Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Толчок к размышлению

ModernLib.Net / Отечественная проза / Липков Александр / Толчок к размышлению - Чтение (стр. 7)
Автор: Липков Александр
Жанр: Отечественная проза

 

 


А тут не надобны ни сейфы, ни охрана, ни научный штат, ни даже сам материальный носитель. Посмотрел на него, прежде чем спустить в унитазе воду, - и достаточно. Причем, учтите, эталон всецело международный. Если тот же метр даже в наш век всеобщей унификации принят ещё не всюду и, скажем, англичане с упрямой тупостью до сих пор держатся за свои ярды и футы, то насчет говна - полное всемирное единодушие. Раскроем, для примера, Словарь разговорной лексики французского языка на слове Merde. Читаем: дерьмо, куча, грязь, мразь, пакость, мерзость... Кажется, большей ясности не требуется. Да, есть ещё сленговые значения: наркотик, героин. Тоже, сами понимаете, полнейшее дерьмо, редкой зловредности. Да и без всяких толковых словарей эталон "говно" (merde, shit, drek etc.) - великая общепонятная абстракция, с младенческого сидения на горшке вечная и абсолютная в сознании всех народов величина.
      Анекдот конца 40-х; время борьбы с безыдейностью и космополитизмом
      В ясли пришла комиссия - проверять, как поставлено идейное воспитание. Увидели, что никак. Велели немедленно исправить.
      Приходят через неделю. Воспитательница собрала детишек, детишки скандируют:
      - Трумен - бяка, Сталин - нака, война - кака.
      Говно - категория, если хотите, философская.
      Сортир располагает к мыслям философическим, уверен, не только в силу уединенности места, на время освобождающего нас от суетных оков. (Сортирные дизайнеры, кстати, стараются учитывать и эту духовную составляющую проектируемого помещения, его пригодность для медитации.) Не менее важны ещё сами природные свойства материала, от коего наше тело в сих местах освобождается. Ведь и золото - тоже не просто драгоценный металл. Оно ещё и злато, коему дано обретать, так сказать, черты одушевленные, метафорические. "Все куплю", - сказало злато". Говно - антипод злата. Не зря ассенизаторы, по-простому говночисты, издавна именуются золотарями. Противоположности сходятся.
      Задумайтесь, сколько раз на дню вы вспоминаете об этом самом продукте. Если выдался день, что ни разу, - большая жизненная удача. Ни разу не вляпаться в говно, не встретить или не увидеть, пусть даже по телевизору, человека, которого считаете говном, не прочитать в газете о говеном положении дел в политике или экономике, не делать говеную работенку, не встать перед необходимостью лепить из говна конфетку, не быть обосранным дорогими коллегами, соседями и т.п. - все это, конечно, редкостное везенье. Ну и дай вам бог прямоты и юмора называть вещи своими именами, пусть даже иногда и гиперболизировать - как же без этого! Так и жить легче.
      Когда Денис Давыдов писал: "Вчера я был в гостях у Нины, пирог говно..." (дальше, на всякий случай, не цитирую - гусар все-таки!), наверное, он был несправедлив к этой неведомой нам даме и её кулинарному творчеству. Но зато нам остался маленький поэтический шедевр, переживший века.
      И строки Евгения Евтушенко, посвященные Евгению Долматовскому в связи с каким-то из его печатных выступлений:
      Ты Евгений, я - Евгений,
      Ты не гений, я не гений,
      Ты говно, и я говно,
      Я - недавно, ты - давно, - также, наверное, гиперболизируют характеристики. Не поручусь, правда, что стихи написаны самим Евтушенко, а не кем-то от его имени (верю все же, что это евтушенковское - он человек яркий, нестандартный). Существенно иное - то, что стихи живут, причем уже вне конкретной ситуации и персонажей (кто там вспомнит, из-за чего сыр-бор горел?!), дополняя привычный эталон любопытной градацией (я - недавно, ты давно).
