Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Песни черного дрозда (Песни черного дрозда - 3)

ModernLib.Net / История / Пальман Вячеслав Иванович / Песни черного дрозда (Песни черного дрозда - 3) - Чтение (стр. 1)
Автор: Пальман Вячеслав Иванович
Жанр: История

 

 


Пальман Вячеслав
Песни черного дрозда (Песни черного дрозда - 3)

      Вячеслав Иванович Пальман
      Песни черного дрозда
      Повесть
      (Песни черного дрозда - 3)
      Роман включает в себя три повести ("Восточный кордон", "Там, за рекой", "Песни черного дрозда"), продолжающие одна другую и рассказывающие о борьбе с браконьерами в горных лесах, о природе и животных Кавказского заповедника.
      Оглавление
      Глава первая. Зов охотничьего рога
      Глава вторая. И горько и радостно
      Глава третья. Все о Лобике, одноухом медведе
      Глава четвертая. Разговор с человеком и медведем
      Глава пятая. Друзья детства
      Глава шестая. Заставлю понять...
      Глава седьмая. Здесь бывает опасно
      Глава восьмая. Пленение Одноухого
      Глава девятая. Последние дни оленя Хобы
      Глава десятая. Возвращение к потухшим кострам
      Глава одиннадцатая. Песни черного дрозда
      ПЕСНИ ЧЕРНОГО ДРОЗДА
      Книга третья
      ПЕСНИ ЧЕРНОГО ДРОЗДА
      Глава первая
      ЗОВ ОХОТНИЧЬЕГО РОГА
      1
      Он сидел на удобной ветке самого высокого явора, над кудрявым, светло-зеленым лесом, и самозабвенно, как это бывает только в начале лета, пел свою бесконечную, красивую песню.
      Ниже, на том же дереве, в прочной развилке чернело хорошо замаскированное гнездо, крепко свитое из тонких побегов березы, которые он три недели назад отрывал сильным клювом, приносил сюда и старательно заплетал на развилке. Когда гнездо получилось, он вместе со своей молчаливой подругой смазал жирной глиной вчерне готовое гнездо, загладил круглую, удобную чашечку и, прежде чем оно подсохло, устелил внутри сперва сухим мхом, а потом перышками и пухом со своей собственной груди.
      Скоро в гнезде появилось шесть голубых яичек с крупными темными пятнами на тупом конце. Подруга разложила их звездочкой, острыми концами к середине, как ей удобно, и села сверху, разлохматив мягкое оперение. У черного дрозда наступила пора счастливого покоя. Он заполнил дни ожидания долгой и звучной песней, в которую вложил всю радость жизни и счастья быть семьянином. Дрозд пел для своей подруги, она слушала его голос и ощущала приятную близость своего верного пернатого красавца. Покой наполнял ее маленькую головку, не обремененную чрезмерными заботами. Лишь изредка она приподнималась и осторожно перекатывала тонкими ногами теплые яички, меняя их местами, да еще в полдень слетала ненадолго с гнезда, чтобы подкрепиться личинками и червями на сырой земле около своего явора. Пролетая мимо хозяина, она отрывисто произносила: "Черр-кэ-черрк"! - и пикировала вниз. И если дрозд не сразу понимал, что от него требуется, и с подчеркнутой элегантностью опускался рядом с ней на землю, то дроздиха еще раз произносила "тр-ра-ра-черрк", но уже резче, в приказном тоне; дрозд вертел головой, вслушиваясь, и, разобрав, что к чему, послушно взмывал на явор. Минуту-другую он топтался на ветках у самого гнезда и не без тяжкого вздоха, неловко, по-мужски, садился на теплые яички. Что поделаешь!..
      Сидел, закрыв глаза, словно стеснялся.
      Насытившись, прилетала дроздиха, ревниво оглядывала притихшего на гнезде друга и, найдя, что все в порядке, садилась рядом с гнездом, начинала неторопливо перебирать перышки, всячески охорашиваться. А он изнывал от непривычного занятия, поглядывал на нее острым, круглым глазом, но без разрешения не подымался, потому что был все-таки чутким супругом.
