Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бить будет Катберт. Сердце обалдуя. Лорд Эмсворт и другие (сборник)

ModernLib.Net / Классическая проза / Пелам Вудхаус / Бить будет Катберт. Сердце обалдуя. Лорд Эмсворт и другие (сборник) - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Пелам Вудхаус
Жанр: Классическая проза

 

 


Пелам Гренвилл Вудхаус

Бить будет Катберт. Сердце обалдуя. Лорд Эмсворт и другие

Сборник

«БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ»

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Взгляд молодого человека, что потягивал имбирный лимонад в курительной гольф-клуба, выражал крайнюю степень разочарования.

– Чтоб я еще раз когда-нибудь!.. – буркнул он в сердцах.

– Неужели вы снова хотите бросить гольф? – поинтересовался старейшина, оторвавшись от газеты.

– Нет. Не гольф. А вот спорить на деньги в гольф-клубе я больше не стану. – Юноша поморщился. – Как я сейчас погорел! Судите сами, разве плохо поставить семь к одному на Мактавиша[1] против Робинсона?

– Отнюдь, – ответил старейшина. – Семь к одному, конечно, не шутка, однако и такое пари едва ли отражает все превосходство Мактавиша. Постойте, неужели ваша ставка проиграла?

– Робинсон победил практически без борьбы, а ведь отставал на три лунки.

– Подумать только! Как же так вышло?

– Перед десятой лункой Робинсон с Мактавишем решили прерваться и перекусить в баре, – дрожащим от негодования голосом пояснил молодой человек, – а потом Мактавиш обнаружил дырку в кармане брюк. Оказалось, в эту дырку выпал его счастливый шестипенсовик, и он так распереживался, что после перерыва ни лунки не выиграл. Клюшка валилась из рук, прицел совершенно сбился.

Старейшина укоризненно покачал головой.

– Если это послужит вам уроком, мой мальчик, и вы перестанете заключать пари на исход матчей, я за вас только порадуюсь. В гольфе нет места предопределенности. Весьма кстати вспоминается один занятный эпизод из биографии Винсента Джуппа. Полагаю, я о нем еще не рассказывал?

– Что за Джупп? Тот самый американский мультимиллионер?

– Да-да. А известно ли вам, что однажды он едва не выиграл чемпионат США среди любителей?

– Первый раз слышу, что он вообще играл в гольф.

– Всего один сезон. Потом бросил и с тех пор ни разу не брал в руки клюшку. Закажите-ка мне лаймового сока, а я тем временем начну.


Случилось это, – не заставил себя ждать старейшина, – задолго до вашего рождения. В тот год я закончил Кембридж и был весьма доволен судьбой, поскольку тут же устроился личным секретарем к Винсенту Джуппу. Было ему тогда лет тридцать, и он как раз закладывал основание своей грандиозной империи. Джупп предложил мне место, и я отправился с ним в Чикаго.

Полагаю, Джупп – самая примечательная личность, что мне довелось повстречать, а ведь я немало повидал на своем веку. Природа щедро наделила его всем необходимым для успеха в коммерции. И стальной взгляд, и квадратный подбородок, без которых наивно даже мечтать о биржевых спекуляциях, – все было при нем. Кроме того, Джупп отличался непоколебимой уверенностью в себе и умел переместить сигару из одного уголка рта в другой, не шевельнув ухом, что, как известно, всегда выделяло истинных королей финансового рынка. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь был настолько похож на воротил из голливудских фильмов; желваки так и ходили на скулах Джуппа, когда он говорил по телефону.

Как и все преуспевающие бизнесмены, Джупп любил порядок. На его столе лежал блокнот, в который он записывал все свои планы, а в мои обязанности входило каждое утро аккуратно переносить содержимое блокнота в ежедневник. Разумеется, по большей части записи касались деловых встреч или же предполагаемых финансовых операций, но однажды я с интересом прочитал следующее:

Третье мая, сделать предложение Амелии.

Как я уже сказал, запись заинтересовала меня, однако нисколько не удивила. Винсент Джупп во многих отношениях был совершенно непробиваем, однако сторонником обета безбрачия его никто не назвал бы. Он был из тех, кто женится рано и помногу. Три раза ему случалось оставлять корабль семейной жизни и выбираться на берег с помощью спасательного жилета, именуемого разводом. Где-то на просторах Соединенных Штатов жили, получая ежемесячные выплаты, три бывших миссис Джупп, а теперь, по всей видимости, эксцентричный миллионер подумывал завести четвертую.

Повторюсь, его решение меня нимало не удивило, и все же нельзя было не восхититься той тщательностью, с которой он все продумал. Джупп всегда добивался поставленной цели, а потому не допускал и мысли о каких-либо препонах на своем пути. Под первым июня в блокноте значилось:

Свадьба с Амелией.

В марте следующего года он уже собирался назвать первенца Томасом Реджинальдом. Следом в блокноте шли указания о покупке детской одежды, затем Джупп намеревался отправить мальчика в школу. Винсента Джуппа в разное время награждали многими нелестными эпитетами, однако ни у кого не повернулся бы язык сказать, что Джупп не думал о будущем.

Утром четвертого мая Джупп вошел в офис в несколько задумчивом, как мне показалось, настроении. Некоторое время он просто сидел, глядя перед собой, хмурил брови, затем принял какое-то решение и забарабанил пальцами по столу.

– Эй, там! – выкрикнул он. Именно так он обычно звал меня.

– Да, мистер Джупп, – откликнулся я.

– Что такое гольф?

В то время мне как раз удалось снизить свой гандикап до девяти, и я с воодушевлением воспринял возможность поговорить о благороднейшем спорте. Увы, едва я начал хвалебную речь, Джупп остановил меня.

– Это игра, верно?

– Полагаю, – ответил я, – можно сказать и так. Впрочем, должен заметить, что это довольно поверхностное описание священной…

– Как в нее играют?

– По-разному. Я, например, в начале сезона нередко терял направление, однако в последнее время моя игра значительно улучшилась. С каждым днем бью все увереннее. Может быть, мне не удавалось прямо держать голову или я слишком сильно сжимал клюшку правой рукой…

– Воспоминания оставьте для внуков. Порадуете их долгими зимними вечерами, – как всегда резко оборвал меня Джупп. – Я хочу знать, какие действия выполняет игрок в гольф. Расскажите мне в двух словах, в чем суть.

– Нужно бить палкой по мячу, пока он не свалится в ямку.

– Проще простого! – обрадовался Джупп. – Итак, пишите…

Я достал блокнот.

– Пятое мая, научиться играть в гольф. Что такое чемпионат среди любителей?

– Ежегодное соревнование, на котором выявляют лучшего игрока среди любителей. Также проводят чемпионат среди профессионалов и Открытый чемпионат.

– Так в гольфе еще и профессионалы есть? Чем занимаются?

– Они учат гольфу.

– Кто у них лучший?

– Сэнди Маккилт в прошлом году выиграл Открытый чемпионат Британии, а потом и Открытый чемпионат США.

– Телеграфируйте. Пусть немедленно выезжает.

– Но Маккилт живет в Инверлохти в Шотландии!

– Что с того? Пусть приедет. Напишите: на любых условиях. Когда ближайший любительский чемпионат?

– Полагаю, в этом году двенадцатого сентября.

– Хорошо. Пишите: двенадцатое сентября, выиграть чемпионат среди любителей.

Я в изумлении уставился на Джуппа, однако тот не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Записали? – продолжил он. – Тринадцатое сентя… Да, чуть не забыл, добавьте: двенадцатое сентября, скупить весь урожай пшеницы. Тринадцатое сентября, жениться на Амелии.

– Жениться на Аме-ли-и, – эхом отозвался я, водя карандашом по бумаге.

– Где играют в этот, как его… гольф?

– В гольф-клубах. Я записан в «Долину Уиссахики».

– Хороший клуб?

– Очень.

– Сегодня же оформите мне членство.


Через некоторое время прибыл Сэнди Маккилт и тут же оказался в офисе Джуппа.

– Мистер Маккилт? – приветствовал Джупп чемпиона.

– Грхм, – утвердительно ответил тот.

– Я пригласил вас, мистер Маккилт, так как слышал, что вы лучший гольфист из ныне здравствующих.

– Что ж, – добродушно отозвался шотландец. – Правда ваша.

– Мне нужно, чтобы вы научили меня играть. Признаюсь, я уже несколько выбился из графика, так как вы задержались в пути, поэтому приступим немедленно. Назовите несколько самых важных вещей по сути игры. Мой секретарь запишет все, что вы скажете, а я выучу наизусть. Не будем терять ни минуты. Итак, о чем нужно обязательно помнить при игре в гольф?

– Не вертеть головой.

– Проще простого.

– Ну, уж и проще. На словах легко, а поди сумей.

– Ерунда! – фыркнул Винсент Джупп. – Если я захочу держать голову ровно, то и буду. Что дальше?

– Не сводить глаз с мяча.

– С этим я разберусь. Еще что-нибудь?

– Не делать резких движений.

– Ладно. И, наконец?

Мистер Маккилт вкратце описал основные правила, я стенографировал. Когда мы закончили, Винсент Джупп пробежал глазами по списку.

– Отлично. Гораздо проще, чем я думал. Мистер Маккилт, увидимся завтра ровно в одиннадцать в «Долине Уиссахики». Эй, там!

– Да, сэр, – отозвался я.

– Пойдите и купите мне набор клюшек, красную куртку, кепку, спортивные туфли и мяч.

– Один мяч?

– Естественно. Куда больше?

– Иногда, – пояснил я, – начинающим игрокам не удается бить прямо. В таком случае мяч может потеряться в рафе, то есть в стороне от фервея.

– Чушь! – отмахнулся Винсент Джупп. – Если я захочу бить по прямой, то и буду бить по прямой. До свидания, мистер Маккилт. Прошу прощения, мне нужно заняться парой ткацких фабрик.


В сущности, гольф – простая игра. Напрасно вы так скептически, если не сказать горько, улыбаетесь – я вовсе не шучу. Начинающие гольфисты сами себе все усложняют – в этом их главная ошибка. Понаблюдайте за человеком, который никогда не держал в руках клюшку. Допустим, ваш приятель вышел на поле посмотреть на игру и подышать свежим воздухом. Да он, не раздумывая, зонтиком положит мяч в лунку с восьми метров, в то время как сами вы будете безуспешно готовиться к такому удару целую минуту. Предложите ему драйвер, и он небрежным взмахом клюшки отправит мяч в соседнее графство. Однако стоит ему всерьез увлечься игрой, сразу начнет подолгу прицеливаться, сомневаться, и будет мазать прямо как мы с вами. Тот, кому удастся сохранить во время игры снисходительную самоуверенность случайного наблюдателя, станет непревзойденным мастером. К счастью, подобное отношение к гольфу выше человеческих сил.

Впрочем, сверхчеловек Винсент Джупп был способен и не на такое. Склонен верить, что Винсент Джупп – единственный гольфист, сумевший подойти к игре с позиций чистого разума. Я где-то читал о человеке, который не умел плавать, а по дороге к бассейну полистал учебник по плаванию, усвоил его содержание, прыгнул в воду и выиграл ответственный заплыв. Именно в таком духе Винсент Джупп начал играть в гольф. Он выучил наизусть рекомендации мистера Маккилта, затем вышел на поле и применил их на практике. Джупп подходил к ти, четко представляя, что должен делать, и все шло как по писаному. Его не смущало, как обычных новичков, что если прижимать к себе руки, получится слайс, а если слишком напрягать правую кисть – пул. Прижимать руки к корпусу – ошибка, вот он и не прижимал. Кисть правой руки не должна слишком напрягаться при хвате, и Джупп держал клюшку как полагается. С той нечеловеческой целеустремленностью, что всегда отличала его в коммерческих предприятиях, Джупп делал на поле для гольфа ровно то, что нужно, не больше и не меньше. Винсент Джупп сумел возвести гольф в ранг точных наук.

История гольфа пестрит примерами быстрого прогресса в первом сезоне. Полковник Куилл, говорится в книге Вардона, сыграл первый раунд в пятьдесят шесть лет, а с помощью хитроумного устройства, собранного им из рыболовной лески и спиленной кроватной ножки, научился так ровно держать голову, что к концу первого сезона получил нулевой гандикап. Однако мне представляется, что только Винсенту Джуппу удалось достичь совершенства в первый же день.