      А вот ещё эпиграмма. Не на кого-то одного - на весь коктебельский пляж. Кто там на нем лежал, какие совписовские бонзы и функционеры, никто уж и не помнит, а эпиграмма осталась. Вот она, сила образного слова!
      Лениво плещется волна.
      Тела по берегу раскисли.
      И много плавает говна
      В прямом и переносном смысле.
      Хотя, конечно же, говно - слово эталонное, богатство русского языка не оставляет его без оттенков (говененький, говнистый, говняный, говнюсенький), что обогащает и расширяет палитру нашего восприятия жизни. Когда-то Михаил Андреевич Глузский (вот и с ним мы простились; редкий человек, никогда ни от кого не слышал о нем худого полслова) на мой вопрос о режиссере, у которого он только что отснялся, ответил: "Человек он сложный. По-простому, говнистый". С тех пор невольно вздрагиваю всякий раз, когда слышу о ком-то: "человек он сложный".
      Помимо степеней уменьшительных есть и степень превосходная: говней говна. Это заслужить не просто, но такие люди встречаются. Одну фамилию мог бы с уверенностью назвать, но не буду - чтоб не зазнался. Кстати, фамилия вполне ассенизационная.
      Валентин Иванович Ежов, замечательный наш сценарист, автор "Баллады о солдате", "Белого солнца пустыни", "Сибириады" и многих ещё оставшихся в памяти картин, любит говаривать: "Все режиссеры - говны". Справедлив он или нет, не столь уж и важно. Естественно, что между двумя профессиональными цехами, кровно необходимыми друг другу, всякие могут быть отношения. А вот употребление множественного числа занимательно. Есть в этом какая-то рационально необъяснимая прелесть и тонкость. И даже уважительность к обругиваемым. Дескать, не то чтобы я вас всех считаю аморфной фекальной массой. Каждый в своем роде неповторим, удостоен этого именования строго индивидуально. А вот все вместе, извините, говны.
      В общем, эталон - эталоном, а градации остаются. Скажем, из ученых трудов А.Ланькова узнал, что в корейском языке, помимо обычного слова, аналогичного нашему, было и почтительное слово "мэу", обозначавшее исключительно отходы жизнедеятельности королевских особ. Соответственно и специальный стульчак для высочайших особ именовался "мэутхыль". В иерархическом обществе, как видим, соблюдалась и иерархия экскрементов. Может быть, если тебя обзывали не просто какашкой, а подобострастным "мэу", это звучало уже почти как комплимент.
      Или, возвращаясь в края родимых осин, тоже ведь видишь, что и дерьмо может быть разным. Скажем, просто насрать соседу - это месть. Подбросить ему же палочку дрожжей в дачный сортир - это месть страшная, запредельная. Это уже не просто смешать с говном, а с говном вскипевшим, взбродившим, осатаневшим, не знающим меры и удержу.
      Здесь уже самое место вспомнить поэтическое наследие Александра Галича, одно из самых философических его стихотворений:
      "В Серебряном боре, у въезда в Дом отдыха артистов Большого театра, стоит, врытый в землю, неуклюже отесанный, деревянный столб. Малярной кистью, небрежно и грубо, на столбе нанесены деления с цифрами - от единицы до семерки. К верху столба прилажено колесико, через которое пропущена довольно толстая проволока. С одной стороны столба проволока уходит в землю, а с другой - к ней подвешена тяжелая гиря.
      Сторож дома отдыха объяснил мне:
      - А это, Александр Аркадьевич, говномер... Проволока, она, стало быть, подведена к яме ассенизационной! Уровень, значит, повышается - гиря понижается... Пока она на двойке-тройке качается - ничего... А как до пятерки-шестерки дойдет - тогда беда, тогда, значит, надо из города золотариков вызывать...
      Мне показалось это творение русского умельца не только полезным, но и весьма поучительным. И я посвятил ему философский этюд, который назвал эпически скромно:
      ПЕЙЗАЖ
      Все было пасмурно и серо,
      И лес стоял, как неживой,
      И только гиря говномера
      Слегка качала головой.