      Отдохнув и закончив туалет, дроздиха снова говорила свое короткое "чер-рр-к", теперь уже спокойно, даже с оттенком некоторой благодарности, и тогда послушный дрозд неловко вылезал из насиженного гнезда. Сделав над притихшей супругой круг почета, он с легким сердцем опять взносился на самую вершину явора. Через минуту оттуда на весь лес, на всю вселенную раздавалась его звучная песня.
      Он был счастлив, этот черный дрозд, и он пел о своем маленьком, но, право же, самом настоящем счастье. Все вокруг было так хорошо, так просто и понятно, что иногда ему хотелось взлететь высоко-высоко, к снежным вершинам и петь оттуда, с этой высоты...
      Зорким глазом дрозд и во время пения видел все, что делается среди густейшей зелени леса, под высокими деревьями, в кустах, обильно смоченных росой, на влажной земле, и в любую минуту мог лететь навстречу опасности, если она угрожала гнезду.
      В тот день еще с утра он приметил бурую тушу крупного оленя, дремавшего неподалеку от явора под густым боярышником. Низко опустив рогастую голову, одинокий олень спал, поджав под себя ноги, но уши его все время настороженно торчали и автоматически поворачивались в разные стороны, прослушивая воздух. Олень и во сне был начеку.
      Весь день черный дрозд видел хлопотливых зябликов, стрелой проносившихся от гнезда на поляну перед оленем и обратно. Их озабоченный вид и эта непрестанная работенка означали только одно: у зябликов вылупились птенцы. Над гнездом их на старой рябине молчаливо и выразительно краснели широко раскрытые просящие рты, поднятые к небу. Сверху кучка птенцов в гнезде напоминала букет шевелящейся дикой гвоздики. Птенцы без конца просили есть.
      И вдруг он замолчал, оборвав свою звучную песню на полуфразе. И сразу что-то изменилось в лесу. Дроздиха вытянула шею через край гнезда и стала всматриваться в затихающий к вечеру лес. Олень быстро поднял голову, уши его окаменели, блестящие глаза раскрылись, высматривая опасность. Раз смолкла песня, значит, дрозд увидел непривычное, странное. Зяблики, печально чирикнув, спрятались у самого гнезда. Их птенцы сжались в гнезде, и красная гвоздика исчезла.
      Дрозд перепорхнул пониже. Его тревожное "кррэ-рэ-рэ", "кррэ-рэ-трр-рэ" барабанной дробью пронеслось в тихом лесу. Он разглядел внизу ласку, опасного врага. Змеиное тело ее почти бесшумно и гибко обегало камни, стволы, тонкая подвижная мордочка умно и быстро осматривала каждую травинку на пути. Жестокие глаза маленькой хищницы уже приметили под явором обильные пятна белого помета. Она заволновалась, вздернулась вверх, стараясь рассмотреть гнездо сквозь густую листву, и живо обежала дерево, выискивая путь наверх.
      Олень немного успокоился, когда услышал шуршащее движение ласки. Но уже не дремал, а тоже наблюдал за быстрым зверьком, отлично разбираясь в тихих звуках и в сгущающейся темноте.
      Теперь тревожное "кр-рр-тк", "кр-рр-тк" раздавалось совсем рядом, над землей. Ласка вспрыгнула на мертвый сучок явора и потянулась выше. Она наверняка знала, что тут гнездо. Дроздиха втянула шею и затаилась. Что будет?..
      Черное тело дрозда наискосок прорезало листву и, чуть не коснувшись теплым крылом зубастого рта хищницы, бессильно упало в траву. Коварная мордочка ласки тотчас склонилась вниз. Под ней билась и трепыхалась птица. Ласка расчетливо прыгнула на глупого дрозда. Он, кажется, чудом избежал ее зубов, отскочил, волоча крыло. Ласка подпрыгнула и развернутой пружиной скользнула вслед за ним. Полуживой дрозд еще раз издал предсмертный крик и снова ускользнул. Уже в азарте, распаленная ласка скакала за ним, не помня себя. Погоня двигалась прямо к оленю. Он все еще лежал, высоко подняв чуткую морду. Влажный нос его двигался. Дрозд оказался рядом, ловко перепорхнул через оленя, через куст боярышника за оленем и с победным "черр-ка, черр-ка-черрк" стремительно полетел куда-то в глубь темного леса. А олень вдруг вскочил, рассерженно фукнул. Ласка шарахнулась в сторону, тяжелые копыта чуть не вмяли ее в землю. Забыв о хитром дрозде, о яворе с гнездом, она скользнула меж камней, и шелест травы тотчас затих в вечернем лесу.