Говорят, основное отличие профессионального гольфиста от любителя состоит в том, что профессионал все время играет на флажок, тогда как любитель лишь хочет ударить примерно в сторону флажка. Винсент Джупп всегда целился на флажок. Он стремился попасть в лунку одним ударом, не важно откуда, лишь бы до лунки было не больше двухсот пятидесяти метров. Лишь раз я услышал, как он разочарованно вздыхает. Это случилось в первый же день занятий, когда его мяч на седьмом поле преодолел двести семьдесят метров и упал в пятнадцати сантиметрах от лунки.

– Великолепный удар! – восторженно воскликнул я.

– Слишком взял вправо, – поморщился Джупп.

Триумф следовал за триумфом. Джупп выиграл клубный турнир в мае, июне, июле, августе и сентябре. В конце мая он начал жаловаться, что поле в «Долине Уиссахики» не представляет спортивного интереса. Зеленый комитет дни и ночи напролет проводил в заседаниях, пытаясь как-нибудь подправить гандикап Джуппа, чтобы у других игроков были против него хоть какие-то шансы. Ведущие обозреватели ежедневно восхищались его игрой в газетах. Все единодушно признавали, что предстоящий чемпионат среди любителей превратился в пустую формальность. Мнение это тем более укрепилось, когда Джупп вышел в финал, не проиграв и лунки. Казалось бы, вот надежнейший вариант для пари, однако послушайте, что было дальше.


В тот год чемпионат США среди любителей проводили в Детройте. Я сопровождал Джуппа во время игры, ведь, несмотря на участие в изматывающих соревнованиях, он ни на минуту не забывал о делах. В соответствии с расписанием, Джупп в то время как раз занимался корнером на пшеницу, я же исполнял полномочия кэдди и секретаря. Каждый день я носил за Джуппом по полю блокнот и клюшки, а надо сказать, его матчи все время прерывались из-за непрекращающегося потока телеграмм. Джупп читал телеграммы между ударами и диктовал мне ответы, причем ни разу не оторвался от игры более чем на пять минут, как и положено по правилам. Думаю, именно это больше всего обезоруживало его оппонентов. Нервному человеку не так-то просто держать себя в руках, когда игра задерживается на грине из-за того, что соперник диктует своему кэдди письмо вроде: «Ваша телеграмма от 11-го текущего месяца получена и принята к сведению. Настоящим сообщаю…» Такие вещи сбивают с толку.

Я отдыхал в отеле после напряженного рабочего дня, как вдруг мне передали, что меня хочет видеть некая дама. На визитной карточке значилось: мисс Амелия Меридью. Амелия! Имя было смутно знакомо. И тут я вспомнил: так звали девушку, на которой вознамерился жениться Винсент Джупп. Она должна была стать четвертой в славном ряду миссис Джупп. Я немедля отправился на встречу и вскоре беседовал с высокой стройной девушкой, которая явно была чем-то расстроена.

– Мисс Меридью? – начал я.

– Да, – робко ответила она. – Вы, должно быть, меня не знаете.

– Если не ошибаюсь, – предположил я, – вы та самая девушка, с которой мистер Джупп…

– О да! Да! – воскликнула она. – Ах, что же мне делать?

– Будьте любезны, посвятите меня в подробности, – отреагировал я, по привычке открывая блокнот.

Она немного замешкалась, словно раздумывая, можно ли говорить откровенно.

– Вы будете кэдди мистера Джуппа в завтрашнем финале? – наконец спросила она.

– Да.

– В таком случае… Вы не возражаете… Вас не затруднит оказать мне небольшую любезность? Не могли бы вы кричать что-нибудь под руку мистеру Джуппу, если он станет выигрывать?

– Не вполне понимаю, – удивился я.

– Что ж. Придется рассказать вам все. Надеюсь, я могу на вас положиться и все, что я скажу, останется между нами?

– Вне всяких сомнений.

– Я условно помолвлена с мистером Джуппом.

– Условно?

Она вздохнула.

– Сейчас объясню. Мистер Джупп попросил моей руки, а я совсем-совсем не хочу быть его женой. Но как же я могла отказать, когда он так и впился в меня своими ужасными глазами? Я знала, скажи я «нет», и он в два счета уговорит меня. Тогда я подумала, что, наверное, он не умеет играть в гольф, и сказала, что выйду за него, если он выиграет в этом году чемпионат США среди любителей. А Джупп-то, оказывается, самый настоящий гольфист, да еще какой! Так нечестно!

– Мистер Джупп не играл в гольф, пока вы не выдвинули условие о чемпионате, – ответил я. – Начал только на следующий день.

– Невозможно! Когда же он научился так играть?

– В этом весь Винсент Джупп. Он не признает слова «невозможно».

– Вот это да! – Девушка содрогнулась. – Но я не могу выйти за него замуж. Я люблю другого. О, пожалуйста, помогите мне! Покричите ему под руку, когда он будет бить.

Я лишь покачал головой.

– Криком Винсента Джуппа из равновесия не вывести.

– Но хотя бы попробуйте!

– Не могу. Мой долг – помогать мистеру Джуппу.

– Умоляю.

– Увы, нет. Долг превыше всего. Кроме того, я сделал ставку на его победу в турнире.

Несчастная девушка горько вздохнула и побрела прочь.


В тот же день, поужинав, я отправился в номер и принялся работать над своими записями. Неожиданно зазвонил телефон. Джуппа в гостинице не было, он совершал вечерний моцион. Я снял трубку, в которой тут же зазвучал женский голос:

– Кто говорит? Мистер Джупп?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата. Мистер Джупп вышел.

– Ничего, не важно. Передайте, пожалуйста, что звонила миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп. Я хотела пожелать ему удачи. Скажите, что обязательно приеду завтра посмотреть финал.

Я вернулся к работе, но вскоре телефон зазвонил снова.

– Винсент, дорогой?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата.

– Ах, передайте, пожалуйста, что звонила миссис Джейн Джоке Джупп. Я хотела пожелать ему удачи. Скажите, что непременно приеду на игру.

Я снова принялся за записи, но не успел толком углубиться в работу, как телефон зазвонил в третий раз.

– Мистер Джупп?

– Секретарь мистера Джуппа у аппарата.

– Говорит миссис Агнес Парсонс Джупп. Звоню, чтобы пожелать ему удачи. Завтра буду на игре.

Я перенес рабочее место поближе к телефонному аппарату, чтобы спокойно отвечать на звонки. Я, конечно, слышал, что Винсент Джупп был женат всего три раза, но решил не слишком полагаться на эти сведения.

Наконец с прогулки вернулся Джупп.

– Кто-нибудь звонил? – спросил он.

– Ничего срочного. Звонили несколько ваших жен, желали вам удачи. Просили передать, что придут завтра на игру.

В этот миг мне почудилось, что несгибаемый Винсент Джупп потерял самообладание.

– Луэлла? – спросил он.

– Позвонила первой.

– А Джейн?

– Звонила и Джейн.

– И Агнес?

– И Агнес, – подтвердил я.

– Гм, – покачал головой Винсент Джупп. Казалось, впервые за все время нашего знакомства ему стало не по себе.


И вот величественный восход солнца возвестил о наступлении дня финала. То есть мне кажется, что именно так все и было, потому что в девять утра, когда я спустился завтракать, погода стояла отменная. Матч начинался в одиннадцать, первые восемнадцать лунок предполагалось сыграть до перерыва на обед. За двадцать минут до начала игры Винсент Джупп диктовал мне указания относительно сделки с торговцами пшеницей, потом мы перешли к статье о предстоящем поединке под названием «Какя выиграл финал». Впрочем, ровно в одиннадцать мы были на поле.

Соперник Джуппа – симпатичный молодой человек – заметно нервничал. Его улыбка при традиционном пожатии рук выглядела обреченной.

– Что ж, – сказал он, – пусть победит сильнейший.

– Да, я уже принял меры, – бросил Джупп в ответ.

Вокруг стартовой площадки собралось много зрителей, и когда Джупп занес клюшку над мячом, откуда-то из толпы донеслось мелодичное восклицание: «Мимо!» В чистом утреннем воздухе девичий голос прозвенел как сигнал охотничьего рожка.

Я оказался прав. Винсент Джупп и бровью не повел, не говоря о том, чтобы сорвать удар. Его клюшка как в учебнике попала по мячу и отправила его на добрых двести метров прямо по центру фервея. Покидая стартовую площадку, я заметил, как двое сотрудников Зеленого Комитета под руки выводят с поля Амелию Меридью. «Жаль бедняжку», – подумал я; на девушке лица не было. И все же, удалив с места событий, пусть и в сопровождении стражей порядка, судьба смилостивилась над ней: смотреть на происходящее было бы выше ее сил. Винсент Джупп походил на акулу, описывающую круги вокруг добычи. Он как заведенный неумолимо выигрывал лунку за лункой. К обеду Джупп выиграл десять лунок из восемнадцати, остальные закончились вничью.

На обратном пути к полю после обеденного перерыва нас поджидала встреча с бывшими женами мистера Джуппа. Первой нас заприметила Луэлла Мейнпрайс Джупп – миниатюрная блондинка с кошачьими повадками. На руках она держала собачку. В свое время я читал в газетах, что основанием для развода послужила постоянная и изощренная психологическая травля со стороны мужа. Факт травли подтвердили свидетели со стороны истицы. В частности, в ходе слушания выяснилось: мистер Джупп говорил, что жене не идет розовый цвет, а также не менее двух раз предлагал ее собачке съесть куриную ножку вместо грудки. Впрочем, время, лучший лекарь, по всей видимости, смягчило горечь Луэллы Мейнпрайс Джупп. Казалось, она была рада встрече.

– А кто это тут у нас сейчас победит больших злых дяденек в самом-пресамом главном чемпионате? – засюсюкала она, приметив бывшего супруга.

– Да, – отвечал Винсент Джупп, – я намереваюсь выиграть. Очень мило с твоей стороны, Луэлла, приехать на игру. Знакома ли ты с миссис Агнес Парсонс Джупп? – учтиво спросил он, жестом представляя подошедшую женщину, которая просто-таки светилась добротой и материнской заботой. – Как поживаешь, Агнес? – осведомился Джупп.

– Признаюсь, еще сегодня утром, – ответила миссис Агнес Парсонс Джупп, – я чувствовала себя неважно. Очень неприятное было ощущение в левом локте и, кажется, высокая температура. Впрочем, теперь мне немного лучше. А как твое здоровье, Винсент?

Мне вспомнились газетные репортажи об их бракоразводном процессе. Агнес подала на развод по причине подчеркнутого равнодушия мужа: несмотря на все уговоры, он бессердечно отказывался принимать тонизирующий бальзам доктора Беннета три раза в день. Однако теперь Агнес говорила ласково и даже заботливо. Да, муж был с ней жесток – присяжные не могли сдержать слез, когда она давала показания в суде, – и все же, по всей видимости, в глубине души Агнес еще тлели угольки былого чувства.

– Спасибо, Агнес, все хорошо, – ответил Винсент Джупп.

– Ты надел теплую фуфайку?

Гримаса исказила уверенное лицо миллионера.

– Теплую фуфайку я не надел, – посуровел он.

– Ах, Винсент, ты себя совсем не бережешь!

Он открыл было рот, но сказать ничего не успел, потому что позади раздался сдавленный возглас. За спиной Джуппа стояла дама приятной наружности, одетая в куртку свободного покроя. Лицо ее выражало комический ужас.

– Что такое, Джейн? – осведомился Джупп.

Стало понятно, что это и была миссис Джейн Джоке Джупп, потребовавшая развода из-за систематических издевательств со стороны супруга. Формальным поводом послужило то, что муж, не щадя ее чувств, постоянно надевал под смокинг белую жилетку. Некоторое время она смотрела на мистера Джуппа с деланным недоумением, а затем зашлась полуистерическим хохотом.

– Ну и ноги! – воскликнула она. – Нет, вы только посмотрите на эти ноги!

Винсент Джупп густо покраснел. У всех есть свои слабости; к недостаткам моего работодателя относилась неистребимая уверенность в том, что ему очень идут бриджи. Мне было не с руки убеждать его в обратном, однако факт оставался фактом – выглядел он курьезно. Природа, одарив его монументальной головой и выдающимся подбородком, словно забыла завершить начатое. Ноги Винсента Джуппа, пожалуй, были немного худосочны.