      Не все напрасно в этом мире
      (Хотя и грош ему цена),
      Покуда существуют гири
      И виден уровень говна!"
      Продолжая ход наших размышлений, замечу следующее. Говно, мой уважаемый читатель, как ты сам, возможно, знаешь или догадываешься, бывает не только натуральное. Где натуральное, там, раньше или позже, появляется и искусственное. Кучу вполне правдоподобного резинового дерьма разной расцветки ты можешь приобрести, к примеру, в магазине забавных ужасов на Старом Арбате. Жутко смешно подложить такой сюрпризец на ковер хозяевам дома или в кабинет дорогому начальнику и с компанией друзей наблюдать за реакцией. Что называется - уссаться-обосраться! Тут ещё и простор для творчества: сам изобрети, куда бы подложить эту остроумную штуку. Думаю, парни, первыми придумавшие этот "фекальный" бизнес, вдоволь насмеялись, особенно на пути из банка домой.
      Теперь прогресс пошел дальше. Появилось ещё и говно виртуальное. Если ваш компьютер подключен к Интернету, остерегайтесь, как бы вам в него, простите за прямоту, не насрали. Говорят, какой-то швед придумал гадостный вирус, который запросто можно забросить по и-мейлу. Поначалу он себя никак не выдает, но где-то через месяц, включив компьютер, вы можете увидеть на дисплее: "Ты думаешь, что ты - Бог, а ты всего лишь кусок говна". И вместо каждого из сожранных файлов - надпись "Chunk of shit"1.
      Кстати, об этом слове "shit". Мой однокурсник по Московскому полиграфическому институту Леня Дымшиц (прошу взять на заметку его однофамильцам и иным "шицам"), став гражданином свободной Канады, вынужден был сменить свою фамилию, по поводу каковой то и дело слышал хихиканье из-под ладошки. По-ихнему, по-английскому его фамилия значит примерно "тусклоговеный". Ну как с такой фамилией делать бизнес или устраиваться на работу!
      В завершение главки - анекдот. Опять же философский.
      В страшный зимний холод воробушек замерз и валялся камушком на мостовой. Шла мимо лошадь, насрала на него. Воробушек отогрелся, стал чирикать. Кошка услышала, вытащила воробья из кучи и... сожрала. Из этого три морали. Первая: не всякий враг, кто на тебя срет. Вторая: не всякий друг, кто тебя из говна вытаскивает. Третья, главная: сидишь в говне, так не чирикай.
      Говно и политика. Что лучше?
      Некоторые сортирологи, тщеславно пытаясь возвысить свой предмет, все же несколько переоценивают его, кто спорит, немалую роль в истории. Один из таковых, американец Дейв Барри в своей книге "Укрощение отвертки", например, пишет: "Все пытались ходить по таким делам не у себя в стране. И вот тысячи, допустим, французов совершали внезапный набег на Германию, облегчались и, напевая на радостях, возвращались домой. На следующий день ещё большее число немцев наносили ответный удар. В конечном итоге конфликт перерастал в войну, последствия которой были ещё ужаснее: не забывайте про лошадей". Понимаем, юморист. И все-таки это он слишком! Корни войны надо искать, по Марксу, в захватнической политике эксплуататорских классов или, по Льву Гумилеву, в пассионарном напряжении этногенеза. Но не в отсутствии же нормальных унитазов, в конце концов! Хотя, что говорить, наличие теплого клозета с хорошей сантехникой пассионарное напряжение все же слегка сбавляет.
      С другой стороны, и народное поэтическое творчество склонно объяснять некоторые факты истории моментами чисто сортирологическими, что тоже навряд ли верно. Вот один из образчиков подобной, с позволения сказать, поэзии:
      Колумб, на бочку взгромоздясь,
      Сказал такую речь, к матросам обратясь:
      - Товарищи матросы, король отказывается нам платить!
      - Ах он нахал! Ах он подлец!
      - Пойдем, насерим во дворец!
      Тем временем король гулял по саду с Изабеллой.
