.

Она жаждала ощутить Эша внутри себя, ей хотелось, чтобы его жилистое худое тело душило ее, хотела сжать его ноги своими бедрами, чтобы и он почувствовал ее, чтобы их тела соединились и между ними не было ничего, кроме их собственного жара. Возбужденная до такой степени, что это уже было почти мучительно, она ждала, когда любимый проникнет в нее.

Но Эш еще не был готов к этому.

Грейс ощутила его руки у себя на бедрах и раздвинула их шире; она застонала, когда его язык проложил чувственную дорожку по ее гладкой коже, и повернула голову набок, так что висок вдавился в волосы и простыню под ними.

Эш уловил ее запах — этот властный женский запах. Она была страшно нужна ему — нужна до внутренней боли — но он не мог устоять против этой танталовой муки, этой прелюдии, которая была так же почтительна, как и сладострастна. Он хотел доставить ей удовольствие, а не только получить его от нее.

Она содрогнулась от прикосновения его губ, и этот поцелуй был нежен, как только может быть нежен поцелуй. Когда его язык легонько ткнулся в нее, открыл вход, и влажность встретилась с влажностью, ее руки раскинулись и сжали простыни. Он прошел по наружным краям, щупая защищающие складки, щекоча нервные окончания, двигаясь выше к внутреннему соску, и, водя языком вокруг крохотного твердого вздутия, возбудил его, как раньше возбудил груди, заставив их ожить и выпрямиться.

И пока он любил ее таким очень интимным образом, его мысли начали растворяться и плавиться в ее мыслях, как накануне во время поцелуя. Это была короткая волна, как морской прилив, и его мысли тут же вернулись к ожиданию следующего чувственного порыва.

Грейс беспомощно лежала, пригвожденная силой, — нежной, но властной. Ее ноги раздвинулись еще шире, она глубоко вздохнула, и вдох засвистел в горле, а его язык вился по внутренним стенкам, которые сами пришли в непрерывное движение; ее руки отпустили простыни и схватились за его голову, пальцы скользнули по взлохмаченным волосам, притягивая, поощряя его. Грейс вскрикнула, этот звук не имел ничего общего с болью, но был полон наслаждения; и она знала, что больше не может терпеть, что соки внутри нее начинают течь слишком свободно, а ее движения становятся слишком неистовыми. Когда эта плотина экстаза прорвется, Эш понадобится ей весь, и Грейс хотела, чтобы его прорыв совпал с ее. Она потянула его, успокаивая собственные эмоции, и он понял... Эш приподнялся, быстро расстегнул ремень и сбросил одежду, а Грейс сдвинулась на постели так, что только ее лодыжки и ступни свешивались с края. Взглянув на нее, лежащую там, с совершенной грудью, не прикрытой измятой блузкой, с юбкой, поднятой над раздвинутыми бедрами, оттеняющей темный холмик волос между ног, Эш почувствовал, что у него захватило дыхание. Грейс смотрела на него с соблазнительной поволокой под прикрытыми веками и протягивала к нему руку.

Он подошел, опустился на постель и нежно проник в нее, — медленно, ласково, не чувствуя сопротивления, сознательно тратя время на то, чтобы не причинить никакой боли, входя в нее до тех пор, пока было возможно, пока его бедра плотно не прижались к ее бедрам. Грейс извивалась под ним и дышала в щеку, а он двигался вперед и назад, вперед и назад...

— Дэвид, о Дэвид...

Новое тяжелое исступление охватило его ум, его сознание устремилось в ее сознание, подражая физическому проникновению; но, в отличие от последнего, духовное проникновение не имело выхода и границ. Это было как и раньше, когда они прощупывали друг друга в кабинете ее отца, но гораздо сильнее, поскольку теперь Грейс отдалась ему и физически, и эмоционально: она с удовлетворением пустила его в свое сознание, потому что слишком потерялась в наслаждении любви. И он плыл в ее душе, в то время как тела доставляли обоюдное физическое наслаждение.