– Бедный ты несчастный! – не останавливалась миссис Джейн Джоке Джупп. – Какой шутник заставил тебя появиться на людях в коротких штанишках?

– Я не против такой одежды, – возразила миссис Агнес Парсонс Джупп. – Но нельзя же выходить из дома без теплой фуфайки при таком сильном восточном ветре.

– Крошке Тинки-Тингу не нужна фуфайка, мамочка и так его любит, – запричитала миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп, обращаясь к собачке.

Я стоял рядом с Винсентом Джуппом и заметил, что у него на лбу выступили капельки пота, а обычно стальной взгляд казался едва ли не затравленным. Я понимал, что Джуппу приходилось несладко, и сочувствовал ему всей душой. Сам Наполеон пал бы духом, окажись он в окружении трех женщин, одна из которых все время сюсюкает, вторая вслух беспокоится о его здоровье, а третья отпускает оскорбительные замечания насчет его нижних конечностей. Винсент Джупп на глазах терял самообладание.

– Начнем, пожалуй, чего тянуть-то? – напомнил о себе соперник Джуппа. Лицо его выражало неестественную решимость загнанного в угол человека. При счете десять вниз после утреннего раунда ему только и оставалось, что собрать в кулак всю волю и достойно принять неизбежное.

Винсент Джупп рассеянно кивнул и тут же подошел ко мне.

– Уведите куда-нибудь всех этих женщин, – приказал он сдавленным шепотом. – Я не могу так играть, они действуют мне на нервы.

– Вам? На нервы? – воскликнул я, не веря своим ушам.

– Да, черт возьми, на нервы! Разве можно сосредоточиться, когда все вокруг только и говорят о теплых фуфайках и… и коротких штанишках? Уберите их от меня!

Он подошел к мячу, но держался при этом так неуверенно, что я сразу понял: жди беды. И верно, его клюшка поднялась, дрогнула, пошла вниз и едва чиркнула по мячу. Мяч прокатился пару метров и попал в выбоину.

– Это хорошо или плохо? – тут же напомнила о себе миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп.

Огонек отчаянной надежды загорелся в глазах соперника Джуппа. Он расправил плечи и вышел на ти. Его мяч взмыл ввысь и упал недалеко от грина.

– По крайней мере, Винсент, – высказалась миссис Агнес Парсонс Джупп, – я надеюсь, ты не забыл надеть шерстяные носки.

Я услышал судорожный всхлип Джуппа, когда он подбирал клюшку для продолжения игры. Пытаясь выправить положение, Джупп великолепно выполнил второй удар, однако мяч налетел на камень и отскочил в высокую траву рядом с грином. Разница в счете сократилась.

Мы перешли на вторую лунку.

– Вот этот молодой человек, – сказала миссис Джейн Джоке Джупп, показывая на другого финалиста, который не замедлил покрыться пунцовыми пятнами, – может с полным основанием носить бриджи. Посмотри, как ему идет. А ты? Если бы ты увидел себя в зеркале, сразу бы понял…

– Винсент, мне кажется, у тебя жар, – закудахтала миссис Агнес Парсонс Джупп. – Ты весь горишь. И взгляд какой-то нездоровый, даже дикий.

– Посмотрите на наши глазки-пуговки, у моего малыша взгляд совсем не дикий, потому что мамочка его любит, – добавила миссис Луэлла Мейнпрайс Джупп.

С побледневших губ Винсента Джуппа сорвался глухой стон.

Полагаю, нет нужды подробно описывать весь матч. Есть вещи, говорить о которых больно. Винсент Джупп представлял жалкое зрелище. Он отдал девять лунок подряд, растеряв все преимущество, а противник, ободренный успехом, играл великолепно. Десятую лунку Джупп сумел свести вничью. Затем нечеловеческим усилием воли Джупп собрался и сыграл вничью одиннадцатую, двенадцатую и тринадцатую. Казалось, былая уверенность возвращается к нему, но на четырнадцатой лунке наступила развязка.

Винсент Джупп сделал потрясающий драйв, перекрыв удар своего оппонента на добрых пятьдесят метров. Тот, в свою очередь, хорошим вторым ударом подобрался к самому грину. И вот, когда Винсент Джупп склонился над мячом и приготовился бить, раздался голос Луэллы Мейнпрайс Джупп:

– Винсент!

– Ну, что?

– Винсент, тебя хотят обмануть… твой соперник – он нехороший… он жульничает. Ты сейчас отвернулся, а он ка-ак даст по мячу. Сильно-пресильно. Я все-все видела.

– Надеюсь, Винсент, – подхватила миссис Агнес Парсонс Джупп, – после игры ты отправишься на восстановительные процедуры.

– «Флешо»! – торжествующе выкрикнула миссис Джейн Джоке Джупп. – Весь день не могла вспомнить! В газетах печатали прекрасные отзывы. Принимать до завтрака и перед сном. Производители гарантируют, что не успеешь оглянуться, как на костлявых ногах вырастут самые настоящие мышцы. Не забудь сегодня же заказать склянку «Флешо». Большая стоит пять шиллингов, а поменьше – полкроны. Т.К. Честертон[2] пишет, что постоянно принимает «Флешо».

Вопль отчаяния слетел с трясущихся губ Винсента Джуппа. Рука, которую он протянул за клюшкой, дрожала как осиновый лист.

Десять минут спустя он понурясь шел по направлению к раздевалкам. Все было кончено.


Вот видите, завершил свой рассказ старейшина, ставками на гольф легких денег не заработаешь. Нельзя положиться даже на самого распрекрасного игрока. Все что угодно может в любую минуту случиться и с выдающимся мастером. Недавно, например, Джордж Дункан потратил одиннадцать ударов на лунку, которую посредственные игроки обычно проходят за пять. Нет уж, бросьте вы это дело или ступайте прямиком на Трогмортон-стрит[3] и попытайтесь отобрать деньги у Ротшильдов – я первый назову вас расчетливым и осторожным финансистом. А делать ставки на гольф – чистое безрассудство.

БИТЬ БУДЕТ КАТБЕРТ

© Перевод. А. Азов, 2012.

В курительную гольф-клуба вошел молодой человек, с грохотом швырнул на пол свою сумку, изнеможенно плюхнулся в кресло и стукнул по звонку.

– Официант! – воззвал он.

– Сэр?

Юноша с отвращением ткнул в сторону сумки.

– Унесите это. Клюшки можете взять себе, а не хотите – пусть забирает клуб.

С другого конца комнаты, из-под завесы табачного дыма, взглядом глубоким и задумчивым, таким, что приходит только после многих лет гольфа, за этой сценой с грустью наблюдал старейшина клуба.

– Бросаете гольф, молодой человек? – поинтересовался он.

Нельзя сказать, что помысел юноши застал старца врасплох: следя за игрой со своего высокого насеста близ девятой лунки, он видел, как юный игрок присоединился к послеобеденной партии, с трудом на седьмом ударе достиг первой лунки, а на подступах ко второй запустил два мяча в озеро.

– Да! – яростно вскричал юноша. – Рука моя больше не коснется этих клюшек! Бестолковая игра! Глупая, бессмысленная, дурацкая игра! Потеря времени – да и только!

Старик поморщился.

– Ну зачем вы так? – упрекнул он.

– Потому что это правда! Кому нужен гольф? Жизнь – не шутка; она сурова, тем более сейчас, когда нас душат конкуренты – а мы проматываем ее за гольфом. Да что он нам дает? Какой прок от гольфа, спрашиваю я вас? Приведите мне хоть один пример, когда любовь к этой вредной игре принесла хоть какую-то пользу.

Старец мягко улыбнулся.

– Их тысячи.

– Назовите хоть один!

– Ну что ж, – проговорил старик, – тогда из бесчисленных воспоминаний, что сразу приходят на ум, я остановлюсь на истории Катберта Бэнкса.

– Никогда не слышал о таком.

– Терпение, друг мой, – произнес старейшина, – сейчас вы о нем услышите.


События моего рассказа происходили в одном живописном местечке под названием Зеленые Холмы. Даже если вы не были в этом загородном рае, его название, думаю, вам хорошо известно. Лежащие не слишком близко, но и не очень далеко от города, Зеленые Холмы сочетают городскую роскошь с замечательными видами и по-деревенски чистым воздухом. Здесь живут в просторных домах, построенных на собственном фундаменте, ходят по насыпным дорожкам, пользуются электричеством, телефоном, канализацией, горячей и холодной водой. Жизнь здесь, должно быть, покажется вам идиллией, верхом совершенства. Миссис Уиллоби Сметерст, однако, была на этот счет иного мнения. Для совершенства, считала она, Зеленым Холмам не хватает организованного культурного досуга. Бытовых удобств для счастья мало – нужно следить и за душой, а потому миссис Сметерст поклялась, что покуда она жива, пренебрегать духовным развитием в Зеленых Холмах не будут. Она собиралась превратить Зеленые Холмы в храм всего изысканного и утонченного – и подумать только: она добилась своего. Под ее руководством литературно-дискуссионное общество Зеленых Холмов утроило свои ряды.

Увы, нет благоухающей мирры без дохлой мухи, нет салата без гусеницы. Ряды местного гольф-клуба, к которому миссис Сметерст испытывала глубокую неприязнь, за это время также утроились. Деление жителей Зеленых Холмов на спортсменов и ценителей прекрасного стало заметней прежнего и приобрело размах Великого раскола. Обе секты относились друг к другу с враждебной прохладой.

Каждый день давал новые поводы для разногласий. На беду, поле для гольфа, как раз по правую руку от четвертой метки, граничило с домом миссис Сметерст, куда часто зазывали местных знаменитостей, и громыхавшие оттуда взрывы аплодисментов загубили немало хороших ударов. А незадолго до начала нашей истории в гостиную миссис Сметерст со свистом ворвался лихо закрученный мяч и чуть было не оборвал головокружительную карьеру Рэймонда Парслоу Дивайна, стремительно восходящей звезды литературного мира (при виде мяча звезда подпрыгнула с места еще фута на полтора). Лети мяч на два дюйма правее – и Рэймонд непременно сыграл бы в ящик.

Не успели гости опомниться, как раздался звонок в дверь, и за служанкой в гостиную проследовал приятного вида юноша в свитере и широких штанах. Извинившись, он изъявил твердое желание ударить по мячу с того места, где тот остановился. Чудом спасшийся лектор и его слушатели в немом изумлении наблюдали, как незнакомец залез на стол и начал примериваться к мячу. Последовавший за этим отказ мистера Дивайна продолжать лекцию где-либо кроме как под защитой подвальных стен, невзирая на все уговоры хозяйки, вконец испортил и вечер, и отношения между спортсменами и ценителями.

Я упомянул об этом случае потому, что именно он свел Катберта Бэнкса с племянницей миссис Сметерст Аделиной. Когда Катберт – так звали юношу, по чьей вине мир чуть не потерял блистательного литератора, – послав мяч обратно на поле, спрыгнул со стола, он встретился глазами с пристально глядящей на него красивой девушкой. Надо сказать, что все смотрели на юношу довольно пристально, и пристальней других – Рэймонд Парслоу Дивайн, но никто больше не был красивой девушкой. Красота вообще редко гостила в литературном обществе Зеленых Холмов, и пылкому взору юноши Аделина Сметерст предстала жемчужиной среди обугленных головешек.

Они не встречались раньше – Аделина только день как приехала к тетушке, – но в одном он был уверен: жизнь, даже с электричеством, насыпными дорожками и горячей водой, будет тосклива, если он не увидит ее вновь. Да, Катберт влюбился, и – к слову о том, что любовь делает с мужчиной, – не прошло и двадцати минут, как он с одного удара закатил мяч в одиннадцатую лунку и в три удара мастерски пересек четыреста ярдов, отделявшие его от двенадцатой.

Позвольте пропустить все промежуточные ухаживания и перейти сразу к ежегодному благотворительному балу, единственному в год событию, где волк воистину живет с ягненком, барс лежит рядом с козленком, а спортсмены и ценители, забыв на время о старых обидах, становятся добрыми друзьями. Здесь Катберт сделал Аделине предложение, но увы, с литературных высот красавица и в бинокль бы его не разглядела.

– Мистер Бэнкс, – холодно сказала она, – я буду с вами откровенна.

– Выкладывайте как есть, – согласился Катберт.