      Олень потоптался на месте, вздохнул и стал делать разминку: выгнул спину, потянул назад одну заднюю ногу, другую, еще сделал два-три упражнения, после чего спокойно пошел вверх по склону, ощущая потребность в траве и соли.
      Черный дрозд благодарно пролетел над ним, потом над своим гнездом и в последний раз пропел короткую мелодию - песню победы.
      За Кавказскими горами тихо угасала вечерняя заря. Красное на западе потускнело, полоска света сделалась сперва тяжело-малиновой, потом алой, а все высокое, просторное небо над хребтом, над лесными увалами, дальше которых лежала такая же просторная, как небо, кубанская степь, - все бесконечное небо за каких-нибудь полчаса сделалось из голубого зеленым, иссиня-темным, и на этом темном, словно на негативе, четко и строго проявились белые вершины Главного хребта. Настала ночь.
      И все вдруг увиделось по-иному: загадочно и мертво. От одного взгляда на белые вершины, позади которых опустилось черное небо, делалось холодно и жутковато.
      Черный дрозд сидел у гнезда, привычно поджав ножки и касаясь мягким брюшком теплой ветки явора. Он тоже спал.
      Возле сохраненного родного гнезда.
      2
      Раньше всех утром проснулись зяблики.
      Они взлетели выше леса и, убедившись, что заря занялась всерьез и розовеющее небо уже не потухнет, без всякой подготовки принялись деятельно сновать туда-сюда в еще сумрачном лесу и кормить своих ненасытных птенцов, проголодавшихся за короткую ночь. Букет красных гвоздичек снова шевелился и жил над гнездом. За дело, родители! Быстрей, быстрей...
      Умытый росой, занавешенный туманом, горный лес просыпался под птичий пересвист и разноголосое шуршание обсыхающей листвы.
      Ночная прохлада помаленьку скатывалась вместе с туманами и сыростью в глубокие ущелья. Сверху и одновременно из долин подступало тепло.
      Колокольчики раскрывались прямо на глазах. Отяжелевшие от росы ветки жасмина стряхивали воду, выпрямлялись, их белые, стеариново-чистые цветы запахли так сильно, что на время перебили все остальные запахи. Даже серые гранитные камни, подсыхая, издавали рассеянный запах сожженного кремня. Лес нагревался, все живое в нем потягивалось от сна и старательно ловило солнце.
      Черный дрозд звонко, почти непрестанно пел на своем высоченном яворе. Обычно застенчивый, умеющий прятаться, он сидел так, чтобы видели все. Он увлеченно щелкал, старательно выводил флейтовые, очень ясные звуки, а порой принимался пересмешничать, довольно похоже изображая шипение злой ласки, мяуканье рыси, карканье ворона и веселый перебор чижиной песни. Он, как всегда, был весел, остроумен и начисто вычеркнул из памяти вчерашний поединок с лаской. Умолкая, дрозд прислушивался к звукам леса и терпеливо ожидал, когда его супруге потребуется смена.
      Но сегодня она что-то не торопилась, упорно сидела в гнезде, почти упрятав в шейное оперение свою темноклювую головку. Она казалась очень занятой и сосредоточенной. Что-то не то...
      Дрозд с громким криком вспорхнул и, уступая щекочущему желанию поразмять косточки, а возможно, и с целью привлечь внимание дроздихи, полетел вдоль склона горы, быстро вымахав на самую границу цветущих лугов. Потоки теплого воздуха качали его на невидимых волнах, сносили вниз над ущельями, бросали из стороны в сторону, и дрозд, наверное, испытывал огромное удовлетворение, всецело отдавшись захватывающей воздушной акробатике.
