Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Казанова

ModernLib.Net / Историческая проза / Кестен Герман / Казанова - Чтение (стр. 26)
Автор: Кестен Герман
Жанр: Историческая проза

 

 


В комнате замка Дукс эта беспокойная душа проделала путешествие сквозь всю свою жизнь, совершила поиск потерянного времени и при этом нашла и правду, и всемирную славу. Потому что посреди своей постыдной развращенности он хранил чувство к великим идеалам жизни и литературы, стремление к человечеству, в особенности к отдельной половине человечества, радость к правде и к полноте жизни, удовольствие от удовольствий.

Он работал по тринадцать часов в день. Он работал одержимо, корректировал и писал заново, в поиске совершенства, красоты и прежде всего правды, потому что правда была идеалом старого шулера, усталого мошенника и сиятельного шарлатана. Он имел в виде литературную правду, так как эта правда гораздо серьезнее чем большинство добродетелей. Что сказал бы этот всю жизнь неудачливый венецианский литератор Казанова, восстав во плоти, как он возродился в духе, и увидев прорву литературы о Казанове, или, лучше, прочитав ее со своим неистощимым любопытством? Чтобы он сказал при этом, он, который не мог пристроить свои книги, принужденный издавать их по подписке и за собственный счет, крошечными тиражами, оставшимися в основном нераспроданными, если бы мог увидеть многочисленные биографии, сотни специальных трактатов, бесчисленные новые издания своих мемуаров?

Он был тем не менее достаточно самоуверен и предсказывал, что в будущем его мемуары будут читать на многих языках. Вероятно, он не был бы столь удивлен, как мы, этим поздним чудом. Вероятно, этот дерзкий и гордый венецианец сказал бы: Какое чудо? Разве я не великий писатель и даже гораздо больше — благодетель человечества? Благодетели человечества отнюдь не всегда моралисты. Оцивилизовывание сексуального влечения задает основу семьи, государства, общества и нашей цивилизации. Но эксцессы этого величественного развития ведут от упорядочения природного влечения к его осуждению и выматывающей нервы борьбе фанатиков против человеческой природы, против чувственных удовольствий и радости жизни, и к войне против земной любви, даже разрешенной законами, и тем более против любви свободной. Она ведет к истериям, к сексуальному безумию и всяческим извращениям, к зелотизму, религиозному помрачению и отчаянью перед жизнью, к онанизму в буквальном и переносном смысле. И если сегодня вы снова живете в условиях определенной сексуальной свободы, то мои мемуары принадлежат к великим освободителям и реформаторам, и я сам, венецианец Джакомо Казанова. Разве не помог я расширить знания сексуальных обычаев и сексуальной жизни моего столетия? Разве я не способствовал расширению знаний людей своими сомнительными, многими поносимыми и многих изумляющими воспоминаниями? Разве не был я со всей своей ложью и фальсификациями, со всеми пародиями и подражаниями верным другом, слугой, поощрителем правды? И Казанова вероятно сказал бы эти или другие похожие слова, но конечно с большим смехом, потому что этот остроумный писатель полон изысканности, комической игры слов и ума.

Конечно и я писал эти строки со смехом. Это ведь хорошая шутка причислить Джакомо Казанову, циника и шарлатана, бесстыдного литератора и бесстыдного соблазнителя, к благодетелям человечества, как было дерзким и комичным, когда он называл себя благодетелем женщин. Но иногда в шутке приоткрывается правда.


Конец

Послесловие

В журнале «Акцент» в 1971 году Герман Кестен заявил: «В том, что написано проявляется автор — закутанный и обнаженный». Разве не подходит это к его биографии Казановы? Но позволительно ли выуживать из книги ключи к истории жизни и своеобразию личности автора? Тогда можно было бы ожидать зачаровывающего, богатого событиями писательского существования.