Перед Эшем мелькали образы, воспоминания, он переживал ее утонченное удовольствие от сближения с ним, всю сумятицу в ее сознании, — и двигался дальше, не задерживаясь, отдавая себе отчет в собственных чувственных ощущениях, но не отвлекаясь на них. Обширная серая, облачная область, которую он видел раньше, замаячила перед ним, теперь такая знакомая с клубящимся туманом запрета. Из-за этого газообразного барьера донесся тонкий детский голосок, и теперь он тоже был знакомым, потому что Эш уже слышал его. Это был голос Грейс — голос испуганный, взывающий об освобождении. И снова Эш ощутил сопротивление, что-то тянуло его назад, словно эфирные руки держали его сзади, но в этот раз он был сильнее и теперь Грейс отдалась ему. Теперь он прошел дальше.

В уголках ее глаз собралась влага, и слеза, потревоженная движением, скатилась по щеке ей в волосы. Грейс обезумела и еле могла дышать, потому что никогда — никогда — не знала такого мучительного блаженства. Из нее вырвался долгий, неровный стон, и все ее существо начало туго сжиматься. Каждая жилка, каждая мышца ее тела напряглась и словно втянулась внутрь; выделения внутри нее потекли, превратились в поток, и этот поток обрушился в ту точку в центре тела, в то место, которое теперь она делила с этим чудесным, необыкновенным мужчиной. Стон перешел в тонкий, протяжный эйфорический крик.

Напряжение в груди у Эша распространилось на все его тело, охватив мышцы, так что они сковали все члены и живот. Его бедра заработали еще сильнее, он погрузил руки в ее волосы; ее голова откинулась назад, и шея изогнулась в финальной предэкстазной судороге. Грейс рухнула, отпустила его, все ее мышцы вдруг ослабли, тут же она снова прижалась к нему, чуть приподняв его тело. Эш оставался с ней, приноравливаясь к ее движениям, их совершенному ритму, — падая и поднимаясь, падая и поднимаясь... Это единение начало приближаться к своему апогею, и вместе Эш и Грейс воспарили на новый уровень восторга, словно стремясь к ослепительно белому свету.

И часть Эша, удаленная от всего этого — хотя и слышала ее крики и ощущала свое и ее наслаждение — нырнула сквозь барьер, отделявший ее сознание от подсознания; Эш увидел — его душа увидела — воспоминание, которое Грейс так долго скрывала от самой себя.Икогда через их трепещущие тела пронесся финальный пароксизм полного упоения, Эш открыл тайну, понял причину ее самораздвоения...

32

Тень маленького ирландца, черная и длинная, протянулась через каменный пол церковного придела. Свет проходил сквозь витраж, расположенный высоко на стене, но солнце на мглистом небе опустилось ниже, и зеленые и голубые пятна на полу теперь уже не так играли. Фелан, нахмурившись и весь дрожа, бродил среди разбросанных бумаг.

«Значит, — гневно говорил он себе, — все началось с чудовища, похороненного в этом приделе, с первого Локвуда, правившего Слитом! С крестоносца, вызывавшего благоговение у глупцов и страх у тех, кто догадывался о его нечестивом пути». Издав неровный вздох, Фелан переключил внимание на суровое лицо каменного рыцаря; он задумался о черной душе, что жила когда-то в оболочке, лежащей ныне под своим каменным изображением. Нет, это не божий воитель; это наемник Сатаны. Несомненно, это был ученый проникший не только в темные искусства египтян, но также в оккультные теории халдеев и вавилонян, чтобы по возвращении с войны в далеких землях использовать приобретенные знания в своих владениях, полученных за заслуги в походах.

Фелан подобрал трость с серебряной рукоятью и торопливо перешел из крохотного придела в главный зал, затем осторожными шагами прошел в боковой неф. Его чувства были в смятении. Маленький ирландец остановился у пятого ряда скамей и повернулся к алтарю.

"Именем. Бога, — кричала его душа, -как такое возможно? Как можно было допустить такое?"

Но ответа не последовало. Фелан опустился на ближайшее сиденье и прислонил трость к спинке впереди.

Витраж на высоком окне за алтарем потускнел и сам алтарь казался холодным и мрачным, почти безжизненным в своей простоте. «Как это идет, — подумалось Фелану, — к храму, являющему собой не более чем пустую оболочку, которая глумится над славой Господа, а не прославляет Его».

Он сделал глубокий неровный вдох, а мысли не покидала история этого места, называемой Слит. Тени вокруг сгустились.