      Облетев свою гору, дрозд плавно скользнул в долину и, все так же купаясь в потоке воздуха, обследовал ее до старой лесовозной дороги. Только тут он позволил себе присесть на светло-зеленый бук. Тотчас раздалась его музыкальная трель. Исполнив ее, он подскочил и нырнул вниз, где увидел, наконец, вчерашнего оленя, свидетеля схватки с коварной лаской.
      Олень сперва услышал, а потом и заметил птицу, уши его дрогнули. Он стоял между двух горбатых скал, упрятав коричневое тело под густым кустом ольхи, выросшей у болотца. Олень, видно, собирался лечь, когда дрозд поприветствовал его как старого знакомого, и теперь ждал, не придумает ли еще что-нибудь эта веселая, забавная птица, его добрый друг и верный страж спокойствия.
      Дрозд слетел пониже, закачался на тонюсенькой ветке почти над самой оленьей спиной, изобразив в звуках несомненное удовольствие от встречи. И тут же, желая повеселить животное, замяукал по-рысиному, а потом свистнул, как озорной мальчишка, и смело перескочил на спину оленя. Тот передернул кожей, повернул уши назад, а дрозд уже деловито переступал по спине и шарил клювом в густой оленьей шерсти. Рогач замер от наслаждения, уши его вяло свалились. Все спокойно, все хорошо, можно и постоять, пусть он там пощекочет в свое и в его удовольствие...
      Идиллия кончилась внезапно. Дрозд подскочил, пересел на ветку и издал предупреждающее "че-еррк-фьють". Олень насторожился и подобрался, готовый умчаться. Но умная птица не повторила звука тревоги, а молча снялась и полетела вниз по долине, туда, где была дорога.
      Каким-то очень изощренным слухом или чутьем дрозд прежде оленя уловил странные и очень слабые звуки на этой дороге. Звуки в общем-то не привычные для леса, хотя и не страшные. Кажется, он их слышал уже не однажды. И теперь хотел проверить, так ли это.
      В километре от оленя на дороге, полуприкрытой дубами, стоял человек с собакой. В руках его поблескивал отполированный, чуть согнутый рог с красивым серебряным окладом и цепочкой, которая соединяла рог с ременным поясом человека поверх старого брезентового плаща.
      Поперек груди у лесного путника висело ружье. Рядом, касаясь левой ноги, стояла огромная черно-белая собака с короткими ушами на широкой, лобастой морде.
      Грозный вид человека с ружьем и собакой почему-то не испугал дрозда. Он бесстрашно уселся в тридцати метрах от них и, явно адресуясь к собаке, громко, даже вызывающе, протрещал свое длинное "черр-ка-черр-к", а потом еще и присвистнул.
      Человек быстро глянул в его сторону и усмехнулся. Затем поднял рог к губам, и томительно-длинный звук, чем-то напоминающий призывный крик рогача в осенние месяцы, опять пролетел над долиной.
      Ничего нового или неожиданного: этого человека с собакой, этот странный для тихого леса звук черный дрозд знал и слышал; словом, они были знакомы.
      Сделав круг над оленем, который все еще стоял и напряженно вслушивался в едва долетавший звук рога, дрозд уселся на ветку, произнес длинную щелкающую фразу без всякого намека на тревогу и тут же вспорхнул, помчавшись теперь уже напрямую, к своим родным местам, к своему лохматому явору. Может быть, он там нужен?
      Дроздиха встретила его укоризненным молчанием. Он по вертелся рядом, посвистел вполголоса, но она и не подумала слетать с гнезда. Похоже, она и не заметила своего дружка, потому что все время была занята непонятным, несколько странным делом: приподнималась над гнездом, поворачивалась или, наклонив головку, заглядывала себе под брюшко и нет-нет да и вытаскивала клювом разорванные скорлупки, брезгливо сбрасывая их за борт гнезда.
      Когда она поднялась и села на край гнезда, дрозд увидел в чашечке из пуха не шесть привычных, пятнисто-голубых яичек, а пять птенцов с широко раскрытыми розовыми ртами. Беззвучный вопль рвался из этих жадных, самозабвенно отверстых ртов.
      Он подпрыгнул и полетел искать личинки.