Мы сразу натыкаемся на противоречие: в книге воспоминаний «Художник в кафе» Кестен изображает фантастическую встречу между собой и знаменитым соблазнителем, который набрасывает свой портрет и смеясь заключает: «Итак, вы не игрок, как я, не любовник, как я, не выпивоха, курильщик, искатель приключений, не бродяга или аферист.» И продолжает: «Очевидно, вам не хватает настоящих честных грехов, к тому же вы женились лишь в двадцать девять лет и слывете у друзей „деликатным женопоклонником“, а не ненасытным „женопожирателем“, как я»

Тем не менее Герман Кестен прожил волнующую, временами отважную жизнь. Прежде всего о самой ранней дате: родился 28 января 1900 года в Нюрнберге, сын торговцы; юношеская любовь к Шекспиру, Шиллеру, Гейне и сказкам братьев Гримм; в гимназические времена, проведенные в родном городе, сочинение любовных стихов и трех никогда не публиковавшихся театральных пьес. С 1919 по 1923 год учился в университетах, вначале юриспруденции и национальной экономике в Эрлангене с целью стать «защитником бедняков», позднее — германистике, философии, всеобщей истории и истории искусств во Франкфурте-на-Майне. Глядя назад, писатель замечает: «Я вел себя так, словно хотел стать uomo universale, человеком энциклопедическим». Когда Кестен признается: «Я хотел быть свободным от нравов, традиций, соглашений, обычаев, законов… Я хотел стоять и ходить, смотреть и слушать, думать и смеяться — в полнейшей бесполезности», — это тоже похоже на Казанову, который великие идеалы Возрождения очевидно воспринял лишь «комедийно». Соответственно, он и влюблялся «многократно» и объездил «пол-Европы» вплоть до Северной Африки, иногда сопровождаемый Тони Варовиц (1904—1977), с которой был в бездетном браке с 1929 года.

Связи с коллегами возникли лишь тогда, когда с 1927 по 1933 год он работал в лекторате издательства «Кипенхойер» и быстро стал литературным редактором. Так он способствовал появлению и редактировал сочинения Анны Зегерс «Восстание рыбаков Санта-Барбары», Арнольда Цвейга «Споры о сержанте Грише», Лиона Фейхтвангера «Успех», драматические «Опыты» Берта Брехта и «Марш Радецкого» Йозефа Рота.

Как многие художники-гуманисты антифашистский автор-еврей Герман Кестен с началом нацистского господства должен был эмигрировать. Он посвятил себя задаче «бороться против загрязнения немецкого языка, немецкой истории, немецкой мысли, … против крови и тирании», и в июне 1933 года вместе с Вальтером Ландауэром в рамках амстердамского издательского дама Аллерта де Ланча основал первое немецкое издательство в изгнании. Здесь он дал новую литературную родину Брехту и Брукнеру, Польгару и Кишу. В последующем он в основном находился в Париже, Брюсселе и Санари-сюр-Мер, где встречался с братьями Манн, с Фейхтвангером, Бруно Франком, Рене Шикеле, Эрнстом Толлером и др. Осенью 1934 года совместно с Генрихом Манном и Йозефом Ротом он снял дом в Ницце; на прогулках три писателя преимущественно говорили о «законах» исторического романа, все трое тогда писали: Г. Манн «Генриха IV», Й. Рот наполеоновский роман «Сто дней» и Г. Кестен испанский роман «Фердинанд и Изабелла».

Потом разразилась вторая мировая война и, после многонедельного интернирования и капитуляции Голландии, в мае 1940 года Герман Кестен совершает авантюристическое бегство через Париж в Нью-Йорк. Там он немедленно предоставляет себя в распоряжение только что созданного Emergency Rescue Committee (комитета чрезвычайного спасения), чтобы впоследствии (по его словам) «были спасены несколько тысяч европейских антифашистских и антинацистских интеллектуалов». Вместе с Томасом Манном он информирует эту организацию о подвергающихся опасности немецких или австрийских художниках, ученых и политиках; при его персональном и энергичном участии получили американские срочные визы Г. Манн, А. Деблин, Ф. Верфель, Б. Брехт и Марк Шагал. Он всегда выказывал солидарность и необычайную готовность к помощи, так что Стефан Цвейг называл его в связи с этим «отцом-защитником и почти-что святым-защитником для всех рассеянных по миру».

Высокое уважение он завоевал не только как хороший товарищ и коллега, но и как значительный автор. Его наследие включает более дюжины романов, почти тридцать новелл, шесть драм, восемь томов эссеистики, две биографии и собрание стихов. Уже в 1928 году Герман Кестен привлек внимание первым романом «Йозеф ищет свободу», где несентиментально, холодно и конкретно описывает жизненные обстоятельства и тщетный процесс эмансипации тринадцатилетнего мальчика Йозефа Бара. Известные критики хвалили книгу и следующие романы «Распутник» (1932), «Счастливчики» (1931) и «Шарлатан» (1932), как существенный вклад в «новую вещность» и пожимали руку автора за устранение иллюзий, соединение пафоса с иронией и «точность стиля». Позже он соглашался с остротой Андре Жида: «С красивыми чувствами делают плохую литературу».

