Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ведьма

ModernLib.Net / Европейская старинная литература / Мишле Жюль / Ведьма - Чтение (стр. 9)
Автор: Мишле Жюль
Жанр: Европейская старинная литература

 

 


Молодая аристократка росла и поняла свое несчастье, поняла, что связана нечистой любовью и не имеет уже надежды выйти замуж. Желая удержать ее, Гоффриди заявил ей, что может обвенчаться с ней, если не перед лицом Господа, то перед лицом дьявола. Стараясь польстить ее самолюбию, он рассказал ей, что он князь магов, а она будет их царицей. На палец он надел ей серебряное кольцо с магическими знаками. Повел ли он ее на шабаш или только внушил мысль, что она там была, расстроив ее ум колдовскими напитками и приемами, мы не знаем. Известно лишь то, что девушка, раздираемая двумя противоположными верами, исполненная возбуждения и страха, страдала с тех пор временным помешательством, причем иногда приступы сопровождались эпилепсией. Ее преследовала ужасная мысль, что дьявол возьмет ее живой. Не осмеливаясь больше оставаться в доме отца, она нашла себе убежище в монастыре урсулинок в Марселе.

VI. Гоффриди. 1610


Орден урсулинок был, по-видимому, самым спокойным, наименее безрассудным из всех орденов. Урсулинки не предавались праздности, занимались немного воспитанием маленьких девочек. Католическая реакция, начавшаяся взрывом чисто испанского экстатического честолюбия, построившая в безумном порыве ряд монастырей – кармелиток, фельянтинок и капуцинок, скоро истощила свои силы. Девушки, которых так жестоко запирали в этих монастырях, чтобы от них отделаться, сейчас же умирали, и эта быстро наступавшая смерть была страшным обвинением в адрес их бесчеловечных семейств. Не умерщвление плоти убивало их, а скука и отчаяние.

Как только проходили первые минуты религиозного пыла, странная монастырская болезнь (описанная еще в V в. Кассианом) быстро истощала девушек: гнетущая, меланхолическая скука послеобеденного времени, скука, погружающая в непонятную томность. Другие походили на помешанных, которых душила горячая кровь.

Чтобы смерть монахини не вызывала у родственников слишком острых угрызений, монахиня должна была прожить в монастыре около десяти лет (среднее число лет затворниц). Желая несколько смягчить режим, продолжить этот срок, люди, умные и опытные, решили, что монахинь необходимо немного занять, не оставлять их слишком долго в одиночестве. Святой Франциск Сольский основал орден визитантинок, обязанных попарно навещать больных, Сезар де Бюс и Ромильон, основатели ордена доктринариев (в соответствие ораториям), вызвали к жизни орден, если так можно выразиться, «дочерей доктрины», урсулинок, занятых религиозным обучением под руководством священников. Дело велось под надзором епископов и почти не носило монастырского характера. Эти монахини не были погребены в монастыре. Визитантинки выходили на улицу, урсулинки принимали гостей (по крайней мере, родителей учениц). Как те, так и другие, руководимые уважаемыми духовными отцами, не порывали связи с миром.

Подводным камнем в этом деле была посредственность. Пусть оратории и доктринарии были людьми с большими достоинствами, самый дух, пронизывавший орден, был серединный, умеренный, чуждый всяких смелых полетов мысли. Основатель ордена урсулинок Ромильон был человек немолодой, протестант, обратившийся в католичество, все познавший и ко всему охладевший. Он считал молоденьких провансалок такими же благоразумными и верил, что сумеет пасти свое маленькое стадо на тощих пастбищах ораторийской религии, однообразной и рассудочной. В эту дверь и вошла скука. В одно прекрасное утро все пошло прахом. Совсем иное действие произвел на монахинь Гоффриди, уроженец провансальских гор, путешественник и мистик, человек волнений и страстей, приходивший в монастырь в качестве духовного отца Мадлены. Они сразу почувствовали в нем силу и по случайным обмолвкам юной и влюбленной безумицы они, без сомнения, сообразили, что это не более и не менее, как сила дьявольская. И вот они охвачены страхом, некоторые также любовью. Воображение распаляется, голова идет кругом, пять или шесть плачут, кричат, воют, чувствуют себя во власти дьявола.