– Как ни польщена я…

– «Вашим вниманием…» – знаю, знаю. «Для меня большая честь», и все такое. Но проедем эту лабуду. Что вам мешает сказать «да»? Я люблю вас до безумия.

– Любовь не главное.

– Вот здесь вы заблуждаетесь, – с чувством возразил Катберт. – Это вовсе не так. Любовь…

Он готов был развернуть свою мысль, но она перебила:

– У меня далекие планы.

– И прекрасная фигура, – заметил Катберт.

– У меня далекие планы, – повторила Аделина, – достичь которые мне поможет только муж. Сама я очень обыкновенная…

– Что?! – вскричал Катберт. – Вы – обыкновенная? Да вы лучшая из женщин, вы богиня. Должно быть, вы давно не смотрелись в зеркало. Вам нет равных. Даже близко нет. Все остальные в сравнении с вашей красотой – просто старые облупленные мячики.

– Ну, – смягчилась Аделина, – может, я и недурна собой.

– Недурна? Сказать, что вы недурны собой – все равно что назвать Тадж-Махал милой могилкой.

– В любом случае речь не об этом. Я хочу сказать, что если выйду за ничтожество, то и сама буду ничтожеством, а по мне это хуже смерти.

– А почему же это исключает меня?

– Ну сами посудите, мистер Бэнкс, сделали ли вы в своей жизни чего-нибудь стоящее? И сделаете ли?

Катберт задумался.

– Действительно, – сказал он, – в этом году мне не повезло ни с профи, ни с любителями, зато в прошлом году я победил во Франции.

– В чем победили?

– В Открытом чемпионате Франции по гольфу.

– По гольфу! Вы все свое время тратите на гольф. Я предпочитаю людей интеллектуальных, глубоко духовных.

Ревность вскипела в груди Катберта.

– Вроде этого – как его там – Дивайна?

– Мистер Дивайн, – зарделась Аделина, – станет великим человеком. Он уже столького достиг. Критики говорят, что он самый русский из всех молодых английских писателей.

– А это хорошо?

– Еще бы!

– Странно. Я думал, штука в том, чтоб стать самым английским из всех молодых английских писателей.

– Вздор! Кому нужны английские писатели в Англии? Здесь непременно надо быть русским или испанским. На мистера Дивайна снизошел великий русский дух.

– Из того, что я слышал об этих русских, не хотел бы я, чтоб на меня такое снизошло.

– Не бойтесь, вам не грозит, – фыркнула Аделина.

– Ах так? Позвольте заметить, что вы меня сильно недооцениваете.

– Вполне возможно.

– Вы думаете, я духовно неразвит? – обиженно проговорил Катберт. – Так знайте, завтра же я присоединяюсь к вашему литературному обществу.

Выпалив эти слова, он обозвал себя олухом и чуть было не добавил пинка под зад, но смягчился, увидев обрадованное лицо Аделины, и по дороге домой даже решил, что в обществе ему понравится. Только холодным хмурым утром он понял, во что ввязался.

Не знаю, доводилось ли вам бывать в деревенских литературных обществах, но смею вас заверить, что под бдительным оком миссис Уиллоби Сметерст произрастало нечто особенное. Сил моих не хватит передать, что выпало на долю Джей Катберта Бэнкса в последовавшие недели, но даже если бы я мог, не думаю, что стоило бы это делать. Оно конечно, трагедия, как говаривал Аристотель, должна вызывать сострадание и страх – но всему же есть предел. В античных театрах существовало незыблемое правило: кровь не должна проливаться на сцене – и я последую мудрому совету древних. Достаточно сказать, что моему герою пришлось несладко. После одиннадцати дискуссий и четырнадцати лекций о свободном стихосложении во Франции, об эссеистах XVII века в Англии, о неоскандинавском течении в Португалии и еще о многом другом он так ослабел, что в те редкие мгновения, когда удавалось взять в руки клюшку, мяч без полного размаха не пролетал и двадцати ярдов.

Но не только гнетущая атмосфера лекций и дебатов высасывала из него жизненные силы: стократ мучительнее было видеть, с каким обожанием относилась Аделина к Рэймонду Парслоу Дивайну. Этот господин явно оставил неизгладимый след в ее девичьем сознании. Когда он говорил, она подавалась вперед и слушала, открыв рот. Когда он не говорил – что случалось гораздо реже, – она отклонялась назад и молча созерцала его. А если ему доводилось сесть рядом с ней, она поворачивалась и пожирала его глазами. Катберту хватило бы мимолетного взгляда на мистера Дивайна, но Аделина не уставала им любоваться. Она смотрела на него с жадностью маленькой девочки перед полным блюдцем мороженого. И все это на глазах у Катберта, которому приходилось постоянно быть начеку, чтобы вовремя нырнуть и затеряться в толпе, если вдруг кто-нибудь захочет узнать его мнение о суровом реализме Владимира Брусилова. Стоит ли удивляться, что юноша потерял сон и долгими ночами беспокойно ворочался в постели, хватаясь за одеяло, и что портному пришлось на три дюйма подтянуть внезапно повисшие на нем жилеты?

Упомянутый мной Владимир Брусилов был знаменитым русским писателем, чьи книги – вероятно, потому, что автор разъезжал в турне по Англии, – достигли вершины популярности. Литературное общество Зеленых Холмов неделями разбирало его произведения, и Катберт уже всерьез намеревался выбросить белый флаг. Владимиру особенно хорошо давались мрачные зарисовки беспросветной тоски, где до триста восьмидесятой страницы ничего не происходило, а потом русский мужик решал наложить на себя руки. Неслабая нагрузка для человека, чьим самым серьезным чтением до сей поры была вардоновская[4] монография о прямых ударах, и терпение, с которым Катберт переносил эти романы, лишний раз говорит о чудесах любви. Но напряжение было ужасным, и, думаю, юноша сдался бы, не заглядывай он в газеты, где писали, какая безжалостная резня разворачивается в России. Катберт был в душе оптимистом и потому решил, что с той скоростью, с какой население этой странной страны убивает друг друга, запасы русских писателей должны в конце концов иссякнуть.

Как-то утром, бредя вниз по дорожке во время короткой прогулки – единственного упражнения, на которое он еще был способен, – Катберт увидел Аделину. Боль пронзила его тело, когда в ее спутнике он признал Рэймонда Парслоу Дивайна.

– Доброе утро, мистер Бэнкс, – сказала Аделина.

– Доброе утро, – глухо ответил Катберт.

– Слышали новость о Владимире Брусилове?

– Умер? – с надеждой спросил Катберт.

– Умер? Что за вздор! С чего бы ему умирать? Нет, вчера после брусиловской лекции в Квинс-холле тетя встретилась с его менеджером, и тот пообещал, что в следующую среду мистер Брусилов будет на нашем приеме.

– А, вот оно что, – вяло сказал Катберт.

– Не знаю, как ей это удалось. Думаю, она упомянула, что там будет мистер Дивайн.

– Но говорили ведь, что он и так приезжает, – попытался возразить Катберт.

– Я буду очень рад, – заявил Рэймонд Дивайн, – возможности увидеть Брусилова.

– Наверняка Брусилов так же рад возможности увидеть вас, – подхватила Аделина.

– Возможно, – согласился мистер Дивайн. – Возможно. Искушенные критики считают, что мои работы сродни творениям русских мастеров.

– У вас такие глубокие персонажи.

– Да, да.

– И атмосфера…

– Весьма.

Исполненный душевными муками, Катберт собрался покинуть воркующих голубков. Мир для него почернел, птицы перестали чирикать. Русский мужик с триста восьмидесятой страницы – и тот нашел бы больше радости в жизни.

– Вы ведь придете, мистер Бэнкс? – спросила Аделина, когда он повернулся.

– А? Да, хорошо, – сказал Катберт.

В следующую среду Катберт вошел в гостиную миссис Сметерст и занял свое обычное место в дальнем углу, откуда, слившись со стенами, можно было в свое удовольствие смотреть на Аделину. Его взору предстал великий русский мыслитель, окруженный толпой поклонниц. Рэймонд Парслоу Дивайн еще не появлялся.

Вид у мыслителя был необычный. Владимир Брусилов – несомненно из лучших побуждений – позволил своему лицу полностью скрыться за колючей растительностью, но из-под нее проглядывали глаза испуганной кошки, которую на незнакомом дворе прижала к забору ватага мальчишек. Писатель выглядел брошенным и обреченным, и причину тому Катберт приписал страшным известиям с родины.

Но Катберт ошибался. В последнее время новости из России были для Владимира Брусилова особенно радостными. Трое из его главных кредиторов пали от рук пролетариата, а богач, которому он вот уж пять лет как был должен за самовар и пару галош, сбежал из страны и больше не давал о себе знать. Нет, не дурные вести из дома тяготили Владимира. Беда была в том, что из посещенных им по приезде в Англию деревенских литературных обществ это было по счету восемьдесят первым, и писателя от них уже с души воротило. Когда ему предложили отправиться в литературное турне, он не глядя подписал все бумаги: в пересчете на рубли предложенный гонорар казался очень привлекательным. Но сейчас, вглядываясь сквозь космы в лица сгрудившихся вокруг него дам и зная, что чуть ли не каждая держит при себе собственные рукописи и ждет, когда можно будет выхватить их и приступить к чтению, он мечтал вновь оказаться в своем тихом доме в Нижнем Новгороде, где хуже чем шальная бомба в утреннем омлете случиться ничего не может.

Его раздумья прервал вид приближающейся хозяйки, которая держала под руку худосочного юношу в роговых очках. Выглядела миссис Сметерст так, словно вела на ринг соискателя чемпионского титула.

– Пожалуйста, мистер Брусилов, – сказала она. – Я с огромным удовольствием хочу представить вам Рэймонда Парслоу Дивайна, нашего талантливого молодого писателя, с чьими работами вы наверняка знакомы.

Достопочтенный гость с опаской поглядел из-под нависших бровей, но промолчал. Про себя он думал, как похож этот Дивайн на восемьдесят предыдущих молодых деревенских писателей. Рэймонд Парслоу Дивайн учтиво поклонился, в то время как Катберт сверкал глазами из своего угла.

– Критики, – произнес мистер Дивайн, – великодушно сочли, что в моих скромных трудах есть изрядная доля русского духа. Я многим обязан вашей великой стране. Особенно писателю Советскому, он сильно повлиял на мое творчество.

В чаще что-то зашевелилось: это раскрылся писательский рот. Владимир Брусилов не привык много говорить, особенно на иностранном языке, и каждое слово будто извлекалось на свет сложнейшей горнодобывающей машиной. Он смерил мистера Дивайна ледяным взглядом и отпустил три слова:

– Советский нехорошо.

Машина на мгновение замерла, потом заработала вновь и выдала на-гора еще четыре слова:

– Плевать мне от Советский.

Настала тягостная минута. Судьба кумира привлекательна, но уж больно суетна: сегодня тебя любят, а завтра и помнить перестали. До сей поры акции Рэймонда Парслоу Дивайна котировались в интеллектуальных кругах Зеленых Холмов значительно выше номинала, но теперь спрос на них резко упал. Только что Дивайна уважали за влияние Советского, но, выходит, Советский – нехорошо. Советский, прямо скажем, – скверно. Пусть за любовь к Советскому вас не посадят в тюрьму, но ведь есть еще и нравственный закон, а его Рэймонд Дивайн явно преступил. Женщины отодвинулись от него, приподняв юбки. Мужчины обратили на него осуждающий взгляд. Аделина Сметерст вздрогнула и выронила чашку. А Катберт, зажатый в углу, как сардина в банке, впервые за долгое время увидел проблески света.

Несмотря на глубокое потрясение, Рэймонд Парслоу Дивайн попытался восстановить утраченный авторитет.

– Я хотел сказать, что когда-то попал под влияние Советского. Молодому писателю так легко ошибиться. Но я давно уж перерос этот этап. Фальшивый блеск романов Советского больше не ослепляет меня. Теперь я всей душой принадлежу к школе Настикова.

Это возымело эффект. Слушатели понимающе закивали. Ну не посадишь же, в самом деле, мудрую голову на молодые плечи – так стоит ли строго судить давние ошибки тех, кто наконец прозрел?

– Настиков нехорошо, – холодно произнес Владимир Брусилов. Он остановился и прислушался к работавшей в недрах машине.

– Настиков хуже Советский.

Снова пауза.