      Дроздиха еще немного посидела на краю гнезда, отдохнула, потом долго ворочала клювом и ножками потускневшее яйцо-болтун, наконец выкатила его из гнезда и не без усилий сбросила вниз.
      С этого дня на протяжении многих недель никто не слышал на склоне горы, где стоит большой явор, веселой песни черного дрозда.
      Ему было некогда. Не до песен. Более серьезные дела.
      3
      Олень постоял еще немного, потоптался и лег, поджав под себя сильные ноги.
      В это утро у него нашлась отличная лежка: с обеих сторон скалы, над ним нависла раскидистая ольха, а сзади стояла густейшая поросль шиповника в цвету. Лишь впереди открывался довольно широкий обзор через негустой лес, который подымался постепенно мельчавшим березняком к опушке. А там начинался альпийский луг. Здесь олень проведет день, а на вечерней заре опять подымется к лугам, где прекрасная, сладкая трава и недалеко солонец.
      Он опустил голову с потяжелевшими молодыми рогами, еще покрытыми темной бархатной кожурой, и закрыл глаза.
      Так прошел час или два. Лес нашептывал ему свои непонятные ласковые сказки, прохладная земля щекотно холодила брюхо и ноги, между скал потягивало теплым ветром, и мошка не мешала оленю дремать.
      В приятном полусне до ушей оленя наконец снова донеслись звуки, которые заставили его насторожиться. Он встал, вышел из укрытия и долго стоял, словно каменное изваяние, вслушиваясь и осматривая вокруг себя буковый лес.
      Вот еще печальное и мягкое "бээ-уэ-бээ-аа..." донеслось снизу. Олень переступил с ноги на ногу и, вытянув шею, осторожно пошел на этот звук. Влажный нос его все время двигался, чутко улавливал все запахи леса. Уши стояли торчком. Выбравшись из чащобы, олень ускорил шаг, а потом нетерпеливо побежал, грациозно выбрасывая ноги и привычно откинув голову с толстыми молодыми рогами. Глаза его любопытно и жарко блестели.
      Звук рога раздался совсем близко. Теперь прослушивалась даже хрипотца, когда человек недостаточно сильно дул в свой инструмент. Олень умерил шаг и тихо пошел обочь заросшей дороги, скрытый кустами лещины. Он уже видел человека и собаку рядом с ним. Крупная, тупоносая морда собаки, заинтересованно повернутая к кустам, говорила о том, что и олень открыт. Их взгляды встретились на мгновение, хвост собаки заходил из стороны в сторону, но она не бросилась к оленю, а выразительно подняла морду.
      - Увидел? - спросил человек свою собаку и, заранее улыбаясь, тоже стал осматривать кусты слева. Певучий рог он отбросил за спину. Звякнула цепочка. Наконец и он заметил, как дернулись листья на вершине одного нечаянно затронутого орешника.
      - Хобик, я тебя вижу, - как-то очень спокойно, по-свойски произнес он, не повышая голоса, и тут же сел на валежину, далеко отставив ружье, чтобы не смущала железка осторожного дикаря.
      Архыз тоже сел и радостно, нетерпеливо зевнул.
      Однако Хобик вышел не сразу. Он еще постоял за кустами, потом высунул только голову с рогами и переступил с места на место Александр Егорович Молчанов не глядел на гостя; наклонившись, он неспешно развязывал рюкзак. Запах печеного хлеба достиг оленьих ноздрей. Хобик высунулся весь, сделал несколько шагов вперед. Архыз лег, положив морду на вытянутые лапы.
      Молчанов достал коробку с солью и, густо посыпав ломоть хлеба, положил его на валежину в одном метре от себя. Сказал тихонько:
      - Все-таки дикарь ты, Хобик. Сколько мы с тобой не виделись? Три недели, да? И уже начинаешь отвыкать. А ты поправился за это время, вон какой гладкий сделался! Хорошо живешь? А почему все один? Или уже не один, нашел себе приятелей? Вот и приводи их сюда.
      Он говорил, а между тем уже вынул фотоаппарат, прицелился в глазок видоискателя и, пока олень осторожно, кося выразительные глаза на человека и собаку, подходил к валежине, чтобы взять хлеб, несколько раз успел щелкнуть аппаратом. И всякий раз какая-то судорога мгновенно встряхивала нервную морду оленя, а уши его сами прижимались к голове, потому что этот металлический звук страшил его.