Если бы урсулинки были замурованы в монастыре, то Гоффриди, их единственный духовный отец, мог бы их так или иначе успокоить. Могло бы случиться то же самое, что случилось в монастыре Кенуа, в 1491 г., то есть дьявол, охотно принимающий облик любимого человека, сделался бы под видом Гоффриди общим любовником монахинь. Или же, как это имело место в испанских монастырях, о которых говорит Льоренте, он убедил бы их, что священник освящает тех, кому дарит свою любовь, и что грех, совершенный с ним, равносилен освящению. Подобное мнение было распространено также во Франции и даже в Париже, где любовницы священников назывались «освященными».

Мы не знаем, ограничился ли Гоффриди, господин над всеми, одной только Мадленой? Мы не знаем, перешел ли он от любви к распутству?

В приговоре упоминается еще одна монахиня, которая не появлялась во время процесса, но которая, по-видимому, тоже отдавалась ему и дьяволу.

Общежитие урсулинок было открытое, куда можно было приходить, где все было на виду. Урсулинки охранялись своими доктринариями, людьми порядочными и к тому же ревнивыми. Основатель ордена был возмущен, был в отчаянии. Какое несчастье для молодого ордена, как раз в это время расцветавшего, распространявшегося по всей Франции! Его девизом были: благоразумие, здравый смысл, спокойствие. И вдруг такое безумие! Ромильон пытался замять дело. Тайком он велел одному из своих священников изгнать беса из одержимых. Однако дьяволы не считались с заклинателями-доктринариями. Дьявол, вселившийся в маленькую блондинку, дьявол высокопоставленный, сам Вельзевул, демон гордыни, даже не пожелал разжать зубы.

Среди одержимых находилась и девушка лет 20—25, считавшаяся избранницей Ромильона, мастерица в словопрениях, протестантка по рождению, попавшая сиротой в руки протестанта, принявшего, как и она, католицизм. Имя ее – Луиза Капо – указывает на плебейское происхождение. Это была девушка, одаренная удивительным умом и огромной страстью. Прибавьте к этим качествам еще замечательную силу. В продолжение трех месяцев она выносила не только обуревавший ее адский вихрь, но и отчаянную борьбу, которая сломила бы сильнейшего мужчину в какую-нибудь неделю.

Она заявляла, что у нее три дьявола: Веррин, добрый дьявол-католик, непостоянный, один из демонов воздуха; Левиафан, дьявол недобрый, спорщик и протестант. Наконец, третий, по ее признанию, был дьяволом нецеломудрия. Она забыла упомянуть о четвертом: о дьяволе ревности.

Луиза страшно ненавидела маленькую блондинку, привилегированную, гордую, знатную барышню... Последняя во время одного припадка рассказала, что была на шабаше, была там царицей, что ей были оказаны всякие почести и что она отдалась князю... «Какому князю?» – «Луи Гоффриди, князю магов».

Луиза, для которой это откровение было подобно кинжалу, вонзенному в ее грудь, была слишком взбешена, чтобы сомневаться. Обезумев, она поверила безумной, чтобы погубить ее. Ее дьявола поддержали дьяволы всех остальных ревнивиц. Все громко говорили о том, что Гоффриди в самом деле – царь колдунов. Всюду разнесся слух, что найдена удивительная добыча, что объявился священник – царь всех магов, князь колдовства. Такую диадему из железа и огня надели эти женщины-дьяволицы на его голову.

Все растерялись, растерялся и старик Ромильон. Из ненависти ли к Гоффриди, из страха ли перед инквизицией он изъял дело из рук епископа и отправил обеих одержимых, Луизу и Мадлену, в монастырь Сен-Бом, игуменом которого состоял доминиканец отец Микаэлис, папский инквизитор в папских владениях в Авиньоне, заявлявший, что он инквизитор всего Прованса. Речь шла исключительно об изгнании демона из одержимых. Но так как обе девушки обвиняли Гоффриди, то это значило отдать его в руки инквизиции.