Как эмигрант во Франции Кестен в основном занимался испанской историей. Как и другие писатели (например, Г. Брох в «Смерти Вергилия», Л. Фейхтвангер в трилогии об Иосифе, Б. Франк в «Сервантесе», Ф. Верфель в «Муса-Даге») он следовал духу времени и в печальной действительности вспоминал примеры или аналогии из прошлого. Так в «Фердинанде и Изабелле» он с большим подтекстом рассказал о бессовестной правящей паре, которая в конце XV века обескровила дворянство в объединенном андалузско-кастильском королевстве, провела грабительскую войну, ввела инквизицию, начала преследовать евреев и мавров. После этого (развивая Шиллера, Шарля де Костера и Г. Манна) он набрасывает грандиозный роман-портрет Филиппа Второго (1938), ортодоксального противника гугенотов, нидерландского Свободного Союза и среднеевропейской реформации. В исторических костюмах Кестен, этот «скептический моралист», дискутирует проблемы соотношения силы и духа, хаоса и порядка, свободы и необходимости.

К его известнейшим книгам причисляют и роман «Дети Герники» (1939), где он ищет литературное выражение, символически представленное Пикассо в его всемирно знаменитой картине, фашистскому разрушению баскского города паломников. При этом он впервые в современной беллетристике описывает эпизоды испанской республиканской войны за независимость и связывает их с изображением трагической судьбы семейства с точки зрения бедного, не по годам умного и храброго юноши.

Эпические сочинения Г.Кестена с 1945 года часто порицали за клише, «нудность» и «тенденцию к описательности». Тем не менее ему удались в романах «Время дураков» (1966) и «Человек шестидесяти лет» (1972) актуальные общественно-критические зарисовки, которые звучат многозначительно и могут захватить читателя. Автор всегда следует тому, чтобы «улучшить мир, чтобы стало возможным человеку жить разумно, чтобы любить человечество и из любви к человечеству сделать программу».

Эту программу он выполнил прежде всего в ряде мастерских эссе, представляющих кусок пережитой истории литературы. Он представлял своих друзей в книге «Мои друзья, поэты» (1953), представлял сам себя в книге «Поэт в кафе» (1959), вспоминал о «Чистых литераторах» (1963) и «Терпеливых Революционерах» (1973). И по сю пору вряд ли существует второй писатель, которому столь многие товарищи по поколению и по искусству обязаны столь многим и к которому они относились бы с такой любовью, как к Герману Кестену. Личное знакомство и точное наблюдение позволили ему создать оригинальные портреты значительных художников эпохи, среди которых Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Вальтер Хазенклевер, Генрих и Томас Манны, Роберт Нойманн, Рене Шикеле, Курт Тухольский, Эрнст Вайс и Стефан Цвейг; Выразительно, как друг, описывает он Альфреда Деблина, Эриха Кестнера, Йозефа Рота и Эрнста Толлера. Среди достойных он выбирал действующих, встречаемое подвигало его к осмысляемому, анекдотическое он доводил до характерного, почти всегда речь его была богата стилем и блистала игрой слов, тонкое понимание дополнялось у него гигантским масштабным знанием мировой литературы.

Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг, Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции, которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927—1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933—1940), двенадцать лет в Нью-Йорке (1940—1949 и позднее), десять лет в Риме (1949—1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года в Базеле.

Это вольное, богатое остановками существование, вероятно, сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его биографа. Равно как и его «герой» Кестен относится широко и даже равнодушно к собственности и к месту жительства. Он «пишет в кафе», говорит он, «живет в отелях», и, объясняя свой метод работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках, двигаясь он набрасывал «стихи, диалоги, сцены и целые страницы прозы», которые со скоростью экспресса окончательно заносил на бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как «читал из какой-нибудь другой книги». Курьезная формулировка и «казановоподобная» игра в гения, но он в самоv деле часто читал «из», а именно из первоисточников, которых и цитировал! Многочисленные исторические и литературные факты, предания и характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в коей мере не «перипатетически» выдуманы, но исследовательски «схвачены». Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по словам Деблина он всегда «влюблен с величайшей обстоятельностью»). Известный германист, покраснев, констатировал талант автора предлагать «эротически отважное с литературным изяществом».