      И говорит: - Послушай Изабелла,
      Не ты ли здесь набздела?
      - Ах, что за свинство, за позор!
      У меня десятый день запор!
      - Не верю! Казнить тебя, засерю!
      Так погибла королева Изабелла
      За маленький кусок говна,
      Величиной с индийского слона.
      Кто автор этого поэтического опуса, не ведаю. Услышал его в далеком детстве, не вспоминал лет с полсотни, и вдруг на тебе - стишки выплыли из помойки памяти, не иначе как в связи с книгой, которую сейчас ты держишь в руках, дорогой читатель. Не буду убеждать тебя в высоких поэтических достоинствах этого сочинения, не буду настаивать на его исторической точности (можно, можно тут кое в чем усомниться!), но вот что касается точности психологической, то есть здесь кое-какая сермяжная правда. Призывный народный клич "Пойдем, насерим во дворец!" проходит через века и страны.
      Цитирую пролетарского классика Максима Горького, его очерк о В.И.Ленине.
      "Мне отвратительно памятен такой факт: в 19 году, в Петербурге, был съезд "деревенской бедноты". Из северных губерний России явилось несколько тысяч крестьян, и сотни их были помещены в Зимнем дворце Романовых. Когда съезд окончился и эти люди уехали, то оказалось, что они не только все ванны дворца, но и огромнейшее количество ценнейших севрских, саксонских и восточных ваз загадили, употребляя их в качестве ночных горшков. Это было сделано не по силе нужды, - уборные дворца оказались в порядке, водопровод действовал. Нет, это хулиганство было выражением желания испортить, опорочить красивые вещи. За время двух революций и войны я сотни раз наблюдал это темное, мстительное стремление людей ломать, искажать, осмеивать, порочить прекрасное".
      В фильме Сергея Эйзенштейна "Октябрь" (1927) есть кадр: матрос, изумленный открывшимся ему зрелищем унитаза в покоях императрицы. В былые времена его гневная реакция (матрос крушил прикладом все вокруг, включая упомянутое сооружение) казалась нам выражением восстановленной социальной справедливости. Ну и монтажное мастерство режиссера убеждало в том же. Сегодня о тех же кадрах думаешь иначе. Ну да, вкусы государыни вполне пошлейшие, но унитаз-то при чем?! Он ведь тоже мог послужить победившему пролетариату. Жалко матроса, не знающего ничего, кроме слепой ненависти ко всему, чего был лишен, о чем не имел представления.
      Казалось бы, отправление нужды, большой или малой, дело, с одной стороны, сугубо личное, интимное, а с другой - простецкое, вне категорий "за" и "против". Ан, нет (как тут опять же не применить теорию Маркса!), классовые отношения вторгаются и в эту сокровенную область, не оставляя возможности естеству быть просто естеством.
      В недавние времена популярен был такой житейский вопросик: "Против кого дружить будем?" Можно бы и расширить сферу вопрошания: "Против кого писаем? Против кого какаем?"
      Помните "Путешествия Гулливера"? Сколько бед навлек на героя его, в сущности, благородный поступок! Струей своей мочи (благо накануне хорошо было выпито лилипутского вина) он погасил пожар в королевском дворце и спас от разрушения "величественное здание, создававшееся трудом нескольких поколений". Так нет же, императрица несказанно возмутилась, решив что Человек-Гора мочился исключительно против нее, и интригами добилась обвинительного приговора, по которому Гулливера должны были лишить зрения, а посему он благоразумно предпочел бежать с острова.
      Ну, скажет читатель, это ж фантазия г-на Свифта! Да, конечно, фантазия. Но ведь и фантазии тоже происходят из самой жизни. Обратимся к событиям подлинным.