– Плевать мне от Настиков.

В этот раз сомнений не было. Привилегированные акции Рэймонда Парслоу Дивайна рухнули в бездонную пропасть. Всей честной компании стало ясно, какую змею они пригрели на груди. Тот, чьи слова принимали за правду и кого доверчиво почитали, все это время, оказывается, принадлежал к школе Настикова. Вот и верь после этого людям! Гости миссис Сметерст были воспитанными, поэтому громкого протеста не последовало, но на их лицах читалось отвращение. От Дивайна поспешили отодвинуться дальше. Миссис Сметерст строго поднесла к глазам лорнет. Послышался злой шепот, а в конце комнаты кто-то шумно открыл окно.

Какое-то время Рэймонд Дивайн силился заговорить, потом осознал свое положение, повернулся и проскользнул к выходу. Когда дверь за ним закрылась, гости облегченно вздохнули.

Владимир Брусилов перешел к подведению итогов.

– Все писатели не хорошо, кроме меня. Советский – э! Настиков – у! Плевать мне от них всех! Нигде писатели не хорошо, кроме меня. Вудхаус и Толстой – неплохо. Не хорошо, но и не плохо. Никто не хорошо, кроме меня!

И, вынеся этот вердикт, он схватил кусок пирога, протолкнул его сквозь заросли и начал жевать.

Я покривил бы душой, если б сказал, что воцарилась гробовая тишина. Там, где Владимир Брусилов уплетает пирог, гробовой тишины быть не может. Но разговор, как вы сами понимаете, притих. Никому не хотелось первому открывать рот. Ценители прекрасного испуганно переглядывались. Что до Катберта, то он смотрел на Аделину. Аделина же смотрела в никуда. Бедняжке изрядно досталось. Ее глаза испуганно хлопали, щеки пылали, а грудь часто вздымалась.

Мысли вихрем кружились в голове Аделины. Весело шагая по зеленой тропинке, она едва остановилась на краю бездны. Не стоит отрицать, что Рэймонд Парслоу Дивайн привлекал ее безмерно. Но внезапно кумир, в которого она успела влюбиться, оказался истуканом на глиняных ногах. Уж так устроен свет: поклонники, души не чающие в знаменитости, не колеблясь бросают ее, встретив знаменитость покрупнее. Рассуждать на эту тему можно долго – да жаль терять время. Скажем только, что лик Рэймонда Дивайна померк для Аделины навсегда, и ее единственной четкой мыслью было добраться до своей комнаты, сжечь три подписанные фотографии писателя, а как придет посыльный от бакалейщика – сбагрить ему все дивайновские книги.

Миссис Сметерст тем временем пыталась возродить пир чистого ума, полет души.

– Как вы находите Англию, мистер Брусилов? – спросила она.

Знаменитость замешкалась с ответом, уписывая очередной кусок пирога.

– Неплох, – наконец великодушно ответил он.

– Полагаю, вы успели объехать всю страну.

– Ага, – подтвердил философ.

– И, наверное, встречались с нашими выдающимися соотечественниками.

– Да, да, много джентльменов, Ллойда Джордж – но… – печаль легла на заросшее лицо, а в голосе послышались плаксивые нотки, – но я не встречал самых лучших англичан. Где Арбмичел, где Арривадон? Я их не видел, грустно. А вы?

На лице миссис Сметерст, равно как и ее гостей, отразилось отчаянное усилие. Звезда русской литературы подбросил им два совершенно новых имени, и их невежество вот-вот могло раскрыться. Что подумает о них Владимир Брусилов? Судьба литературного общества Зеленых Холмов висела на волоске. В немом страдании миссис Сметерст обвела комнату взглядом, надеясь на чью-то помощь. Все без толку.

Но вдруг из дальнего угла послышалось тихое покашливание, и гости увидели, что Катберт Бэнкс, до этого со скуки вращавший правую стопу вокруг левой лодыжки, а левую – вокруг правой, выпрямился и приобрел почти разумный вид.

– Э-э-э… – начал Катберт и густо покраснел, когда все уставились на него. – По-моему, он говорит об Эйбе Митчелле[5] и Гарри Вардоне.

– Эйбе Митчелле и Гарри Вардоне? – тупо повторила миссис Сметерст. – Я никогда не…

– Да! Да! Они! Точно! – обрадованно закричал Владимир Брусилов. – Арбмичел и Арривадон. Вы их знаете? А? Э?

– Мне часто доводилось играть с Эйбом Митчеллом, а в паре с Гарри Вардоном мы выиграли прошлогодний Открытый чемпионат.

От вопля русского мыслителя задрожали стекла.

– Открытый чемпионат? Почему, – укоризненно обратился он к миссис Сметерст, – меня не представили этому юноше, который играет в Открытых чемпионатах?

– Ну, понимаете, мистер Брусилов, – замялась миссис Сметерст, – все дело в том, что…

Здесь она остановилась. Да и как ей было объяснить, никого при этом не обидев, что Катберт ей всегда казался не более чем дыркой в сыре.

– Представьте меня, – потребовала знаменитость.

– Да, да, конечно, сейчас. Это мистер…

Она умоляюще посмотрела на Катберта.

– Бэнкс, – поспешил добавить тот.

– Бэнкс?! – вскричал Владимир Брусилов. – Сам Котобут Бэнкс?

– Ваше имя, случайно, не Кот-обут? – слабым голосом спросила миссис Сметерст.

– Ну, вообще-то Катберт.

– Да! Да! Кот-обут!

Буйный новгородец с плеском нырнул в толпу и быстро поплыл к Катберту. Добравшись до него, он замер, восторженно разглядывая его, а потом молнией нагнулся и расцеловал застигнутого врасплох юношу в обе щеки.

– Дорогой вы мой! Я видел, как вы победили в чемпионате Франции. Блеск! Шик! Класс! Так всем и передать! Позвольте мне, всего лишь восемнадцатому в Новгороде, сделать вам низкий поклон.

И он снова расцеловал Катберта. Затем, распихав кучку интеллектуалов, он пододвинул к нему стул и сел.

– Вы великий человек, – заявил он.

– Ну что вы… – скромно ответил Катберт.

– Да! Великий! Самый! Очень! Вы попадали в лунку отовсюду.

– Ну, это пустяки…

Владимир Брусилов пододвинулся ближе.

– Я вам сейчас расскажу смешно. Мы в Нижнем играли как-то в паре против Ленина с Троцким. Мяч в двух дюймах от лунки, бить Троцкому. Но когда он замахнулся, кто-то из толпы попытался застрелить Ленина из револьвера – это у нас народная забава: стрелять в Ленина из револьверов – и от выстрела мяч улетает на пять ярдов от лунки. Настал черед Ленина – но он напуган, сами понимаете – и он тоже мажет. После чего мы забиваем мяч, выигрываем партию и получаем триста девяноста шесть тысяч рублей, или, по-вашему, пятнадцать шиллингов. Вот это была игра! А вот еще одно смешно…

Комната постепенно заполнилась приглушенными голосами: не желая признать, что они так же не вписываются в это воссоединение двух родственных душ, как бродячие кошки в собачью выставку, интеллектуалы Зеленых Холмов пытались чем-нибудь себя развлечь. Время от времени они вздрагивали от раскатов писательского хохота. Может, от радости Брусилова им хоть чуть-чуть было легче.

Что до Аделины – то как мне описать ее чувства? Она была в полной растерянности. На ее глазах камень, отвергнутый строителями, сделался главой угла; темная лошадка на круг обскакала фаворита скачек. Нежность к Катберту Бэнксу заполнила ее сердце. Она поняла, что кругом не права. Катберт, к которому она всегда относилась со снисходительным покровительством, оказался на деле героем, достойным поклонения. Глубокий вздох сотряс воздушную фигуру.

Через полчаса Владимир и Катберт собрались уходить.

– До свидания, миссис Самотрест, – сказал светило. – Спасибо за отменный прием. Я с другом Кот-обутом пойдем сыграем партию. Вы одолжите мне клюшки, друг Кот-обут?

– Какие пожелаете.

– Я обычно играю нибликом. До свидания, миссис Самотрест.

На пути к двери Катберт почувствовал легкое прикосновение руки. Аделина нежно заглядывала ему в глаза.

– Можно и мне с вами? – спросила она.

У Катберта перехватило дыхание.

– Да я, – дрожащим голосом сказал он, – готов всю жизнь прошагать с вами рядом.

Их глаза встретились.

– Думаю, – мягко прошептала она, – это можно устроить.


Как видите, гольф может стать сильнейшим подспорьем в борьбе за существование. Рэймонд Парслоу Дивайн был никудышный игрок. Он тотчас покинул Зеленые Холмы и сейчас сидит небось где-то в Калифорнии и пишет сценарии для тамошних киношников. Аделина теперь миссис Бэнкс, и Катберту стоило немалых усилий отговорить ее от того, чтобы назвать их первенца Эйбом Митчеллом Мэши Бэнксом, ибо она теперь такая же страстная поклонница великой игры, как и ее муж. Все их знакомые говорят, что союз их настолько крепок, настолько…


Старик не договорил. Юноша сорвался с места и стремглав выбежал в дверь. Было слышно, как он громко требует обратно клюшки.

ДЛИННАЯ ЛУНКА

© Перевод. С. Никонов, 2012.

Молодой человек в курительной гольф-клуба со страдальческим видом набивал трубку.

– Вот уж кто сидит у меня в самых печенках, – взорвался вдруг он, прервав тишину, стоявшую уже несколько минут, – всякие крючкотворы-законники. Да их и близко к полю подпускать нельзя!

Старейшина задумчиво оторвался от чашки чая и пирога с тмином и приподнял седые брови.

– Юриспруденция, – изрек он, – уважаемая профессия. Зачем же лишать ее представителей удовольствия от благороднейшей из игр?

– Юристы здесь ни при чем, – ответил молодой человек, немного смягчившись под благотворным действием табака. – Я говорю о типах, готовых променять свою лучшую клюшку на свод правил. Есть такие зануды. Только выиграешь лунку, а они тут как тут – откапывают Правило восемьсот пятьдесят три, раздел два, параграф четыре и засчитывают тебе поражение за плохо остриженные ногти! Вот, я сегодня, – в голосе молодого человека зазвенели жалобные нотки, – играл самый обыкновенный дружеский матч с Хемингуэем, знаете такого? И на кону-то стоял всего-навсего мяч для гольфа. Так на седьмой лунке этот умник заявил, что лунка его, поскольку я, видите ли, уронил ниблик в бункер. Ну не кровопийца?

Мудрец покачал головой.

– Правила есть правила, мой мальчик, их следует соблюдать. Странно, что вы заговорили об этом, поскольку как раз перед вашим приходом мне вспомнился один довольно занятный матч, судьба которого не могла решиться без тщательного изучения правил. Правда, так случилось, что приз все равно никому не достался. Впрочем, лучше рассказать все с самого начала.

– Э-э… знаете, у меня сегодня и без того… – Молодой человек заерзал на стуле.

– Я бы назвал эту историю, – невозмутимо продолжил мудрец, – «Длинная лунка», потому что речь пойдет, на мой взгляд, о розыгрыше самой длинной лунки в истории гольфа. Начало, возможно, напомнит вам один из моих рассказов о Питере Уилларде и Джеймсе Тодде, однако вы увидите, что потом все будет по-другому. Ральф Бингем…

– Я обещал зайти к одному человеку…

– …но начнем, – ответил мудрец, – вижу, вам не терпится узнать подробности.

Ральф Бингем и Артур Джукс всю жизнь недолюбливали друг друга, хотя их соперничество было слишком острым, чтобы признать это. Однако с появлением Аманды Трайвет тлеющие угли неприязни вспыхнули ярким пламенем настоящей вражды. Впрочем, так бывает всегда. Не помню, у какого поэта, в произведении, название которого выветрилось из памяти, есть чудесные строки, которые я позабыл. Так вот, они прекрасно передают самую суть этой старой как мир истории. Смысл их в том, что стоит где-нибудь появиться прекрасной женщине, жди беды. После того как Аманда поселилась в наших местах, находиться в одной комнате с Артуром и Ральфом было все равно что присутствовать на встрече Монтекки и Капулетти.