Микаэлис должен был провозглашать проповеди перед парламентом Экса в дни рождественского поста. Он понял, что может выдвинуться на этой драматической истории, и взялся за нее с увлечением, с каким наши адвокаты выступают в драматических уголовных процессах.

Что особенно интересно в таких делах, так это то, что драму разыгрывали в период между Рождеством и Великим постом, а сжигали только на Страстной Неделе, накануне Светлого Праздника Воскресенья. Микаэлис приберег себя для последнего акта, поручив главную часть дела фламандскому доминиканцу, доктору Домпту, прибывшему из Лувена, уже занимавшемуся изгнанием бесов и считавшемуся знатоком в таких глупостях.

Лучшее, что фламандец мог сделать, – это ничего не делать. В лице Луизы ему дали страшного союзника, втрое более рьяного, нежели сама инквизиция, беспредельно яростного, обладавшего зажигательным, странным, порой вычурным красноречием, заставлявшего, однако, трепетать и содрогаться. То был настоящий адский факел.

Дело свелось к поединку между обоими дьяволами, между Луизой и Мадленой, на глазах народа.

Простодушные люди, паломничавшие в Сен-Бом, например серебряник и суконщик из Труа в Шампани, были в восторге при виде того, как дьявол Луизы расправлялся с остальными дьяволами и трепал магов. Они плакали от радости и уходили, благодаря Бога.

Даже в тяжеловесной редакции протокола, составленного фламандцем, страшно читать этот неравный бой: каждый день Луиза, более зрелая и сильная, крепкая провансалка, истая дочь каменистого Кро, мучает, истязает и безжалостно уничтожает свою жертву, юную, почти ребенка, истерзанную болезнью, потерявшую голову от любви и стыда, подверженную припадкам эпилепсии.

Книга фламандца с прибавлениями Микаэлиса, всего четыреста страниц, представляет собой краткое извлечение из массы инвектив, оскорблений и угроз, извергаемых в продолжение пяти месяцев Луизой, а также из ее проповедей, так как она проповедовала на всевозможные темы – о таинствах, о близком пришествии антихриста, о слабости женщин и т. д. Потом в угоду своим дьяволам она возвращалась к бешеным нападкам и дважды в день, без передышки, принималась за свои экзекуции над девочкой, ни на мгновение не прерывая страшного потока слов, пока та, разбитая, «стоя одной ногой уже в аду», по ее собственному выражению, не падала в судорогах, без чувств, ударяясь о плиты пола коленями, телом и головой.

Луиза, надо признаться, сама до известной степени сумасшедшая. Никакая мошенница не сумела бы так долго выдержать своей роли. Тем не менее ревность позволяет ей со страшной проницательностью найти те места, где она может истерзать сердце, вонзить иголки в тело страдалицы.

Все вывернуто наизнанку. Одержимая дьяволами Луиза приобщается к святым тайнам, когда ей угодно. Она распекает представителей высшего общества. Почтенная Катарина де Франс, первая урсулинка, приходит посмотреть на это чудо и сейчас же изобличает ее во лжи и глупости. А та нагло отделывается словами: «Дьявол – отец лжи».

Присутствующий при этой сцене францисканский монах и подхватывает ее ответ. «Ты, стало быть, лжешь!» – заявляет он. И, обращаясь к заклинателям, он требует: – Почему вы не заставите замолчать эту женщину?» В пример он приводит историю некоей Марты, мнимой парижской одержимой. Вместо ответа ей позволяют в его присутствии приобщаться святых тайн. Дьявол, причащающийся, дьявол, воспринимающий тело Господа! Бедняк ошеломлен. Он смиряется перед инквизицией. Он имеет дело со слишком сильным противником и умолкает.