      Правящие классы давно заметили в классах угнетенных мстительное желание придать обыденному мочеиспусканию или калоизвержению политическую окраску и предприняли на сей счет меры превентивные. Скажем, в Древнем Риме многие носили на пальце перстни с изображением светлого императорского лика, свидетельствуя тем самым свою лояльность. Так вот, помочиться, имея на пальце такой перстень или держа в руках монету с отчеканенным высочайшим профилем, почиталось тягчайшим преступлением. Однажды чуть было не провинился в том сам великий Сенека, мудрец, драматург, воспитатель Нерона, но, к счастью, проворный слуга успел сдернуть кольцо с пальца хозяина ещё до того, как тот начал пускать струю. Присутствовавшему на вечеринке шпиону, уже изготовившемуся строчить донос, пришлось спрятать стило. Впрочем, воспитанничек все равно до Сенеки добрался, даровав ему, однако, честь самому покончить с собой.
      Когда-то мне пересказали сюжет, дошедший от великого Михаила Чиаурели, придворного песнопевца деяний Великого Вождя в "важнейшем из искусств", создателя "Клятвы", "Падения Берлина", "Незабываемого 1919". Он это видел своими глазами: на письменном столе у Сталина стоял череп Гитлера, в который вождь народов любил выколачивать трубку. Тогда я это воспринял как легенду, психологически точную, но как бы и не очень подтвержденную: а было ли вообще тело Гитлера найдено? Теперь уже документы обнародованы: было найдено. Было захоронено, а в начале 70-х по решению Политбюро из земли выкопано, сожжено и развеяно по ветру. Осуществлялось все это по инициативе и под непосредственным руководством председателя КГБ Андропова. Не буду вдаваться в мотивы, они могли быть всякими, но, в любом случае, наши с самого начала точно знали, что труп Гитлера обнаружен, но зачем-то темнили. Зачем? Не затем ли, чтоб сделать любимому вождю и другу бесценный подарок?
      Традиция, в общем, восходящая к далекой древности, не обошедшая стороной и нашу сортирную тему. Матушка-императрица Екатерина II повелела сделать себе стульчак из трона королей Польши, её волею переставшей существовать на карте Европы. На том троне-стульчаке и умерла, что точный на детали Александр Сергеевич не преминул отразить в поэтических строках:
      Старушка милая жила
      Приятно и немного блудно,
      Вольтеру первый друг была,
      Наказ писала, флоты жгла,
      И умерла, садясь на судно.
      Судно - оно то самое: польский трон с дырой в сиденье.
      Век ХХ, увы, не улучшил нравы, особенно политические. Писатель Алесь Адамович на одном из кинематографических пленумов рассказал случившуюся где-то в конце 40-х историю о белорусском мальчике, который, не имея в виду ничего худого, пускал на белый снег струйку и выписал ею слово "Сталин". Мальчика расстреляли.
      Ни секунды не сомневаюсь в истинности этого рассказа. Помню свое детство, второй или третий класс московской мужской средней школы № 313 и свою первую учительницу, дорогую Розалию Яковлевну Телепину. Как пошло красными пятнами её лицо, как она кричала на нашего одноклассника и, кажется даже, если не подводит память, хлестала его тетрадью по щекам! За что? За то, что по простоте душевной он обернул тетрадку газеткой с портретом Великого вождя. Тогда ни я, ни мои товарищи не могли понять силы её эмоционального выплеска. Лишь много позже до меня дошло, какой в её глазах был смертельный страх! И за себя, и за нас, дураков...
      Оскорбление величества не прощалось не только гражданам отечества, но и беспаспортным божьим тварям. Внутри огромной статуи Сталина на Волго-Донском канале имелась специальная дверка с выходом на площадку: охранники отстреливали с неё бессмысленных птичек, позволявших себе гадить на изваяние бессмертного.
      Рассказывают, что в первую же зиму, когда был воздвигнут ленинский мавзолей, в ту пору ещё деревянный, из-за морозов прорвало канализационные трубы. Помещение отмыли, а запашок долго держался. Патриарх Тихон по сему поводу заметил: "По мощам и миро". Запах, то есть. Большевики это ему очень скоро попомнили, чем, собственно, лишний раз подтвердили правоту патриаршьего слова.