Назвав другие «сходства», можно показаться нетактичным или совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: «я люблю, как другие дышат», Кестен всегда старался воплотить «сладость» бытия без раскаянья. Он все находил «восхитительным»: книги, музыку, людей и прежде всего «объятья моей возлюбленной», потому что «мы созданы для сладострастия». Это кредо, охота к путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами которого он восхищался, как «профанической „Песнью песней“ любви», и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид «биографии-желания», некая «Похвала Эросу» и автобиографически окрашенная рекомендация любви как средства познания и осчастливливания человечества. С другой стороны, существует различие меж ним и рыцарем удачи, который показывал мало знаний в природе и образных искусствах, который не знал ни профессии, ни призвания, ни «одиночества» человека творческого, а лишь только (по крайней мере до шестидесяти лет) общительные беседы и наивное наслаждение жизнью.

Для Германа Кестена биография сорвиголовы Казановы (1728—1798) не нуждалась в представлении. Любой знает дерзкого прожигателя жизни, который вместе с Одиссеем, Парсифалем, Дон Кихотом, Фаустом, Робинзоном и Уленшпигелем стал бессмертной символической фигурой. Но в отличие от творений искусства этот протагонист создал вымысел из своего реального бытия и на этом пути достиг того, что его документально подтвержденное имя стало синонимом для человеческого типа героев женщин, соблазнителей и разрушителей сердец. Многие авторы утруждали себя дополнительными определениями. Так Герман Гессе говорит о «виртуозе искусства галантной жизни» и о «молодце, которого каждый знает»; Стефан Цвейг изумлялся «человеком-жеребцом» и «божественным быком», а Кестен отчеканил такие роскошные и неожиданные (по сравнению с поднимаемыми вопросами) определения, как сексуальный атлет, сексуальный клоун, массовый потребитель женщин и убийца невинности. Но тем не менее эти характеристики ему не казались достаточными и охватывающими, из-за чего он уже в предисловии спрашивает: «Кто же настоящий Казанова?»

Сначала он рассказывает о наполовину нормальной бравой юности героя и о его жажде знаний, о соблазнении соблазнителя, который за сорок лет хроники наслаждался только «около ста шестнадцати возлюбленными» индивидуально, то есть «около трех» в двенадцатимесячном цикле. (При этом, очевидно, вкрадывается «ошибка счета», так как он впервые исполнил «акт любви» в семнадцать лет и статистика должна быть поэтому поделена на два. В соответствии с этим Г. Кестен сосредоточился на «типе» и изложил аккуратно и хронологически забавнейшие амуры Казановы с сестрами Нанеттой и Мартиной в Венеции, Лукрецией и Анжеликой в Риме, с Терезой и Христиной, с прованской Анриеттой, с обоими монахинями из Мурано Катериной и Маддаленой, с блудницами Манон, Марколиной и Шарпийон.

Друзья пикантной прозы любят Кестена. Речь идет о бесстыдстве и ослеплении, бурном овладении и осчастливливаниии, о пассажах втроем и о рафинированных интимностях, о групповом сексе и импозантных советах повысить потенцию, и, наконец, об «автоматической любви» и патологической эротомании. В общем, автор ведет себя действительно не жеманно, он весьма приятно рисует сцены копуляции и сочиняет до некоторой степени некий забавный «Декамерон» рококо, место действия которого простирается от Лондона до Константинополя, от Петербурга до Парижа. Он искусно будит ожидания, показывая напряжение, контрасты и противоречия человеческой натуры.

Очевидно, для Кестена характерны короткие предложения, игра слов и остроумные парадоксальные формулировки. Например, мы читаем о священной проституции, о нелюбимим сыне любви, о совести бессовестных о о склонности к смене пути и распутству. Это артистичное владение языком (иногда напоминающее Генриха Манна) доставляет удовольствие и превращает сочинение в художественную литературу.