Ян Лейденский. Сожжение ведьм в Амстердаме

Один из приемов Луизы состоял в том, чтобы терроризировать суд. Она вдруг заявляет: «Я вижу колдунов». И каждый дрожит, думая, что речь идет о нем.

Из Сен-Бома она победоносно протягивает свою руку до Марселя. Фламандский заклинатель, упавший до странной роли секретаря и поверенного дьявола, пишет под ее диктовку пять писем: марсельским капуцинам, дабы они понудили Гоффриди раскаяться; тем же капуцинам, дабы они задержали его, связали епитрахилью и держали пленником в доме, ею указанном; несколько писем умеренным, Катарине де Франс и доктринариям, которые сами выступили против нее. В конце концов, эта разнузданная, вышедшая из всех пределов женщина оскорбляет собственную игуменью: «Уезжая, вы мне советовали быть смиренной и послушной. Советую вам то же самое!»

Веррин, дьявол Луизы, демон воздуха и ветра, подсказывал ей безумные, легкомысленные, безмерно горделивые слова, оскорбляя друзей и недругов, самую инквизицию. Однажды она высмеяла Микаэлиса, который в Эксе напрасно теряет время, проповедуя в пустыне, тогда как ее приходит слушать в Сен-Бом весь мир. «Ты проповедуешь, Микаэлис, это правда, но толку от этого мало. А Луиза, ничему не учившаяся, постигла сущность совершенства».

Мысль, что она сломила Мадлену, наполняла ее дикой радостью. Одно ее слово произвело большее впечатление, чем сотня проповедей, слово варварское: «Ты будешь сожжена» (1 дек.). Растерявшаяся девушка говорила с тех пор все, что хотела та, и подло поддакивала ей.

Она унизилась перед всеми, просила прощения у матери, у Ромильона, у собрания, у Луизы. Если верить словам последней, оробевшая девушка отвела ее в сторону и умоляла пожалеть, не слишком ее мучить.

А та, нежная, как скала, милосердная, как камень, поняла, что соперница в ее руках, что она может делать с ней все, что захочет. Она завладела ею, подчинила, ошеломила ее, отняла у нее то немногое самосознание, которое оставалось у нее. Девушка снова была околдована. На этот раз в противоположность чарам Гоффриди – страхом. Несчастную, униженную девушку мучили, подвергали утонченным страданиям, желая заставить ее обвинить, убить того, кого она еще любила.

Если бы Мадлена устояла, Гоффриди был бы спасен. Все были настроены против Луизы.

Даже Микаэлис, затменный ею как проповедник, третируемый ею свысока, сделал бы все, чтобы не дать ей восторжествовать. Город Марсель, со страхом видевший, как инквизиция протягивает к нему из Авиньона свои руки, готовясь выхватить марсельского уроженца, защищал Гоффриди. В особенности же епископ и капитул отстаивали своего священника. Они утверждали, что все – результат ревности исповедников, обычной ненависти монахов к белому духовенству. Доктринарии были не прочь положить конец этому делу. Они боялись шума. Многие из них были так опечалены этим событием, что хотели все бросить и покинуть общежитие. Негодовали и дамы, в особенности госпожа Либерта, жена вождя роялистов, предавшего Марсель в руки короля. Все плакали, жалея Гоффриди, все говорили что не кто другой, как дьявол, нападает на этого агнца Бога.

Капуцины, к которым Луиза обращалась с таким властным требованием устранить Гоффриди, были (как все ордена святого Франциска) врагами доминиканцев. Они завидовали последним потому, что те так выдвинулись со своей одержимой. Бродячая жизнь, сближавшая капуцинов с женщинами, часто навлекала на них нарекания в безнравственности, и они не любили показывать мирянам так близко жизнь духовенства. Они также стали на сторону Гоффриди. Одержимые были тогда не редкостью, и не так уж трудно было обзавестись таким человеком. Капуцины нашли себе в назначенный час одержимого, и его дьявол, под влиянием братства святого Франциска, делал заявления, противоположные заявлениям дьявола доминиканцев. Он заявил, а капуцины записали под его диктовку: «Так как Гоффриди вовсе не колдун, то его нельзя и задержать».