Запутанные письмена сэра Гарета Локвуда были полны навязчивых идей, в них содержались намеки на странные обряды и церемонии, предназначенные для растления, а не для возвышения души, ритуалы, выполнять, да и просто выносить которые могли только выродки. Этот лишенный стыда и совести рыцарь хвастался, как после неудачного Пятого крестового похода принес с собой египетские тайны, как поделился этим запретным знанием с другими подобными себе — или с теми, кого совратил, — и описывал опыты, одно ознакомление с которыми заставляло Фелана не раз в отвращении отбрасывать книгу. Он открывал ее снова, лишь когда успокаивались нервы и ослабевал гнев. Одно из основных таинств учрежденного Локвудом нечестивого ордена состояло в том, что путем выполнения определенных ритуалов живые могут вызывать духов и встречаться с мертвыми. В частности, один ритуал, унаследованный от египтян, заключался в присоединении к телу человека его отрубленной головы, — якобы ради его воскрешения. Фелану оставалось только гадать, сколько раз это проделывалось и сколько несчастных жертв было положено на алтарь этой дьявольской и богомерзкой процедуры. Еще в этих сумасшедших писаниях беспокоили намеки на то, что иногда подобные опыты удавались. Как мог этот человек так обманывать себя? Неужели он был настолько безумен, что верил в явно невозможное? Несомненно, у него было много последователей, и как же они могли засвидетельствовать это смехотворное чудо оживления? В своем дневнике Локвуд также утверждал, что общался с мертвецами и, в частности, с теми духами, что были особым образом выдрессированы им, прежде чем покинули этот мир, и по-прежнему оставались под его влиянием. Хуже того, для такого общения он считал идеальными «агентами» детей, поскольку их души не так вибрируют и их воля более податлива.

Фелан наклонился, поставил ноги на подушечку для коленопреклонении и оперся головой на руки, думая об убийствах, совершенных первым владетелем Слита. Невинным перерезали горло, их морили голодом, отравляли и подвергали всяческим извращенным мучениям, чтобы их господин мог следовать своим причудам. Но ведь местные жители знали о процветающем среди них зле? Могло ли в те смутные времена исчезновение детей и любимых стать настолько обыденным — или, по крайней мере, не слишком необычным, — что все принимали это как должное? Всего за несколько лет до появления Локвуда тысячи малолетних увели в чужие страны в Крестовом Походе Детей на Святую Землю, и многие из них по пути умерли от недоедания или были проданы в рабство и никогда не вернулись домой. Неужели этот страшный исторический эпизод послужил санкцией для таких исчезновений, или жители Слита просто боялись вслух говорить о своих подозрениях? И Фелана поразила еще одна страшная догадка: не были ли жители соучастниками своего господина? Сколько стоила человеческая жизнь в те дикие времена, когда значение имели лишь пища, тепло и средства выживания?

Беспорядочные письмена не позволяли все четко проанализировать, но ирландец, вопреки здравому смыслу, гадал, уж не достиг ли сэр Гарет своей цели в общении с мертвыми и использовании их, или это просто бред сумасшедшего, безумные писания человека, которого собственное безумие привело к грандиозному самообману? Есть ли в его загадочных текстах какая-нибудь действительная ценность? Если есть, то зачем же затемнять свои сомнительные достижения зашифрованными бессвязными строками? Но возможно, секретность была первым правилом Таинств, каббалистической природой оккультизма.

Фелан выпрямился на скамейке и прислонился к спинке. Он заметил, что тьма в церкви сгущается, тени становятся мрачными. И словно похолодало. Неужели старое здание совсем не сохранило дневной жары? Ирландец потер свои костлявые колени — не чтобы разогнать кровь, а скорее просто чтобы что-то сделать.

Проработав всю вторую половину дня, сначала с помощью Дэвида, а потом один, он умудрился привнести некоторый порядок в разбросанные и, что хуже, разорванные бумаги и книги, расположить дневники в хронологическом порядке. Многое с течением веков было утеряно, а еще больше оказалось совершенно неразборчивым или не могло быть восстановлено из-за вандализма викария. Но снова и снова Фелан возвращался к определенным этапам в истории Слита, сам не понимая почему, пока не догадался, что собственные экстрасенсорные способности влекут ум к деталям, относящимся к предмету его исследования. Некоторые отрывки как будто излучали темную энергию, на которую настроилось его психологическое восприятие, и тогда он с особым вниманием расшифровывал таинственные тексты. Эш был озадачен, но вскоре признал странную способность ирландца, когда в истории Слита всплыли новые подробности.