Видите ли, Ральф и Артур не знали себе равных на поле для гольфа. В последнее время их жизнь превратилась в безмолвную жестокую борьбу. То Ральф выигрывал турнир в мае с преимуществом в один удар, то Артур вырывался вперед в июне, чтобы на июльских состязаниях вновь уступить какую-нибудь малость. Люди более благородной закалки, несомненно, испытывали бы в этих обстоятельствах взаимное уважение и даже любовь. Тем не менее, как ни прискорбно это признавать, несмотря на выдающееся по местным меркам мастерство в гольфе, Ральф Бингем и Артур Джукс были довольно жалкими личностями, хотя и не лишенными внешнего обаяния. Поэтому, едва приехала Аманда Трайвет, они только поправили галстуки и подкрутили усы, полагая, что благосклонность Аманды не заставит себя ждать.

Однако молодых людей ждало разочарование. Девушка была исключительно приветлива, но глаза отнюдь не горели любовью. Не долго думая, оба независимо пришли к разгадке этой тайны. Было совершенно очевидно, что они сводят на нет достоинства друг друга. Если бы не Ральф, думал Артур, давно можно было бы рассылать свадебные приглашения. В свою очередь, Ральф считал, что если бы ему удалось навестить мисс Трайвет как-нибудь вечерком, да чтобы под ногами не путался Артур, он с присущим ему природным обаянием сразу же добился бы своего. В самом деле, конкурентов у них не было. Вудхэвен в то время не был богат подходящими холостяками. Женятся у нас здесь рано, и все возможные претенденты уже нашли пары. Казалось, если Аманда желает выйти замуж, ей остается лишь обратить взор на Ральфа Бингема или Артура Джукса. Жестокий выбор.

Я тогда и представить не мог, что сыграю в той истории не последнюю роль. И все же в решающую минуту Ральф пришел именно ко мне. Однажды вечером, вернувшись домой, я обнаружил, что мой слуга проводил его в гостиную и оставил на каминном коврике.

Я предложил ему стул и сигару, и Ральф с похвальной сноровкой перешел к делу.

– Ли, – сказал он, раскурив сигару, – слишком тесен для нас с Артуром Джуксом.

– Так, значит, вы все обсудили и решили покинуть наши края? – обрадовался я. – Вы совершенно правы, Ли явно перенаселен. Вам с Джуксом нужен простор. Когда уезжаете?

– Я не уезжаю.

– Но вы вроде сказали…

– Я имел в виду, что одному из нас пришло время уехать.

– Ах, только одному?

Тоже неплохо, но, признаюсь, я был разочарован, и, наверное, мне не удалось это скрыть. Артур удивленно посмотрел на меня.

– Надеюсь, вы не расстроитесь, если не увидите больше Джукса?

– Конечно, нет. А он и впрямь уезжает?

– Уезжает. Он, может, так и не думает, но это точно, – на лице Ральфа отразилась угрюмая решительность.

Я ничего не понял и так прямо и сказал. Ральф осторожно окинул взглядом комнату, словно желая удостовериться, что его не подслушивают.

– Думаю, вы заметили, – сказал он, – как этот тип гадко увивается вокруг мисс Трайвет, надоедая ей до смерти?

– Я иногда видел их вместе.

– Я люблю Аманду Трайвет! – заявил Ральф.

– Бедная девушка, – вырвалось у меня.

– Простите?

– Бедная девушка! Ведь Артур Джукс увивается вокруг нее.

– Вот и я так думаю, – сказал Ральф Бингем. – Поэтому мы сыграем матч.

– Какой матч?

– Матч, который мы сыграем. Я прошу вас быть судьей. Будете сопровождать Джукса и следить, чтобы не мошенничал. Вы же его знаете! А в таком состязании, когда решается вопрос жизни и смерти…

– На что же вы играете?

– На весь мир!

– Как вы сказали?

– Весь мир. Такова ставка. Проигравший покинет Ли навсегда, а победитель останется и женится на Аманде Трайвет. Мы все обговорили. Меня сопровождает Руперт Бейли, он будет вторым судьей.

– И вы хотите, чтобы я обошел все поле с Джуксом?

– Не обошел. Прошел.

– Разве есть разница?

– Мы не станем играть весь круг из восемнадцати лунок. Все решится на единственной.

– Вот как, правило внезапной смерти?

– Не слишком внезапной. Лунка получится длинноватой. Мы стартуем от клуба, а лунка будет в городе, у входа в отель «Мажестик» на Роял-сквер. Миль шестнадцать, думаю, выйдет.

Я был возмущен. В то время клуб захлестнула эпидемия потешных матчей, и я решительно не одобрял их. Начало положил Джордж Уиллис. Он сыграл раунд с местным профессионалом, причем Джордж проходил только первые девять лунок, а его соперник – все восемнадцать. Затем состоялся матч между Гербертом Видженом и Монтегю Брауном, в течение которого Браун, имевший гандикап двадцать четыре, имел право трижды проорать под руку сопернику: «Мазила!» Были и другие позорные профанации священной игры, о которых и сейчас вспоминать противно. По мне, играть потешные матчи в гольф – все равно что издеваться над великолепной классической мелодией. Однако то, что я услышал от Бингема, показалось мне самым возмутительным, особенно если принять во внимание романтический интерес и размеры ставки. Наверное, мои чувства отразились на лице, потому что Бингем начал оправдываться.

– Другого пути нет, – сказал он. – Вы же знаете, в гольфе мы с Джуксом совершенно на равных – ближе не бывает. Конечно, ему просто чертовски везет. Он же чемпион мира по удаче. Зато от меня фортуна всегда отворачивается. Поэтому исход обычного матча для нас – просто лотерея. Испытание же, которое предлагаем мы, не оставляет места случайности. После шестнадцати миль я… то есть сильнейший наверняка выйдет вперед. Вот почему я говорю, что Артуру Джуксу вскоре придется убраться из Ли. Полагаю, вы согласитесь быть судьей?

Я задумался. Матч обещал сделаться историческим, а что может быть заманчивее перспективы навсегда оставить свое имя в памяти благодарных потомков.

– Хорошо, – ответил я.

– Замечательно! Полагаю, не нужно напоминать, что за Джуксом нужен глаз да глаз. Обязательно возьмите книжку с правилами – вдруг что-нибудь забудете. Начнем на рассвете, иначе к концу игры на той стороне маршрута будет слишком людно, а мы хотели бы избежать ненужной огласки. Представляете, что будет, если мой мяч вдруг попадет в полисмена? Боюсь, это вызовет комментарии.

– Пожалуй, и я даже знаю какие.

– Возьмем велосипеды, чтобы не устать в пути. Рад, что вы согласились отправиться с нами. Встречаемся завтра на рассвете у клуба, и не забудьте прихватить правила.

Поутру я прибыл к месту встречи и отметил, что атмосфера сильно напоминает старые времена, когда споры разрешались на дуэли при помощи шпаг и пистолетов. Лишь Руперт Бейли, мой старый друг, не унывал. Я по утрам вообще редко бываю бодр и весел, а соперники свирепо смотрели друг на друга с молчаливым презрением. Оказывается, такие ядовитые взгляды бывают не только в кино. «Тьфу на тебя!» – читалось в их глазах.

Они разыграли право первого удара. Бить выпало Джуксу, и он мастерски послал мяч далеко вперед. Следом Ральф Бингем поставил мяч на ти и обратился к Руперту Бейли.

– Идите вперед по семнадцатому фервею, – сказал он, – и проследите, куда упадет мяч.

– По семнадцатому?! – удивился Руперт.

– Я буду бить туда, – ответил Ральф, указывая за деревья.

– Но ваш второй или третий удар угодит в озеро!

– Я подумал об этом. На берегу у шестнадцатого грина приготовлена плоскодонка. С помощью мэши-ниблика я загоню мяч внутрь, переплыву на другой берег, выбью его и продолжу. Если доплыву до Вудфилда, то сэкономлю пару-другую ударов.

Я так и ахнул. Какая дьявольская изворотливость! Неплохое стартовое преимущество. Артур послал мяч прямо к шоссе, которое проходило по пустырю за первым грином; он намеревался пройти обычным путем вдоль дороги и дойти до моста. Ральф же тем временем срежет угол. У Артура нет шансов воспользоваться оружием противника – между его мячом и семнадцатым фервеем болото. Если даже он чудом пройдет его, то где взять лодку?

Артур яростно запротестовал. Неприятный молодой человек, почти такой же неприятный – хоть и трудно в это поверить, – как Ральф Бингем. Однако в ту минуту я, признаться, сочувствовал ему.

– Это еще что? – воскликнул он. – Не слишком ли вольно ты трактуешь правила?

– О каком правиле речь? – холодно поинтересовался Ральф.

– Эта твоя плоскодонка – препятствие, верно? Ты же не можешь путешествовать по воде на препятствии.

– Почему нет?

Простой вопрос поставил Артура в тупик.

– Почему? То есть как почему? Потому что нельзя! Вот почему.

– В правилах ничего не сказано, – заявил Ральф Бингем, – о том, что препятствие запрещено перемещать. Если можно его передвинуть, не сместив при этом положения мяча, двигай на здоровье. И вообще, что ты мелешь про препятствия? Кто может запретить мне кататься на лодке? Спроси любого доктора, он решительно одобрит утреннюю греблю. Я просто хочу переплыть через протоку, а если в лодке оказался мяч, то при чем здесь я? Главное – не смещать его и играть с того места, где он лежит. Или я не прав, что мяч играют с того места, где он лежит?

Мы признали, что прав.

– Вот и прекрасно, – сказал Ральф Бингем. – Не будем терять времени. Ждем вас в Вудфилде.

Мяч красиво пролетел над деревьями и скрылся где-то неподалеку от семнадцатой лунки. Мы с Артуром спустились с холма для второго удара.

Так уж устроена душа человека – даже будь вы совершенно равнодушны к исходу состязания, все равно болеете за кого-то. В начале этой затеи я был совершенно беспристрастен. Какая мне разница, кто выиграет? Жаль, что оба не могут проиграть. Но события развивались так, что мои симпатии целиком перешли на сторону Джукса. Не скажу, что Артур мне нравился. Мне претили его манеры, лицо, цвет галстука. И все же было что-то в упрямстве, с которым он шел к цели, несмотря на трудности. Немногие сохранили бы хладнокровие, столкнувшись на старте с такой хитростью, но Артур не опустил рук. Несмотря на все недостатки, он оказался настоящим гольфистом. В угрюмом молчании, за двадцать семь ударов, он выбил мяч через раф к шоссе и оттуда начал нелегкое путешествие.

Стояло прекрасное утро. Я ехал на велосипеде, отечески приглядывая за Артуром. Пожалуй, первый раз в жизни мне удалось по-настоящему оценить изысканные строки Кольриджа:

И плоская обыденность явлений

В рассветном озаренье представала…

И впрямь, все казалось таким таинственно прекрасным в прозрачном воздухе, даже пестрые бриджи Артура Джукса, которые я раньше терпеть не мог. Когда Артур наклонялся, чтобы выполнить очередной удар, солнце поблескивало на задней части его брюк, и была в этом какая-то радость и даже поэзия. В кустарнике вдоль дороги весело щебетали птицы, и от этакой благодати я тоже затянул было песню, но Артур раздраженно попросил меня умолкнуть. Он заявил, что вообще-то с удовольствием слушает, как другие подражают голосам домашних животных, но сейчас не время – я, мол, мешаю сосредоточиться. До Бэйсайда мы добрались молча, и вскоре подошли к отрезку дороги, ведущей к железнодорожной станции и спуску на Вудфилд.

Артур продвигался неплохо – удары были хоть и не очень длинные, зато прямые, а это куда важнее. После того как мы миновали Литтл-Хэдли, в нем взыграло честолюбие, и он решил ударить «медяшкой». Результат оказался катастрофическим: пятьдесят третий удар срезался, и мяч угодил в раф справа от дороги. Артуру пришлось потратить десять ударов нибликом, чтобы выбраться оттуда. Это происшествие научило его осторожности.

С тех пор он бил только паттером и без каких-либо затруднений прошел до самого Бэйсайда. Лишь раз мяч застрял на железнодорожном переезде на вершине холма.

У спуска, что ведет к главной улице Вудфилда, Артур остановился.

– Пожалуй, здесь снова можно попробовать «медяшкой», – сказал он. – Мяч лежит прекрасно.

– Благоразумно ли это?

Артур посмотрел вниз.

– Я подумал, что мог бы как следует попасть мячом в этого типа Бингема. Вон он стоит, прямо посреди фервея.