В Сен-Боме этого не ожидали. Луиза была смущена и нашлась только сказать, что, очевидно, капуцины не обязали своего дьявола говорить правду. Жалкий ответ, подкрепленный, однако, дрожавшей Мадленой. Похожая на побитую собаку, ожидающую еще новых ударов, она была способна на все, даже кусаться и рвать на части. И, именно пользуясь ею, Луиза нанесла в этот критический момент страшный удар.

Сама Луиза только заметила, что епископ, сам того не сознавая, оскорбляет Бога, и метала громы против «марсельских колдунов», никого не называя по имени. Она заставила Мадлену произнести жестокое и роковое слово. Последняя заявила, что некая женщина, два года тому назад потерявшая своего ребенка, задушила его. Боясь пытки, женщина бежала или скрылась. Ее муж и отец явились в слезах в Сен-Бом, очевидно, с целью умилостивить инквизиторов. Мадлена, боявшаяся противоречить себе, повторила свое обвинение.

Кто после этого был в безопасности? Никто. С того момента, как дьявол был провозглашен божьим мстителем и под его диктовку писались имена, предназначенные для сожжения, всех и каждого ночью и днем преследовал страшный кошмар костра.

Лицом к лицу с такой смелостью папской инквизиции город Марсель должен был бы опереться на парламент в Эксе. К сожалению, марсельцы знали, что их недолюбливают в Эксе. Экс, маленький официальный городок, населенный чиновниками и знатью, всегда завидовал богатству и блеску Марселя, этой царицы юга. Именно враг Марселя, папский инквизитор, желая предупредить апелляцию Гоффриди к парламенту, сам первый и апеллировал к нему.

Парламент представлял собой фанатичное учреждение, состоявшее из аристократов, обогатившихся в прошлом столетии, во время избиения вальдейцев. Как светские судьи, они были, впрочем, в восторге, что папский инквизитор создает подобный прецедент, признаваясь, что в процессе священника, в процессе о колдовстве инквизиция может только вести предварительное следствие. Это было равносильно отказу инквизиторов от своих прежних претензий. Кроме того, парламент Экса, подобно бордоскому, счел для себя большой честью, к которой не мог остаться равнодушным, что церковь выдвигала их, мирян, как цензоров и реформаторов церковных нравов.

В этом деле, где все было так странно и чудесно, не последним чудом было и то обстоятельство, что дьявол, столь ярый, вдруг принялся льстить парламенту, становился политиком и дипломатом. Луиза очаровала королевских чиновников панегириком в честь покойного короля. Генрих IV (кто бы мог поверить) был канонизирован дьяволом. Однажды утром ни с того ни с сего она принялась восхвалять «благочестивого и святого короля, вознесшегося в небеса».

После того как установились подобные добрые отношения между обоими старыми недругами, между парламентом и инквизицией, последняя могла уже опереться на светскую власть, на солдат и палачей. В Сен-Бом была послана парламентская комиссия, которая должна была осмотреть одержимых, выслушать их показания и обвинения, составить списки. Луиза беспощадно указала на капуцинов, защитников Гоффриди, и заявила, что они будут «временно наказаны» Богом.

Бедные отцы были сломлены. Их дьявол не подсказал им больше ни единого слова. Они отправились к епископу и заявили, что в самом деле невозможно не послать Гоффриди в Сен-Бом, что необходимо подчиниться: потом, однако, епископ и капитул потребуют его выдачи и поставят его под охрану епископского суда. Отцы-капуцины, без сомнения, рассчитывали, что вид любимого человека потрясет обеих девушек, что даже страшная Луиза подчинится громким требованиям сердца.

И правда: это сердце пробудилось при приближении виновного. Ярая мстительница, по-видимому, почувствовала мгновенный прилив нежности. Я не знаю ничего более проникновенно горячего, чем ее мольба, обращенная к Богу, дабы Он спас того, кого она толкнула на смерть.