С другой стороны не надо закрывать глаза на то, что многое оригинально действующее в книге Кестена покоится на эффекте и силе излучения знаменитого оригинала. Казанова сочинил свои очень откровенные, привлекательные мемуары именно в старости, поэтому биограф может благодарить их за важнейшие факты жизни, «проделки», картинки нравов и манеру выражения. Все возбуждающие покалывающие постельные истории находят в нем верное соответствие. Во многих главах он ограничивается изложением оригинала, который читал «по лучшему французскому изданию» Рауля Веса (1924/25); часто он привлекает немецкие переводы Вильгельма фон Шютца (1822/28) и Генриха Конрада (1907/13), которым местами он следует слово в слово. Правда, он трудится при изображении страстей, оттачивая фразы и упрощая стиль, потому что старый романский графоман «пишет хуже всего, когда изображает любовь, это острое наслаждение».

В общем, Герману Кестену удалось, излагая почти 5000 печатных страниц многотомного текста Казановы, сократить его более чем в десять раз и достичь чрезвычайной плотности изложения. Так как он при этом сильно сконцентрировался на эротическом (составлявшем в историческом прототипе не более трети), то сменились пропорции и оттеснили документальное и критическое. Хотя современный автор ценит не только шармера, сочинителя и героя «всемирно известных мемуаров» и «великолепного рассказчика историй» как посла и «смеющегося репортера восемнадцатого века», в этом аспекте он далеко не исчерпал богатство источника. Не слишком очевидно, что итальянский авантюрист написал, вероятно, обширнейшую, все разъясняющую хронику своей эпохи и способствовал неоценимой информации о европейском обществе перед Французской революцией.

В относительно тихом периоде между Семилетней войной (во время которой он находился далеко от выстрелов — во Франции) и штурмом Бастилии он действовал иногда как романтический мятежник и борец за свободу. Из-за антиклерекальных и либеральных убеждений он вытерпел в 1755/56 полуторалетнее заключение в тюрьме инквизиции, отчего отрывок из его воспоминаний мог появиться под захватывающим названием: «Позорное заключение и бешено-хладнокровный побег всемирно известного художника любви Джакомо Казанова из-под „Свинцовых Крыш“ Венеции». Позже он служил именно в инквизиции и как пользователь феодально-абсолютстской мощи показывал не только узкое понимание буржуазного революционного движения, но и ругал «якобинских каналий». Его записи содержат наглядные сообщения о жизни королей, аристократов, пап, священников, торговцев, солдат, художников и девушек для развлечений; он него мы узнаем, как тогда обедали и путешествовали, как ходили в княжеские дворцы, театры, постоялые дворы, кабаки и игорные залы, какие беспутные нравы царили в монастырях, как смешались в сознании творения Возрождения и суеверия, кто задавал тон в культуре и политике.

Кестен дает из этого только выдержки. Он ведет нас одинаково на ярмарочную площадь сенсаций и на ревю выдающихся личностей. Мы сопереживаем Казанове на аудиенциях и разговорах с маркизой де Помпадур (1751), с папой Клементом XIII (1760), с прусским королем Фридрихом II (1764) и русской царицей Екатериной II (1765). Однако среди его неисчислимых современников Клопшток, Лессинг и Иммануил Кант не заслужили ни строчки, потому что он презирал немецкую литературу. При последнем появлении в Веймаре (осень 1795) он точно также надменно игнорировал Гете и Шиллера.

Но он общался с романскими коллегами, драматургами П.Кребийоном и К.Гольдони, имел контакт с американским дипломатом и изобретателем Бенджамином Франклином, посещал французского философа Жана-Жака Руссо и швейцарского просветителя Альбрехта фон Халлера. К замечательным главам воспоминаний бесспорно принадлежит сообщение о визите к Вольтеру летом 1760 года, сцена, которую Герман Кестен виртуозно пересказывает и оформляет: «Встреча всемирной славы и скандальной славы», замечает он, «француза и итальянца, поэта и авантюриста… Один был предтечей революции, другой наследником реакции». Замечательная комедия взаимного кокетства, разновидность взаимообмана между князем духа и самовлюбленным «курьезом», пышная декламация в духе Ариосто и изображение жеманного, колкого диалога! В этой ценной исторической «миниатюре» биограф смог заретушировать убогий вид Казановы и позволить догадаться о многостороннем дилетантизме венецианца, который выступает как «ученый педант» и «неудачливый литератор».