Излияния сэра Гарета Локвуда резко прервались, и Фелан заключил, что это означало смерть или тяжелую болезнь странного человека, возможно, склонного к помрачению рассудка. К тому времени его почерк стал совершенно неразборчивым, и даже особые способности Фелана не могли помочь ему различить на поблекших страницах ничего кроме бессмысленных каракуль. К сожалению, со смертью нечестивого рыцаря зло не закончилось; похоже, следующие поколения Локвудов продолжали заниматься Черной Магией, без сомнения, вдохновленные своим предком, и его врожденная порочность передалась потомкам.

Однако после кончины сэра Гарета прошло почти сто лет, когда эта порочность проявилась снова. Бесчинства развращенного рыцаря продолжил его потомок Хьюго Локвуд. Очень кстати для наследника по стране пронеслась чума, опустошая города, стирая с лица земли целые деревни, и она позволила ему до самой смерти пользоваться наведенным ею страхом. Чума, переносимая блохами черных крыс, пришла из Азии в Китай, прокатилась по Европе, забирая по пути миллионы жизней, и наконец докатилась до Англии, принеся с собой новую изуверскую секту — братство флагеллантов. Мужчины и женщины буквально до умопомрачения секли себя плетьми с металлическими хвостами, чтобы очиститься от грехов, которые якобы навлекли на них Божью кару. Подобно самой чуме, эти изуверы размножились по всей Европе, хотя в Англии их влияние было ограниченным. Мировоззрение или хитрость заставили владетеля Слита обернуть в свою пользу этот мазохистский обычай, — об этом писания умолчали, но он им воспользовался.

Фелан удрученно покачал головой. Как легко, должно быть, было этому новому Локвуду, теперь уже не только господину деревни, но и духовному поводырю, убедить своих людей, что наказание означает умиротворение Господа Бога, и как легко было найти жертву, когда смерть ходила у дверей каждого. При первом же признаке болезни — любой болезни — заболевшего забирали, и больше его никто не видел. Кто мог пожаловаться, какой родственник или друг мог возразить, если все население страны подверглось подобной жестокой децимации[4]? Как злорадно автор смотрел на обманутых, с какой любовью он подробно объяснял им причину и ложный смысл смерти очередной жертвы. Ирландца охватила дрожь, когда он разбирал пассажи проклятого текста, в который ему приходилось вникать, — эти пытки, убийства, растление и сексуальные извращения, записанные там как свидетельство чего-то чудесного.

Через некоторое время он настоял, чтобы Эш вернулся в гостиницу отдохнуть, понимая, что исследователь вряд ли выспался ночью. Кроме того, теперь, когда записи были рассортированы и разложены в некотором подобии порядка, Эшу особенно нечего было делать в церкви Св. Джайлса. Эти бумаги и книги содержали мирские записи о деревне и церковных расходах, однообразные свидетельства о рождениях, браках и смертях. Исследователь неохотно согласился и оставил Фелана продолжать работу, условившись, что позже они встретятся в гостинице и все обсудят. Никогда еще ирландец не чувствовал себя в таком одиночестве, услышав закрывшуюся за Эшем дверь в притвор.

В истории Слита было много пробелов — Реформация мало значила для местного населения и их господина, — но Гражданская война в середине XVII века принесла новые возможности для активизации тайной деятельности и грязных делишек. Снова и снова, казалось Фелану, история играла на руку поколениям Локвудов и способствовала претворению в жизнь их зловещих целей. В частности, в ту неспокойную эпоху молодых людей посылали воевать в междоусобной войне, чего никому не хотелось. Сколько таких подневольных рекрутов из этих мест так и не добрались до противостоящих войск короля и парламентариев и исчезли без следа, — но не из-за войны, а вследствие чего-то более коварного? Кто знал это, кроме человека, организовывавшего набор рекрутов, хозяина, которому служили эти несчастные?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23