      Валерий Васильевич Лавров, всезнающий симферопольский краевед, знакомя нас с памятными местами своего города, показал в сторону зеленого скверика вблизи нынешней площади Карла Либкнехта:
      - Раньше тут стоял прекрасный, богатейший храм Святого Александра Невского, построенный на деньги нескольких поколений русских царей. В 1932 году храм снесли, на его месте построили общественный туалет...
      Видимо, была в этой замене некая осознанная устремленность. Иначе почти за десять лет до того не вложил бы Сергей Есенин в уста персонажа "Страны негодяев" такие провидческие строки:
      Я ругаюсь и буду упорно
      Проклинать вас хоть тысячи лет,
      Потому что...
      Потому что хочу в уборную,
      А уборных в России нет.
      Странный и смешной вы народ!
      Жили весь век свой нищими
      И строили храмы божие...
      Да я б их давным-давно
      Перестроил в места отхожие.
      Сбылось! В ещё более категоричном варианте. Не перестроили - разрушили до основанья, а затем...
      Все-таки замечательна любовь советской власти к учреждениям гигиены: снесли храм Христа Спасителя - соорудили плавательный бассейн, снесли храм Александра Невского - поставили туалет (кстати, и этот храм собираются восстанавливать, хотя и непонятно, на какие деньги)...
      Когда-то режиссер Владимир Мотыль, у которого я провел с неделю на съемках "Звезды пленительного счастья" в Иркутске, сказал мне, вернувшись из экспедиции: "Жаль, вы не задержались у нас ещё на пару дней. Нам устроили прекрасную экскурсию в городскую тюрьму. В умывальной комнате охраны почти над самым рукомойником там висит замечательный плакат: "У чекиста должны быть пламенное сердце, холодная голова и чистые руки. Дзержинский".
      Возвращение церкви былой её собственности, увы, тоже не обошлось без печальных инцидентов. Вот и диакон Андрей Кураев корит журналиста Якова Кротова за строки: "Община пошла на самозахват части помещений, учинив акт вандализма - разбив все туалеты в техникуме". "Унитазы, кстати, - замечает Кураев, - стояли в алтаре. Но "актом вандализма" оказалось не устройство туалета в алтаре, а то, что верующие прекратили его функционирование..." На мой, увы, сугубо мирской взгляд, вандализм и то и другое. Кто знает, может, и унитазы, хоть на какое-то, ну, скажем, потребное для восстановительного ремонта время, могли бы пригодиться. Но, видно, ничего уж тут не поделаешь. Таков уж темперамент нации: из крайности - в крайность, и каждый раз все с той же нетерпимостью: "До основанья, а затем..."
      Этот случай рассказал Аркадий Кольцатый в видеоинтервью, снятом Мариной Голдовской1 в начале 90-х в Лос-Анджелесе. Кольцатый - классик, один из первых кинематографистов, удостоенных ордена Ленина, оператор многих фильмов, и в частности снятого в сталинские годы "Великого гражданина", призывавшего к непримиримой борьбе с классовым врагом. Из его послевоенных работ более всего известна "Карнавальная ночь".
      Так вот, где-то в начале 30-х работали они с Владимиром Вайнштоком (позднее они вместе снимут "Детей капитана Гранта") в Беловежской пуще. Зима. Холод. Теплый туалет - один на всю округу. В местном НКВД. Ребята общительные, прихватили пол-литровую, зашли к начальнику, поставили на стол, познакомились, поговорили, ну, естественно, и освидетельствовали местные достопримечательности. Потом не раз снова заходили, по-прежнему с бутылкой. Начальник сразу понял, почему киношники так полюбили его общество, но не обиделся и даже как-то пошутил на этот счет. Мол, надо бы ещё один стакан поставить - для унитаза. Он тоже вроде как член компании.
      Спустя несколько лет Кольцатый встретил того начальника на улице в Питере - оказалось, его перевели сюда на работу. Постояли, покурили, поговорили. На прощание тот сказал:
      - Знаешь, мне тут часто списки на подпись приносят. Ну, я людей-то не знаю - я и подписываю. А вас-то я знаю. Увидел - обоих вычеркнул.