На самом деле «значение» человека ни в коей мере не исчерпывается его звездной ролью шарлатана и юбкозадирателя, охотнее укладывавшегося в постель как в рабочее место, плейбоя и глубокомысленного болтуна; напротив, он был знатоком многих языков (греческий, латинский, французский и др.), академически образован, сведущ в исторических и естественных науках, глубоко разбирался в искусстве и усердно действовал литературно. Кроме несравнимых мемуаров, под его именем появилось еще около тридцати сочинений, среди них стихи, переводы, пьесы, памфлеты, статьи и даже утопический роман об экспедиции внутрь Земли («Икосамерон»). Правда: ничего достойного внимания рядом с вольтеровской комической историей «Микромегас», рядом с песнями Макферсона, боевыми памфлетами Пэйна или драмами Лессинга, но все-таки выражение неординарной личности.

Воспоминания, к которым Г.Кестен относился конечно литературно-критически и сосредоточенно, составляют неистощимый резерв материала; автор дополнительно обращается к авторитетам и комментаторам. Может не всегда броситься в глаза многим читателям множество иностранных имен в книге (их список составляет более 700); с другой стороны, не надо преувеличивать ученые амбиции составителя. В главном он придерживается монографии о Казанове Густава Гугитца. Кроме того он использовал соответствующие публикации Шарля Самарана, Жозефа Ле Граса, Эдуарда Майньяла, Германа Лепера, Франца Вальтера Ильгеса, Норберта Мулена, А. Компиньи де Бордеса и изданием «Женские письма Казанове». Вместе около дюжины названий, делающих возможными углубление, критику и написание аутентичного романа-биографии.

Кроме многочисленных попыток второсортной литературы Герман Кестен поразительным образом не упоминает никаких поэтических последователей. Например, когда он рассказывает шельмовские проделки героя в цитадели и сказку о смертельной дуэли с офицером, он мог бы сослаться на достойную внимания фантастическую переработку этого мотива в опере о Казанове Альберта Лортцинга. Для изображенной любви с дочерью священника Христиной и свидания с субреткой и подругой детства Терезой Ланти имеется полное настроения соответствие у Хуго фон Хофмансталя: в комедии «Возвращение Христины» он запечатлевает соблазнителя Флориндо, который сосватал невесту капитану корабля Томазо, а в драматическом стихотворении «Авантюрист и певица» он изображает свидание между бароном Вайденштамом (Казанова) и Витторией (Тереза), причем возлюбленные под конец расстаются. Конечно, последовательность сцен не следует там историческому «прототипу», поэт выбрал псевдонимы, изменил факты (например, он привел эту пару в середине века в Венецию, а не как «на самом деле» в 1760 году во Флоренцию), но освежил атмосферу и добавил естественности.

Можно назвать другие литературные сочинения, могущие послужить читателю для дополнения и углубления портрета. Например, знакомство с беллетристикой было бы полезным для представления последней фазы.

На одной из страниц книги находится замечание о разрешении вечному страннику после восемнадцатилетнего запрета вернуться на родину. «14 сентября 1774 года он высадился в Венеции. На данном столь интересном пункте прерываются мемуары Казановы в двенадцати томах». Хотя жадный до знаний человек жил после этого еще двадцать четыре года, Кестен посвятил этому сроку всего десять страниц!

Конечно понятно, что писатель действует при этом обдуманно, предлагая по возможности напряженные переломные эпизоды. Среди девятнадцати глав биографии есть три наиболее обширные: о любовной и пасторальной игре с двумя монахинями из монастыря Анджело на Мурано, о заключении и побеге из тюремной одиночки под крышей венецианского дворца дожей, и о последующей лотерее и жизни миллионера Казановы в Париже и Амстердаме. Здесь Г. Кестен уделяет пересказу событий за шесть лет с 1753 по 1759 годы целых 164 страницы, то есть более трети книги. Однако, когда полтора десятка лет спустя иссяк источник мемуаров, очевидно иссяк и интерес и искусство автора-рассказчика.