«Великий Боже! Я готова принести тебе какую угодно жертву, самую тяжелую из всех, какие только были принесены, начиная с сотворения мира, и какие еще будут приноситься до его скончания, за Луи. Предлагаю тебе все слезы святых, все экстазы ангелов за Луи. Мне хотелось бы, чтобы существовало еще больше душ, дабы больше была жертва за Луи. Pater de coelis Deus miserere Ludovici. Fili redemptor mundi Deus, miserere Ludovici и т. д.[7]»

Напрасная и к тому же зловещая жалость! Более всего она желала, чтобы обвиняемый не упорствовал, чтобы он признал себя виновным. А в последнем случае он не избежал бы казни на костре.

Сама она, впрочем, была обессилена, не могла больше действовать. Инквизитор Микаэлис, подавленный мыслью, что он победил только благодаря ей, раздраженный против своего фламандского заклинателя, который настолько подчинился ей, что обнаружил все тайные пружины трагедии, явился как раз вовремя, чтобы сломить Луизу, спасти Мадлену и, если то возможно, поставить в этой драме Мадлену на место Луизы. Мысль удачная, свидетельствующая о чутье инсценировки. Если зимой, в Рождественский пост, главную роль играла страшная сивилла, то в пору чудной южной весны – ярая вакханка. После Великого поста место ее займет девушка более трогательная, дьявол более женственный, вселившийся в больное дитя, в робкую блондинку. А так как юная барышня принадлежала к видной семье, то дворянство было бы заинтересовано этой историей наравне с прованским парламентом.

Микаэлис не только не хотел слушать своего фламандца, слугу Луизы, но и запер перед ним дверь, когда тот хотел войти в малый совет членов парламента. При первом слове Луизы один из пришедших капуцинов воскликнул: «Молчи, проклятый дьявол».

Между тем Гоффриди прибыл в Сен-Бом, где играл жалкую роль. Человек не глупый, но слабый и виновный, он слишком хорошо предугадывал конец подобной трагедии и лицом к лицу со страшной катастрофой видел себя покинутым, преданным девочкой, которую любил. Он сам махнул на себя рукой, и во время очной ставки с Луизой последняя выступала как судья, как один из древних судей церкви, жестоких и хитроумных схоластов. Она задавала ему вопросы вероучения, и на все он отвечал: да, соглашаясь даже с самыми спорными положениями, например, что «слову и клятве дьявола можно по справедливости поверить».

Это продолжалось неделю (с 1 по 8 января). Марсельское духовенство потребовало выдачи Гоффриди. Его друзья, капуцины, заявили, что посетили его комнату и не нашли в ней никаких следов колдовства. Четверо марсельских каноников явились за ним, чтобы отвести домой. Положение Гоффриди было неважным, но и шансы его противников были невысоки. Даже оба инквизитора, Микаэлис и фламандец, находились в постыдном разногласии. Пристрастное отношение последнего к Луизе, а первого – к Мадлене не ограничилось словами, а перешло к явному насилию. Фламандец, записавший весь хаос обвинений, проповедей и откровений, продиктованных дьяволом устами Луизы, доказывал, что все это слова божьи, и не хотел, чтобы их касались. Обнаруживая большое недоверие к своему начальнику Микаэлису, он боялся, что тот в интересах Мадлены подделает эти бумаги, чтобы погубить Луизу. Он завладел ими, заперся в своей комнате и выдержал целую осаду. Микаэлис, на стороне которого стояли члены парламента, мог взять рукописи только после того, как именем короля насильственно взломал дверь.

Луиза, никого и ничего не боявшаяся, решила королю противопоставить папу. Фламандец апеллировал против Микаэлиса к папскому легату в Авиньон. Однако благоразумный папский двор пришел в ужас, узнав, что один инквизитор обвиняет другого. Он не поддержал фламандца, и последнему пришлось подчиниться. Чтобы заставить его молчать, Микаэлис вернул ему бумаги.