Я проследил за взглядом Артура. Так и есть, стоит, опершись о велосипед, курит сигарету. Даже на таком расстоянии видна его отвратительно самодовольная физиономия. И Руперт Бейли тут же, изнуренный, уселся на земле, прислонившись к двери вудфилдского гаража. Руперт всегда любил чистоту и опрятность, а прогулка по пересеченной местности явно не пошла ему на пользу. Казалось, что он соскребает с лица грязь. Позже выяснилось, что неподалеку от Бэйсайда Руперт свалился в канаву.

– Нет, – сказал, поразмыслив, Артур. – Осторожность прежде всего. Продолжу паттером.

Вскоре мы спустились с холма и встретились с соперником. Я не ошибся, говоря о самодовольной физиономии Ральфа Бингема. Он прямо-таки ухмылялся во весь рот.

– Играю триста девяносто шестой, – сообщил он, едва мы подошли. – А как у вас?

– У нас кругленький счет в семьсот одиннадцать, – сказал я, заглянув в карточку.

Ральф открыто торжествовал. Руперт Бейли молчал – был слишком занят очисткой собственной персоны от илистых отложений.

– Может, сдашься? – предложил Ральф.

– Ха! – ответил Артур.

– А пора бы.

– Хм! – ответил Артур.

– Тебе не выиграть.

– Пфу! – ответил Артур.

Конечно, Артур мог быть более красноречив, но он переживал трудные времена.

Руперт Бейли робко подошел ко мне.

– Я ухожу домой, – сообщил он.

– Еще чего, – ответил я. – У тебя официальные полномочия. Ты на посту. Да и что может быть прелестней утренней прогулки?

– Черт бы побрал эту прелестную утреннюю прогулку! – раздраженно ответил Бейли. – Я хочу назад, к цивилизации. На мне уже можно делать раскопки!

– У тебя слишком мрачный взгляд на вещи. Подумаешь, немного запылился.

– Да я был похоронен заживо! Ладно, это еще ничего. Но терпеть Ральфа Бингема выше моих сил.

– А что Ральф? Плохая компания?

– Компания! Я с третьей попытки выбираюсь из канавы, а что делает этот тип? Зовет полюбоваться на его чертов удар «железкой»! Ни капли сочувствия! Только о себе и думает. Упроси своего сдаться. Ему не выиграть.

– Не принимается. Мало ли что произойдет до Роял-сквер.

Никогда еще пророчество не исполнялось так быстро. Внезапно дверь вудфилдского гаража распахнулась и выехал небольшой автомобиль. За рулем сидел чумазый молодой человек в свитере. Он отогнал машину на дорогу, вылез и вернулся в гараж. Там он начал кричать на кого-то – слов мы не разобрали, а автомобиль тем временем урчал и пыхтел у тротуара.

Я был увлечен разговором с Рупертом Бейли, поэтому не придал значения тому, что мир потихоньку просыпается. И тут раздался хриплый победный вопль Артура Джукса. Обернулся – а его мяч лежит прямехонько в кабине. Сам Артур стоит, размахивая нибликом, и приплясывает посреди фервея:

– Что вы теперь скажете о движущихся препятствиях?

Тут вышел молодой человек в свитере с гаечным ключом.

Артур подскочил к нему.

– Пять фунтов, если довезете меня до Роял-сквер, – сказал он.

Не знаю, каковы были планы молодого человека на то утро, но я поразился услужливости и быстроте, с которой прошел их пересмотр. Думаю, вы тоже замечали, что здоровый крестьянский дух нашей любимой родины откликается на предложение пяти фунтов как на зов боевой трубы.

– Садитесь, – сказал молодой человек.

– Прекрасно! – воскликнул Джукс.

– Каков умник, – проговорил Ральф Бингем.

– Да, я такой, – ответил Артур.

– Тогда, может, расскажешь, как собираешься выбить мяч из машины, когда приедешь на место?

– Разумеется, – ответил Артур. – Сбоку на автомобиле ты можешь заметить чрезвычайно удобную ручку. Если ее повернуть, откроется дверь. Один удар – и мяч снаружи.

– Понятно, – проговорил Ральф, – а я и не подумал.

Что-то странное слышалось в голосе, когда он произносил эти слова. Какая-то подозрительная кротость, словно в рукаве припрятан козырь. Артур нетерпеливо позвал меня, и мы поехали. Он был в превосходном расположении духа. Водитель заверил, что эта машина – его собственная, что у соперника нет шансов нанять другой автомобиль, а у того, что остался в гараже, серьезная проблема с маслом, и быстрее чем за день его не починить.

Он перечислял наши преимущества, а я качал головой и думал о Ральфе.

– Не нравится мне это, – сказал я наконец.

– Не нравится – что?

– Поведение Ральфа.

– Оно никому не нравится. Все только и делают, что жалуются.

– Да нет, когда вы рассказывали, как выбьете мяч из машины.

– А что?

– Как-то он чересчур… ха!

– Что значит «чересчур ха»?

– Я понял!

– Что?

– Вы в ловушке. То-то он промолчал, когда вы сказали, что откроете дверь и выбьете мяч. Если вы это сделаете, вы проиграли.

– Ерунда! Почему?

– Потому, что это против правил – изменять преграду, – ответил я. – Если, например, вы попали в бункер, то не можете разглаживать песок. Если попали под деревце, ваш кэдди не должен придерживать на нем ветки. Если тронете дверь, вы дисквалифицированы.

Челюсть Артура отвисла.

– Черт! Тогда как же мне его выбить?

– Это, – сурово ответил я, – должно решиться между вами и Создателем.

И тут Артур сказал такое, что я потерял к нему остатки уважения. В его глазах появился хитрый, зловещий огонек.

– Послушайте, – предложил он, – они догонят нас не раньше чем через час. Предположим, в это время дверь случайно откроется, как раньше, и снова закроется? Ведь об этом не обязательно упоминать, верно? Вы будете добрым малым и придержите язык, правда? И подтвердите, что я выбил мяч с помощью…

До чего гадко.

– Я гольфист, – ответил я, – и чту правила.

– Да, но…

– Правила эти ввел… – Я почтительно приподнял шляпу: – …Королевский гольф-клуб. Я всегда соблюдал их и в данном случае не поступлюсь жизненными принципами.

Артур Джукс приумолк. Лишь раз он нарушил молчание, когда мы переезжали мост на Вест-стрит. Он спросил, неужели я ему не друг. На этот вопрос мне совсем не трудно было дать чистосердечный и отрицательный ответ. Вскоре машина подъехала к отелю «Мажестик» на Роял-сквер.

Несмотря на ранний час, в центре города уже царило некоторое оживление. Человек в костюме для гольфа, отчаянно орудующий нибликом в салоне автомобиля, не может не привлечь толпу зевак. Ее возглавляли трое мальчишек-рассыльных, четыре машинистки и джентльмен в вечернем костюме, у которого (а может, у его знакомых) явно имелся обширный винный погреб. К тому времени, как Артур бил девятьсот пятидесятый, подтянулись шесть разносчиков газет, одиннадцать уборщиц и, наверное, дюжина бездельников неопределенного рода занятий. Все с живым интересом обсуждали, какая именно психиатрическая лечебница имела честь приютить Артура, пока тот не исхитрился обмануть бдительность стражей.

Оказалось, Артур подготовился к подобным неожиданностям. Он отложил клюшку, вынул из кармана огромный плакат и прикрепил его к автомобилю. Надпись гласила:

МАККЛУРГ И МАКДОНАЛЬД

«ВСЕ ДЛЯ ГОЛЬФА»

ЖДЕМ ВАС ПО АДРЕСУ

ВЕСТ-СТРИТ, 18

Знание человеческой психологии не подвело. Сделав вывод, что Артур что-то рекламирует, толпа категорически отказалась на него смотреть и мгновенно растаяла. Артур продолжил упражнения в одиночестве.

После тысяча сто пятого удара – прекрасного, мощного удара нибликом, – когда Артур прервался на заслуженный отдых, с Бридл-стрит прикатился изрядно побитый мяч. За ним по порядку следовали Ральф Бингем, едва не падая от усталости, но с решительным видом, и Руперт Бейли на велосипеде. Грязь на Руперте засохла, и он имел чрезвычайно экзотический вид.

– Сколько у вас? – поинтересовался я.

– Тысяча сто, – ответил Руперт. – Мы нарвались на случайную собаку.

– Случайную собаку?

– Да, прямо перед мостом. Все шло хорошо, и вдруг какой-то бродячий пес схватил мяч на девятьсот девяносто восьмом и утащил его назад, к самому Вудфилду. Пришлось играть заново. А как у вас?

– Только что сыграли тысяча сто пятый. Прекрасная игра, идем на равных. – Я посмотрел на мяч Ральфа у тротуара. – По-моему, вы дальше от лунки. Ваш удар, Бингем.

И тут Руперт Бейли предложил позавтракать. Ну и неженка! Одно название, а не гольфист.

– Завтрак? – воскликнул я.

– Завтрак, – твердо ответил Руперт. – Если вы не знаете, что это, я обучу вас за полминуты. Для этой игры нужны кофейник, нож, вилка и полцентнера яичницы. Попробуйте, вам понравится.

К моему изумлению, Ральф Бингем поддержал предложение. Я-то думал, что за миг до победы его уже ничто не остановит. Но он с радостью согласился отложить игру.

– Завтрак, – сказал он, – замечательная идея. Начинайте, я сейчас присоединюсь, только куплю газету.

Мы вошли в отель, а через несколько минут подошел Ральф. Признаюсь, когда я сел за стол, идея перекусить уже не казалась мне такой плохой. Я нагулял аппетит, и некоторое время официант без передышки носил мне яичницу. Вскоре мы насытились, и я предложил двинуться. Не терпелось завершить матч и отправиться домой.

Мы вышли из отеля. Артур шествовал впереди. Когда я вышел, то увидел, что он стоит как громом пораженный, озираясь по сторонам.

– В чем дело? – спросил я.

– Исчез!

– Кто?

– Автомобиль!

– Ах, автомобиль? – проговорил Ральф Бингем. – Не волнуйся, все в порядке. Я разве не сказал? Я только что купил его, а водителя нанял личным шофером. Давно мечтал приобрести. Человек должен иметь автомобиль.

– Где он? – беспомощно, как в бреду, пробормотал Артур.

– Точно не скажу, – ответил Ральф. – Я приказал водителю ехать в Глазго. А в чем дело? Ты хотел ему что-то сказать?

– Но внутри мой мяч!

– Вон оно что, – протянул Ральф. – Да, не повезло. Ты хочешь сказать, что до сих пор не смог его выбить? Неприятное положеньице. Боюсь, ты проиграл матч.

– Проиграл?

– Определенно. Об этом четко написано в правилах. На каждый удар отпущено пять минут. Игрок, не сумевший произвести удар в течение указанного срока, считается проигравшим лунку. Сожалею, но это как раз твой случай!

Артур опустился на тротуар и закрыл лицо руками. Сломленный человек. Должен признаться, я опять пожалел его. Мужественно идти до конца – и в итоге потерпеть такое поражение!

– Играю тысяча сто первый, – объявил Ральф Бингем гнусным самодовольным голосом и весело рассмеялся.

Рядом остановился мальчишка-рассыльный, серьезно наблюдая за происходящим. Ральф Бингем потрепал его по голове.

– Ну, сынок, – промолвил он, – а какой бы клюшкой воспользовался ты?

Артур Джукс подскочил.

– Требую признать мою победу! – воскликнул он.

Ральф холодно взглянул на него.

– Простите?

– Требую признать мою победу! – повторил Артур. – Правила гласят, что игрок, испрашивающий совета у кого-либо, кроме кэдди, считается проигравшим лунку.

– Чушь! – сказал побледневший Ральф.

– Я обращаюсь к судьям.

– Мы поддерживаем заявление, – сказал я после короткой консультации с Рупертом Бейли. – Правило достаточно ясное.

– Но ты уже проиграл! Ты не ударил в течение пяти минут.

– Тогда была не моя очередь. Ты стоял дальше от лунки.

– Хорошо, теперь твоя. Играй! Посмотрим на твой удар.

– Какой смысл? – хладнокровно ответил Артур. – Ты уже дисквалифицирован.

– Требую признать ничью!

– Не согласен.

– Обращаюсь к судьям.