Именно об опыте стареющего авантюриста написаны (кроме научной специальной литературы) по меньшей мере три художественных произведения. Артур Шницлер в новелл «Возвращение Казановы» ведет речь о последних месяцах его изгнания. Правда, он «свободно относится» к точным обстоятельствам и перемешивает всю хронологию. В то время, как герой женщин на самом деле безупречно умеренно ждал в Триесте возврата, писатель изобретает ему «на пятьдесят третьем году жизни» (то есть в 1778) остановку в Мантуе, где он делает попытку завоевать образованную девушку Марколину, будучи гостем сельского помещика (нехороший выбор имени, так как Марколина в реальной истории Казановы играет роль возлюбленной и сообщницы). Несмотря на это сочинение содержит воспоминания о прожитых годах (о встречах с монархами Фридрихом и Екатериной) и, вообще говоря, могло быть в действительности. Мы сопереживаем пятидесятилетнему Казанове, который, хотя еще влиятелен как игрок и «рассказчик своих приключений», но вряд ли как мужчина и человек. Лишь переодетым и в темноте он решается посетить перехитренный предмет желания, чье счастье он в конечном счете разрушает убийством настоящего избранника на дуэли. Великолепный литературно-психологический этюд об утонченном отъявленном сладострастнике, но также об одиночестве и вырождении, о боязни лишиться иллюзий, о завистливой полемике с Вольтером и конечной службе шпионом инквизиции.

Другой портрет пожилого Казановы сотворил Луис Фюрнберг в «Моцарт-новелле»; он следует при этом до некоторой степени фабуле повести Мерике «Моцарт на пути в Прагу» и описывает вечеринку художников за день до премьеры «Дон Жуана» 28 октября 1787 года. Заимствуя идеи из книги А.Г. Мейснера «Картины рококо», он изображает вероятный разговор между композитором, его либреттистом да Понте и старым волокитой в салоне Душека и ночной диспут между музыкантом и нашим шевалье о положении художника в обществе. В связи с этим интересно, что исторический Казанова предположительно корректировал либретто оперы о Дон Жуане и ссылался на прямое соотношение (иронично обыгранное Фюрнбергом) между мрачно-демоническим и веселым соблазнителем.

Заметным вкладом в житие венецианского обывателя является эссе Стефана Цвейга, которому удались тончайшие объяснения, свидетельствующие о знании души. Он осветил при этом «годы во тьме» и осязаемо описал, как этот Хомо эротикус в «годах стыда» превращается из «фаллического триумфатора» и самоусладителя в паразита и вынюхивателя-шпиона; как забавляющийся, флиртующий повеса внезапно начинает работать седым библиотекарем в богемском замке Дукс и пишет мемуары ежедневно по тринадцать часов. Биографическая попытка Цвейга о наивном «поэте» собственной жизни конечно была известна Герману Кестену, так как он считал автора своим «поэтическим» другом, но он ему не следует и, очевидно, не вдохновлялся им.

Хотя настоящее жизнеописание бесспорно свидетельствует о внутренней связи с художественной литературой о Казанове, книга Кестена является образцовым сочинением, которое по существу остается в силе несмотря на новые публикации. Для сравнения сошлемся на монографии о Казанове Джеймса Ривза Чайльдса (1960), Роберто Джервазо (1974) и Луиджи Бакколо (1979), которые пытаются раскрыть исторический фон и дать доказательство, «что ни один из образов мемуаров не является фантазией автора» (Чайльдс). Соответственно, раскрываются псевдонимы, разыскиваются прообразы и устанавливаются точные даты. Теперь многие подробности текста Кестена можно уточнить, например, встреча авантюриста с возлюбленной юности Люсией произошла не через 20, а через 16 лет, константинопольский эпизод сократился с «нескольких месяцев» до четырех недель, но речь идет о мелочах. Лишь одно важное замечание в предисловии с тех пор устарело: то, что «неиспорченный текст» энциклопедии соблазнителей «до сих пор не опубликован». Полное издание французского оригинала «Истории моей жизни» появилось, наконец, в 1960/62 годах; тогда же под редакцией Гюнтера Альбрехта в издательстве «Густав Кипенхойер» (Лейпциг) вышел немецкий перевод в двенадцати томах.

Вероятно, Герман Кестен ответил бы на вопрос о сути Казановы в слишком традиционном смысле, если бы он позволил разрастись в биографии «захватывающим дух» эротическим приключениям героя. Но он плутовски поднял знаменитого бонвивана и соблазнителя в ранг художника любви, юмориста и «благодетеля человечества», и дал возможность к приятному разговору и чтению особого сорта в смысле своего примечания: «Я верю в гуманность и считаю возможным, что люди будут жить друг с другом в мире и цивилизованно».


Эберхард Хильшер

1

То есть, гомосексуалист.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26