Протоколы Микаэлиса, плоские и не выдерживающие никакого сравнения с рукописью фламандца, посвящены одной только Мадлене. Ее успокаивают музыкой. Добросовестнейшим образом отмечается, ела ли она или нет. Ею много занимаются и порой совершенно неумело. Ей предлагают странные вопросы о колдуне, о тех местах на его теле, которые могли быть отмечены печатью дьявола; ее также осмотрели.

Хотя осмотр должен был происходить в Эксе под надзором парламентских врачей и хирургов, Микаэлис в приливе крайнего рвения посетил ее в Сен-Боме, и он подробно излагает свои наблюдения. Не пригласили ни одной матроны. Сходясь в этом пункте, не боясь взаимного шпионства, судьи, миряне и монахи смотрели сквозь пальцы на эти формальные упущения.

В лице Луизы они имели настоящего судью. Эта смелая девушка точно высекала горячим железом такие непристойности, как: «Те, кого поглотил потоп, не совершили ничего подобного! Содом, никогда ничего подобного не было сказано о тебе».

Она заявила также: «Мадлена предалась разврату». Это было в самом деле самым печальным в этой истории. Охваченная слепой жаждой жизни, боясь смерти на костре, а может быть, под влиянием смутного сознания, что отныне она оказывает воздействие на судей, несчастная сумасшедшая пела и плясала порою с циничной непринужденностью, с вызывающим бесстыдством. Старый доктринарий, Ромильон краснел за свою урсулинку. Возмущенный тем, что судьи восторгаются ее длинными волосами, он заявил, что их необходимо срезать, отнять у нее этот предмет пустого тщеславия.

В светлые моменты она была послушна и тиха. Из нее хотели сделать вторую Луизу. Но ее дьяволы были тщеславны и влюблены, а не красноречивы и бурны, как дьяволы Луизы. Когда их хотели заставить проповедовать, они говорили жалкие глупости. Микаэлис был вынужден разыграть пьесу один. В качестве главного инквизитора он желал оставить далеко позади себя своего подчиненного, фламандца, и уверял, что уже извлек из этого маленького тела армию в 6660 дьяволов: оставалась только какая-нибудь сотня. Чтобы лучше убедить публику, он заставил девушку выплюнуть проглоченное ею волшебное снадобье и вынул его из ее рта в виде липкой массы. Кто не поддался бы такому аргументу? Собрание было ошеломлено и поверило.

Мадлена могла бы легко спастись, если бы сама себя не губила. Каждую минуту она говорила такие неосторожные слова, которые могли вызвать ревность судей и вывести их из терпения. Она признавалась, что каждый предмет превращается в ее глазах в Гоффриди, что она видит его постоянно. Откровенно излагала она свои эротические сны. «Сегодня ночью,– рассказывала она,– я находилась на шабаше. Колдуны преклонялись перед моей золоченой статуей. Каждый из них приносил ей в жертву кровь, которую пускал из руки с помощью ланцета. Он стоял там, на коленях, с веревкой вокруг шеи, умоляя вернуться к нему и не предавать его. Я стояла на своем. Тогда он спросил: «Желает ли кто-нибудь умереть ради нее?» «Я», – ответил какой-то молодой человек, и колдун заколдовал его, как жертву».

Или она видела, что он просит у нее только дать ему один прекрасный русый волос. «А когда я отказала ему, то он воскликнул: «Хоть половину волоска».

По ее словам, она все не соглашалась. Но однажды, когда дверь ее кельи оказалась открытой, она стремглав побежала к Гоффриди. Ее поймали, взяли по крайней мере ее тело. А душу Микаэлис не знал, как взять. К счастью, он заметил магическое кольцо на ее руке, снял его, разломал и сжег. Предполагая, что упорство этой столь тихой девушки происходит от незримых колдунов, вторгающихся в ее комнату, он поставил там вооруженного человека, крепкого и сильного, со шпагой в руке, который наносил удары во все стороны и разрубал невидимых на куски.