      Хобик вытянул губы лопаточкой и осторожно взял хлеб. Саша не потянулся к оленю, даже не пошевелился, только смотрел и улыбался. И олень осмелел. Стоял и смачно ел соленый хлеб. Вкусно!
      Молчанов разглядывал своего питомца и вспоминал былое.
      ...Как же он вырос, как изменился за семь лет, прошедшие со дня их первой встречи на воле!
      Тогда это был подросток на высоченных, жилистых ногах со вздутиями у колен, смешной, неуклюжий и беспомощный. Один год, проведенный вслед за этим с оленухой, усыновившей Хобика, уже изменил его внешность и повадки. В тот не очень счастливый для Саши Молчанова сезон, когда ловили в заповеднике опасного браконьера Козинского и когда Саша нежданно-негаданно потерял своего милого друга детства Таню Никитину, уехавшую в Ленинград вместе с женихом, а потом и мужем Виталием Капустиным, - в тот год Хобик очень удачно избег смерти, быстро возмужал и к зиме выглядел уже почти взрослым.
      На какое-то время Саша Молчанов потерял тогда Хобика из виду, как, впрочем, и медвежонка Лобика, потерял не потому, что забыл, а посреди других потрясений, забот и поездок, связанных с Таней, затем с поступлением в Ростовский университет, с выездом на первые, очень обязательные сессии, он просто не находил времени для походов в глубинку заповедника, где жили звери, в том числе его олень и медведь. Позже, утвердившись в роли студента-заочника биофака, Молчанов, уже младший научный сотрудник заповедника, вновь стал искать своих давних питомцев, чтобы не терять столь дорогой ему дружбы, а заодно и продолжить разработку темы, подсказанной в свое время зоологом Котенко. Но установить близкую связь с одичавшими зверями после почти годичной разлуки оказалось очень сложным делом.
      Вероятно, так бы и затерялся в заповеднике среди тысяч оленей этот вилорогий подросток с треугольным вырезом на левом ушке, если бы не Котенко, тогда же подавший Молчанову дельную мысль.
      - Знаешь что... Сделай себе садок у солонца в долине Речного Креста, сказал он после некоторого раздумья. - Сиди в потайке пять - семь суток, высматривай своего питомца. Рано или поздно он туда заявится. В этой благословенной долине бывает чуть ли не все наше семитысячное оленье стадо. Когда узнаешь Хобика, подбрось ему привычную с детства подкормку, ну, скажем, хлеб с солью. А сам не показывайся сразу, не спугивай. И потом вот еще что... приучи-ка оленя связывать лакомство с каким-нибудь сигналом. По Павлову в общем, условный рефлекс, понимаешь?
      - Свистеть, что ли? Или звонить? - спросил Саша, еще не очень уверенный в удаче эксперимента.
      - А что, это мысль! У меня где-то должен быть охотничий рог, нашли ребята в лесу, - похоже, еще со времен великокняжеской охоты лежал под камнями. Вот на звук этого рога и попробуй. Благородный звук, напоминает брачный рев рогача, только веселей.
      Уже через день Саша сидел в засаде. Потом снова и снова. Так почти полмесяца, успел истомиться, разувериться. Но однажды узнал Хобика среди молодых красавцев-рогачей, узнал, конечно, по вырезу на левом ухе, не удержался от искушения, закричал: "Хобик, Хобик!" Дикарь тут же исчез со всем стадом, видимо, забыл прошлое и доброе, что было связано с этим словом. И слишком привык подчиняться стадному восприятию. Вновь Саша искал его на оленьих тропах и опять нашел в лесу за Сергеевым гаем. И вот тогда-то удалось наконец положить на тропе кусок хлеба с солью. Все олени обошли приманку, как обходят мину, капкан, вообще опасное место, а Хобик остановился и взял. И когда взял, Саша затрубил в свой охотничий рог.
      Этот звук совсем не испугал молодого оленя. Он спокойно съел находку и догнал стадо. Мало ли какие звуки в лесу!..