      В общем, повезло ребятам. Что в Беловежской пуще был теплый туалет. Единственный. В НКВД. И нам тоже повезло. А то не было бы в нашем детстве ни "Острова сокровищ", ни "Детей капитана Гранта", замечательных, романтических, полных веры в победу правды и справедливости.
      "В 30-е годы Сталин озаботился созданием положительного образа первого в мире социалистического государства. Для этого, в частности, по распоряжению вождя был приглашен французский писатель Андре Жид. Принимали его по высшему разряду, показывали самое лучшее. После путешествия по СССР он, как и ожидалось, восхищенно описал увиденные достижения советского строя. Не понравились ему только туалеты, о чем он тоже сообщил. Француза поразила даже не отвратительная грязь советских туалетов, но то, как они устроены. Сталин в СССР издавать книгу запретил, и отнюдь не из-за мелочи. Заграничный писатель обнародовал тайное тайных: то, что наравне с организованным голодом и лагерями составляло один из механизмов подавления личности. Тоталитарный строй основан на унижении людей, на их психологическом подавлении, чему как раз и было подчинено устройство советских туалетов.
      В СССР воспоминания А.Жида опубликовали только после сталинской смерти".
      Из статьи А.Букина
      "Унижение двумя нулями"
      (Алфавит. 2000. № 28).
      В дневниках великого нашего ученого Владимира Ивановича Вернадского (засев за его труды и книги о нем и его наследии, понимаю, какого поистине леонардовского масштаба эта фигура) подробно описано его пребывание, к счастью недолгое - два дня 14-15 июля 1921 года, - в застенке ЧК на Шпалерной.
      "В тюрьме попадаю - в темноте - в камеру 245; ватерклозетный запах, три постели, где спят, один предложил примоститься рядом на скамье и табуретках; решил сидеть до 8 (было, должно быть, около 4-х), когда утром один из арестованных обещал освободить койку. Впечатление пытки. Прикорнул, вынул подушку. Тяжелый запах клозета. Окно открыто, но воздуху недостаточно. Это уже настоящее не только моральное, но и физическое истязание. К утру начал писать бумагу в ЧК обо всем этом, настаивая на допросе... Но оказалось, нельзя писать по начальству до среды, а я был арестован в четверг, решил писать старосте, вызвал доктора, решившись требовать перевода из клозета.
      Но в 6 часов меня вызвали к допросу. Следователь Куликов явно дал понять свое благожелательное отношение... Рассказал ему о моих попытках и необходимости уехать для окончания моей работы, причем я вовсе не хочу эмигрировать, сказал я, конечно, если вы не станете ставить меня в такое положение, как сейчас...
      Он заявил, что меня выпустят, вероятно, завтра, но я попросил, чтобы он постарался выпустить меня раньше: в моем возрасте и при моем здоровье сидеть в клозете мучительно. Он обещал и исполнил свое обещание. Прощаясь, он сказал: "Советская власть должна перед вами извиниться за этот арест". Что-то вроде того, что они сознают мое значение как умственной силы и как нужного специалиста.
      Через два часа меня вызвали к освобождению - такая быстрота была совсем необычной, и тюремщики удивлялись..."
      Кто знает, может быть, пережитое в тот день спустя годы помогло Вернадскому сформулировать один из основополагающих, универсальных законов биосферы, впрямую относящийся к теме нашей книги: ни один биологический вид не может существовать в среде, образованной отходами его жизнедеятельности. К человеку это относится в максимальной степени: позднее профессор МГУ В.А. Ковда подсчитает, что человечество производит отходов органического происхождения в 2000 раз больше, чем вся остальная Природа. Еще раз повторяю: что бы мы делали без сортиров?!
      Что же касается самого случившегося, то, как оно ни безобразно, в сравнении с тем, что творилось в этих местах ежечасно и как там обращались с теми, кто был менее известен, за кого не хлопотали напрямую перед Лениным, рассказ выглядит почти святочным...