Однако лучшим средством обратить Мадлену была смерть Гоффриди. 5 февраля инквизитор отправился в Экс произнести великопостную проповедь, увидел судей и воодушевил их. Подчиняясь его настроениям, парламент послал в Марсель за неблагоразумным священником, который был уверен, что они не посмеют этого сделать, так как он опирался на сочувствие епископа, капитула, капуцинов и всего света.

Мадлена и Гоффриди с разных концов въехали в Экс. Она находилась в таком возбужденном состоянии, что ее пришлось связать. Волнение ее было ужасно, ручаться за нее было невозможно. Тогда был придуман очень смелый опыт над больным ребенком. Ее хотели взять страхом, который порой ввергает женщину в конвульсии и может причинить ей смерть. Один из генеральных викариев архиепископа заметил, что во дворце имеется узкая и темная комната, вроде тех, которые в Испании называются гноильниками. Когда-то ими пользовались для хранения безвестных трупов. В эту погребальную пещеру и ввели дрожавшую всем телом девушку. Прикладывая к ее щекам холодные кости, стали изгонять из нее бесов. Она не умерла от ужаса, но с тех пор с ней можно было делать все, что угодно: сознание ее умерло, последние остатки нравственного чувства и воли были уничтожены. Она стала гибким орудием, с которым можно было обращаться по желанию. Она льстила, старалась угадать, что угодно ее господам. Ей показывали гугенотов, и она их осыпала оскорблениями. Ей устроили очную ставку с Гоффриди, и она наизусть перечислила все тяжкие обвинения против него, лучше, чем то могли бы сделать королевские чиновники. Это не мешало ей бешено лаять, когда ее водили в церковь, натравливать народ на Гоффриди, заставляя своего дьявола кощунствовать во имя колдуна. Вельзевул говорил ее устами: «Отрекаюсь от Бога во имя Гоффриди, отрекаюсь от Бога».

Какая ужасная общность! Дьявол, вселившийся одновременно в двух людей, губил одного словами другого. Все, что он говорил устами Мадлены, вменялось в вину Гоффриди. И объятая ужасом толпа жаждала увидеть на костре немого богохульника, нечестье которого изрыгалось устами девушки.

Заклинатели поставили ей жесткий вопрос, на который они сами сумели бы лучше нее ответить: «Почему ты говоришь так плохо о твоем большом друге Вельзевуле?»

Она дала следующий страшный ответ: «Если существуют изменники среди людей, то почему не существовать им и среди дьяволов? Когда я нахожусь с Гоффриди, я готова сделать все, что он захочет. А когда вы принуждаете меня, я изменяю ему и смеюсь над ним».

И однако, ее гнусный смех оборвался. Хотя демоны страха и рабского подчинения, по-видимому, всецело завладели ею, в ее сердце было еще место и для отчаяния. Она уже не могла принимать пищу. И эти люди, которые в продолжение пяти месяцев мучили ее заклинаниями, которые утверждали, что освободили ее от шести или семи тысяч дьяволов, вынуждены признаться, что она желала только одного: умереть – и жадно искала случая покончить с собою. У нее только не хватало мужества. Однажды она проколола кожу ланцетом и, однако, побоялась нажать на него. В другой раз она схватила нож, а когда его отняли, она пыталась удавиться. Она вонзала себе в тело иголки, наконец, в припадке безумия вздумала проткнуть через ухо голову шпилькой.



Присужденная к костру испанская еретичка

Что делалось в это время с Гоффриди? Инквизитор, останавливающийся так долго на обеих девушках, почти ничего не говорит о нем, а то немногое, что он говорит, странно. Он рассказывает, что ему завязали глаза и искали иголками на всем теле нечувствительное место – печать дьявола. Когда сняли повязку, Гоффриди к удивлению и ужасу узнал, что трижды ему воткнули булавку, а он не заметил этого: итак, он трижды отмечен печатью ада. И инквизитор прибавляет: «Если бы мы были в Авиньоне, этого человека завтра же сожгли бы».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17