      Потом операция "Охотничий рог" повторялась еще четыре или пять раз. Так олень привыкал связывать два явления - лакомство, смутно напоминающее ему детство, и звук рота. Вскоре Саша протрубил в лесу, не положив хлеба. Хобик пришел на знакомый сигнал, Саша при нем бросил хлеб. Дикарь, прежде чем взять лакомство на виду у человека, долго стоял в нерешительности, как бы задумавшись, вглядываясь в полузабытый образ, чутьем ощущая что-то доброе, близкое. Взял хлеб, съел и медленно ушел.
      Еще через неделю, следуя по тропе Хобика, Саша показался ему вместе с Архызом. Олень насторожился, отступил, даже угрожающе потряс тяжелыми рогами. Но умная собака не проявила ни малейшей враждебности.
      В тот последний раз олень не ушел от человека с собакой. Он уже тянулся к ним, но не дался, оставаясь одновременно и близко и далеко, приглядываясь вновь и вновь. Зато он ушел из своего стада. Сверстники Хобика, а тем более взрослые рогачи не хотели и не могли понять, как можно стоять в сорока метрах от своих заклятых врагов - от собаки, от человека с ружьем! Они умчались. А Хобик остался.
      Все последующие годы, как только наступал сезон тепла, Саша не упускал случая вызвать Хобика звуком охотничьего рога и встретиться с ним. Олень прибегал, если находился где-нибудь поблизости и слышал знакомый вызов. Это случалось пять - десять раз за лето. Лишь зимой их знакомство надолго обрывалось, потому что в холодное время года Молчанова постоянно удерживала в городе и в своем поселке то камеральная работа, то студенческие хлопоты.
      Встречаясь вновь весной или летом, Саша всякий раз удивлялся новому виду своего питомца.
      Хобик представлял собой великолепный экземпляр кавказского благородного оленя. С каждым годом он становился красивей, величавее. Теперь он находился в расцвете мужественной красоты. Порода ли была тому причиной, или безбедное детство под надзором матери Молчанова, Елены Кузьминичны, а затем и под присмотром старой ланки, отдавшей, кстати сказать, свою жизнь за приемыша, утверждать трудно. Он, несомненно, выделялся среди других оленей прежде всего ростом и статью. Какая-то подчеркнуто горделивая поступь, а может быть, и всегдашняя приподнятость чувств делали его царственным, величественным. Светло-бежевая, гладкая и чистая шерсть плотно облегала развитую мускулатуру. Все в нем говорило о силе, готовности к действиям, умные глаза блестели неистраченной волей к жизни, чуткий нос подрагивал, тонкую голову с широким лбом он носил особенно гордо и независимо. Чудо-олень!
      У Хобика к июлю вырастали великолепные рога. Год назад Молчанов ухитрился измерить их. Между дальними отростками, по шести на каждом роге, было чуть более ста десяти сантиметров. Ни единого изъяна в толщине, шоколадно-кофейной окраске их! Абсолютная симметрия обеих сторон.
      Таким он безбоязненно и просто стоял сейчас рядом с Молчановым.
      - Какой же ты красавец, Хобик! - вслух произнес Саша, рассматривая оленя, который съел хлеб и ожидал нового куска. - Мне уже неловко как-то называть тебя этим уменьшительным именем: Хобик. Право, неловко. А что, если мы станем звать тебя... ну, скажем, Хоба. Звучит для тебя по-старому, не правда ли? А произносится хорошо, звонко.
      Он протянул руку. Олень позволил этой руке, пахнущей хлебом и детством, погладить себя. Не переставая гладить шею оленя, Молчанов медленно поднялся, другой рукой протянул хлеб и, осмелев, хотел рулеткой обмерить туловище. Хоба блеснул глазом и отступил. Саша сделал шаг за ним.
      Архыз сидел в двух метрах и, поворачивая морду вправо, влево, рассматривал друга детства с не меньшим любопытством, чем его хозяин.
      Минута доверчивого молчания. И вдруг Хоба в порыве благодарных чувств потянулся и доверчиво положил свою венценосную голову на плечо Саши. Положил и протяжно, глубоко вздохнул, словно поделился какой-то тайной печалью.