      Гадильбек Шалахметов, тележурналист, председатель Межгосударственной телерадиокомпании "Мир", ссылается в своей книге "Мир приносит счастье" на детские воспоминания своего друга Тимура Сулейменова, ныне председателя Союза дизайнеров Казахстана:
      "Какое детство было у моего друга Тимура Сулейменова, родившегося близ Долинки, страшного лагеря для политических, в семье выпущенных на поселение зеков! Какими были его первые жизненные уроки! Никогда не забуду его рассказ о том, как в мартовскую морозную ночь он шел в лагерь со стенгазетой, которую ему доверили разрисовывать, и среди снежного поля прямо на него вылетела собачья свадьба - свора одичавших ошалевших кобелей во главе с распаленной сукой. Взрослого они, наверное, просто бы разорвали в клочья, а мальчику повезло. Сука остановилась, обнюхала его, замершего от ужаса, но не тронула, а лишь, присев, обдала струей горячей зловонной мочи. Следом и кобели, один за другим, повторили то же: до лагеря он дошел промокший, провонявший, обледеневший, оцепеневший от ужаса..."
      Из автобиографической книги писателя, многолетнего сидельца ГУЛАГа Олега Волкова "Погружение во тьму":
      "...Надзиратель стоял надо мной и орал во весь голос:
      - Вставай, интеллигент моржовый, не то пну ногой и угодишь в очко - в дерьмо головой! Открыл мне тут заседание... Все давно оправились, а он расселся, профессор говеный...
      Я отчаянно цепляюсь за стену, ищу, за что ухватиться, другой рукой опираюсь в икру, в грязную доску стульчака, хочу подняться, лишь бы смолк крик, и продолжаю раскорякой сидеть перед расходившимся вахтером, ещё ниже опускаю голову. Жду, что толкнет, ударит. От страха растерял последние силы. Наконец, наскучив криком, дежурный зовет уборщика, тот помогает мне подняться и проводит в камеру".
      В интервью для фильма "Власть соловецкая" (в окончательный монтаж оно не вошло) Олег Волков рассказывал о том, как паханы, верховодившие в соловецких казематах, всю грязную работу взваливали на политических - ну и, естественно, обязанность выносить парашу. Как-то зимой доходяга-политический, поскользнувшись, не удержал парашу, пролил, и немалую толику на себя. Обратно в камеру уголовники его не пустили - чтоб не вонял. А на дворе - мороз. Утром парня нашли уже окоченевшим...
      Инна Генс, коллега моя по киноведческому цеху, японистка, ныне волею семейных обстоятельств душеприказчица архива Лили Брик. Родилась и выросла она в Таллинне, в 40-м году вместе со всей Эстонией, а заодно Литвой и Латвией, под ликование масс влившемся в состав СССР. С началом войны семья её оказалась перед необходимостью эвакуации. Ехать предстояло в неведомые края, что, конечно же, было страшно. Оставаться было ещё страшнее - об отношении нацистов к евреям все было известно.
      Дядя Герман сказал: "Не поеду я в эту страну, где нет уборных". Что в основном действительности соответствовало.
      Отец забрал Инну и поехал. Годы, проведенные в Ташкенте, и, среди прочего, знакомство с местными туалетными достопримечательностями не убили в девушке природного оптимизма и даже, в каком-то смысле, закалили характер.
      А дядю Германа немцы повесили...
      Сергей Параджанов памятен всем и своими ошеломляющими фильмами - "Тени забытых предков", "Саят-Нова", "Легенда о Сурамской крепости", и своим скандальным неуемным характером. Срок он отбывал по гомосексуальной статье, хотя на деле зеком был политическим: язык у него был без костей, и товарищу Щербицкому, секретарю украинского ЦК, речи его были поперек горла. Было это уже в середине 70-х, но ГУЛАГ - во все времена ГУЛАГ. В одном из параджановских писем из зоны красочно описан лагерный сортир:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24