      - Друг ты мой, - сдавленно сказал Саша, и слезы выступили у него на глазах. - Друг ты мой, - повторил он, почему-то вспомнив сразу все, что было связано с этим оленем отца, Таню, Самура...
      Хоба осторожно приподнял свою голову Саша близко увидел его блестящие, выразительные глаза, и ему показалось, что в них тоже слезы. Кто знает, какие драмы и душевные переживания случаются у диких животных?
      Глава вторая
      И ГОРЬКО И РАДОСТНО
      1
      Вернувшись из лесу, Молчанов отправился в город, к своему другу и наставнику.
      - Ну как? - спросил Котенко, едва только Александр переступил порог его кабинета.
      - Порядок, - научный сотрудник безмятежно улыбался.
      - Встретил обоих?
      - Только одного Хоба.
      - Почему Хоба, а не Хобика?
      - Вырос он из своей старой клички, Ростислав Андреевич. Какой же Хобик, если ростом метр семьдесят в холке, а размах рогов метр десять. Не идет к нему детское имя. Взрослый олень.
      - Что ты говоришь?! - удивился Котенко. - Измерил или прикинул на глазок?
      - Дался измерить. Завтра покажу вам новые фотографии.
      - А ты займись этим сегодня, пока лаборатория свободна. К вечеру и посмотрим. Интересно очень.
      - Можно и сегодня. - Молчанов разделся, снял сумку, осмотрелся. Спросил: - Как тут у вас, спокойно? Новостей нет?
      Ростислав Андреевич досадливо отмахнулся:
      - Какое там спокойно! Ты только послушай, о чем разговоры...
      Объяснять он ничего не стал, но Молчанов вскоре заметил, что в главной конторе заповедника царило нервное возбуждение. Научные сотрудники ходили с замкнутыми лицами, в разговоре их то и дело прорывались нотки раздражения и какого-то угрюмого юмора. Это было тем более удивительно, что вообще-то здесь, сколько помнит Молчанов, всегда ощущалась атмосфера товарищества, доброй шутки и очень хорошей рабочей приподнятости, характерной для людей, искренне увлеченных своей работой. Сходившись вместе после длительных походов по глухим горным тропам и лесным урочищам, зоологи, охотоведы и ботаники с удовольствием делились впечатлениями, горячо рассказывали об удивительных встречах, подтрунивали друг над другом, тут же строили гипотезы, пытались спорить, обобщать - словом, выговаривались за все дни и недели, проведенные в молчаливом одиночестве с глазу на глаз с природой, и это вполне понятное настроение было столько же приятно, сколько и полезно для всех. Если возникал спор, то каждый отстаивал свою точку зрения, с жаром защищая ее. И это тоже шло на пользу общему делу.
      Что же произошло за две недели, пока он ходил по горам, отыскивая своего великолепного оленя?
      В одном из центральных учреждений, которому подчинялся заповедник, недавно состоялось внеочередное совещание. Директор заповедника присутствовал на нем и по приезде домой с недоумением и досадой рассказал, о чем шла речь на этом совещании и какие решения там приняли. Чуть позже в контору заповедника почтой прибыл подробный доклад руководителя охотничьих хозяйств и заповедников Пахтана, и вот этот доклад вместе с информацией директора не только поразил, но и возмутил научных сотрудников.
      - Знаешь, такого еще не случалось, - с жаром сказал Александру Молчанову старейший работник заповедника Селянин. - Ты только подумай, что намечают сделать с разрешения нашего начальника: открыть заповедник для широчайшего туризма, не более и не менее. Это значит, рассечь заповедник дорогами, построить на этих дорогах кемпинги и автостоянки - словом, превратить охраняемые, не тронутые человеком территории в некое увеселительное место, в парки для приятного времяпрепровождения и отдыха. Это, понимаешь ли, сразу перечеркнет то главное, чем русские заповедники отличаются, ну, скажем, от американских, от голландских: всю научную деятельность, работу по изучению биоценоза, и, конечно, после этого ни о каком сохранении нетронутых человеком естественных резерватов не может быть и речи.
      Селянин размахивал руками, то и дело вытирал платком лицо, шею. Он действительно выглядел ошеломленным, выбитым из равновесия.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14