– Хорошо, пусть решат судьи.

Мы обсудили вопрос с Рупертом Бейли. По моему мнению, заключение Артура было правильным. Но Руперт, хотя и хороший друг, от природы порядочный олух. Он считал иначе. Мы не пришли к согласию и вернулись к нашим подопечным ни с чем.

– Это смешно, – сказал Ральф Бингем. – Надо было взять трех судей.

И тут из отеля выходит – кто бы вы думали? – Аманда Трайвет! Прямо-таки театральное совпадение.

– Мне кажется, – говорю, – лучше всего доверить решение мисс Трайвет. Лучшего судьи не сыскать.

– Не возражаю, – согласился Артур Джукс.

– Подходит, – поддакнул Ральф Бингем.

– Вот так встреча, что это вы тут делаете с клюшками? – удивленно воскликнула девушка.

– Эти джентльмены, – объяснил я, – играют матч, и возник спорный вопрос, по которому судьи не могут прийти к согласию. Нам нужно стороннее, непредвзятое мнение. Мы просим вас решить. Факты таковы…

Аманда Трайвет внимательно выслушала и покачала головой.

– Боюсь, я не так хорошо знаю правила, чтобы принимать такие решения, – ответила она.

– Остается запросить Королевский клуб, – сказал Руперт Бейли.

– Я знаю, кто поможет, – подумав, сообщила Аманда.

– Кто же?

– Мой жених. Он как раз вернулся из отпуска. Потому-то я и здесь – встречаю его. Он заядлый гольфист. Буквально позавчера взял медаль на состязаниях в Малой Грязевичной Пустоши.

Повисло напряженное молчание. Я деликатно отвел взгляд от Ральфа и Артура. Тишину нарушил громкий треск – это Ральф Бингем сломал мэши-ниблик об колено. Следом издал сдавленный икающий звук Артур.

– Так что, позвать его? – переспросила Аманда.

– Не стоит беспокоиться, – ответил Ральф Бингем.

– Это не так важно, – поддакнул Артур Джукс.

ИСПЫТАНИЕ ГОЛЬФОМ

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Легкий ветерок играл в кронах деревьев близ гольф-клуба Марвис-Бэй. Он шелестел листвой и овевал приятной прохладой лоб старейшины, по обыкновению коротавшего субботний вечер в кресле-качалке на террасе. Отсюда открывался прекрасный вид на поле, где совершало всевозможные ошибки подрастающее поколение. Взгляд старейшины был рассеян и задумчив. Доведись вам перехватить этот взгляд, вы нашли бы в нем совершенное умиротворение, какое в полной мере можно испытать, только перестав играть в гольф.

Старейшина не брал в руки клюшку с тех пор, как резиновые мячи сменили своих гуттаперчевых собратьев. Сейчас он находит удовольствие в игре как зритель и философ. Гольф вызывает в нем самый живой интерес. Скользнув по лимонаду, что старейшина потягивает через соломинку, его взгляд останавливается на четверке, мучительно взбирающейся на холм к девятому грину. Как и всем субботним четверкам, этой приходится нелегко. Один калека перемещается по полю зигзагом, будто лайнер, преследуемый вражескими подлодками. Двое других, похоже, ищут зарытый пиратами клад, хотя вполне возможно – издалека не разглядеть – они просто убивают змей. Голос четвертого отчетливо доносится до старейшины. Он безнадежно срезал удар и выговаривает кэдди за то, что несчастный ребенок посмел дышать во время замаха.

Старейшина ставит стакан на стол и вздыхает. Лимонад понимающе булькает в ответ.


– Редко встретишь человека, – говорит старейшина, – с характером настоящего гольфиста. Я тут по субботам на всякое насмотрелся и, честное слово, многие склонны считать гольфистом всякого, кто расхаживает по полю в коротких брюках и имеет достаточно денег, чтобы расплатиться за напитки в баре после игры. Как бы не так. Настоящий гольфист никогда не теряет самообладания. Я, например, когда играл, прекрасно владел собой. Бывало, порой после неудачного удара я и ломал клюшку о колено, однако делал это совершенно спокойно, полностью отдавая себе отчет в своих действиях. Я ломал клюшку, потому что она, очевидно, никуда не годилась, и все равно пришлось бы покупать новую. Глупо выходить из себя на поле для гольфа. Что это даст? Ведь даже легче не станет. Нужно брать пример с Марка Аврелия. «Что бы ни случалось с тобой, – говорит сей великий муж в одном из своих трудов, – оно от века тебе предуготовано. Ни с кем не случается ничего, что не дано ему вынести»[6]. Хочется верить, что эта мысль пришла ему в голову, когда он потерял несколько новых мячей в пролеске у фервея. Так и вижу, как он записывает эти строки на обороте карточки для ведения счета. Вне всяких сомнений, Марк Аврелий был гольфистом, к тому же весьма посредственным. Только тот, кто видел мяч, остановившийся на самом краю лунки после короткого патта, мог написать: «Что не делает человека хуже самого себя, то и жизнь его не делает хуже и не вредит ему ни внешне, ни внутренне»[7]. Да, Марк Аврелий, конечно же, играл в гольф, и все свидетельствует о том, что выйти из ста двадцати ударов за раунд ему удавалось крайне редко. Ниблик не залеживался в его сумке.

В продолжение мысли о Марке Аврелии и характере настоящего гольфиста вспоминается история юного Митчела Холмса. Когда мы познакомились, Митчел слыл многообещающим сотрудником с хорошими перспективами в компании «Красильни и химчистки Патерсона», где президентствовал мой старый приятель Александр Патерсон. Достоинств Митчелу было не занимать. К примеру, он бесподобно изображал перебранку бульдога с болонкой. Благодаря этому таланту Митчел пользовался большим успехом на вечеринках, выделяясь на фоне сверстников, которые немного умели играть на мандолине или декламировали отрывки из «Ганга Дина». Вероятно, именно этот дар заронил искорку любви в сердце Милисент Бойд. Женщины в большинстве своем любят героев. Другие мужчины сразу тускнеют в глазах впечатлительной девушки вроде Милисент, когда представительный молодой человек изображает бульдога и болонку под аплодисменты переполненной гостиной, особенно если удается разобрать, где именно заканчиваются реплики болонки и в дело вступает бульдог. Словом, вскоре состоялась помолвка Митчела и Милисент. Молодые люди собирались пожениться, как только Митчел добьется от «Красилен и химчисток Патерсона» прибавки к жалованью.

Лишь один недостаток был у Митчела Холмса. Он не умел держать себя в руках на поле для гольфа. Редкий раунд обходился без того, чтобы Митчел не был чем-нибудь уязвлен, расстроен или, чаще всего, раздражен. Поговаривали, что кэдди с нашего поля неизменно выходили победителями в перебранках со сверстниками, поскольку их словарный запас пополнялся всякий раз, когда мяч Митчела терял направление. Митчел виртуозно владел словом и явно не собирался зарывать талант в землю. Впрочем, не стоит судить его слишком строго: юноша обладал задатками блестящего гольфиста, однако невезение вкупе с нестабильной игрой сводили на нет все его мастерство. Митчел был из тех, кто проходит первые две лунки ниже пара, а затем тратит одиннадцать ударов на третью. Любая мелочь могла сломать ему всю игру. Митчелу доводилось срывать короткие удары из-за шума, поднятого бабочками на соседнем лугу.

Представлялось маловероятным, что столь небольшой изъян в практически безупречном характере Митчела воспрепятствует его профессиональному росту или карьере, и все же это едва не случилось. Однажды вечером, когда я отдыхал в саду, меня навестил Александр Патерсон. С первого взгляда я понял, что пришел он за советом. Так уж вышло, он считал меня хорошим советчиком. Именно я в корне изменил всю его жизнь, порекомендовав не прикасаться к вуду и попробовать для драйва айрон; кроме того, я оказался полезен ему еще несколько раз, например, когда он подбирал себе паттер (а это куда ответственнее, чем, скажем, выбор жены).

Александр присел и принялся обмахивать себя шляпой – вечер выдался жаркий. Озабоченность читалась в его лице.

– Не знаю, что и делать, – начал он.

– Держите голову ровно, плавный замах, никаких резких движений, – авторитетно изрек я, – ибо нет лучшего рецепта счастливой, безоблачной жизни.

– Я не о гольфе, – ответил он. – Меня беспокоит казначейство в моей компании. Смизерс увольняется на следующей неделе, и мне нужно подобрать человека на его место.

– Нет ничего проще. Всего-навсего выберите самого подходящего из остальных сотрудников.

– Да, но кто самый подходящий? Вот в чем вопрос. Есть у меня на примете два человека, которым эта работа, казалось бы, вполне по плечу. Однако я совершенно не представляю, что у них на уме. Вы же понимаете, казначейство – дело не шуточное. Мало ли что взбредет в голову человеку, если сделать его казначеем. Ведь придется иметь дело с большими деньгами. Иными словами, новоиспеченный казначей может внезапно ощутить горячее желание отправиться с моими деньгами в малоисследованные уголки Южной Америки. Вот в чем трудность. Конечно, любая кандидатура – это риск, однако хотелось бы знать, кто из этих двоих даст мне больше шансов сохранить хотя бы часть денег.

Я ответил без всяких раздумий. Что-что, а как устроить проверку характера, я знал прекрасно.

– Единственный способ по-настоящему узнать человека, – сказал я Александру, – сыграть с ним в гольф. Ничто так скоро не раскрывает в истинном свете шельмовство и злокозненность. Был у меня юрист, которому я доверял долгие годы, пока в один прекрасный день не увидел, как он рукой достал свой мяч из рытвины в грунте. На следующее утро я прервал с ним всякие деловые отношения. Он еще не успел сбежать с вверенными ему деньгами, однако недобрый огонек в его глазах показывает, что это лишь вопрос времени. Гольф, мой дорогой друг, – самое лучшее испытание. Тот, кто отправляется в раф один-одинешенек и играет мяч, как он лежит, будет служить исправно и честно. Тот, кто бодро улыбается, когда патт теряет направление из-за не к месту вылезшего из земли червяка, чист душой. А вот торопливый, неуравновешенный и жестокосердный игрок так же проявит себя и в повседневной жизни. Вам ведь не нужен неуравновешенный казначей?

– Нет, если это отразится на бухгалтерии.

– Еще как отразится. По оценкам статистиков, уровень преступности среди хороших гольфистов существенно ниже, чем в любом другом слое общества, возможно, за исключением епископов. С тех пор как Вилли Парк выиграл первое место в Прествике в 1860 году, не было случая, чтобы победитель Открытого чемпионата провел в заключении хотя бы день. В то же время плохие гольфисты – не те, что плохо играют, а те, что черны душой и не считают удар, когда не попадают клюшкой по мячу, никогда не поправляют выбитый дерн, говорят под руку сопернику и не сдерживают свой гнев – буквально днюют и ночуют в тюрьме. Да они даже и не считают нужным подстричься в те редкие дни, когда вдруг оказываются на свободе.

Моя речь произвела на Александра заметное впечатление.

– Ей-богу, – сказал он, – разумно.

– Само собой.

– Так тому и быть. Честное слово, не вижу, как еще сделать выбор между Холмсом и Диксоном.

Я насторожился.

– Холмс? Уж не Митчел ли Холмс?

– Он самый. Да вы его, должно быть, знаете. Он, кажется, живет здесь неподалеку.

– А Диксон – это что же, Руперт Диксон?

– Снова верно. Еще один ваш сосед.

Признаюсь, мне стало не по себе. Такое чувство, будто мяч упал в яму, вырытую моим же нибликом. Я корил себя за то, что не догадался узнать, кому предназначена проверка, прежде чем выступать с предложениями. Мне очень нравился Митчел Холмс, да и его невеста тоже. Скажу больше, именно я, хоть и в самых общих чертах, объяснил ему, как нужно делать предложение Милисент. Дальнейшие события показали, что Митчел внял моим наставлениям. Не раз и не два приходилось мне сочувственно выслушивать мечты Митчела о том, как ему повысят жалованье и они наконец поженятся. Почему-то, когда Александр заговорил о казначействе, мне и в голову не пришло, что Митчел претендует на столь важную должность. Я лишил его всякой надежды. Испытание гольфом – единственная проверка, не сулившая Митчелу успеха. Только чудом Митчел мог не сорваться во время игры, а ведь именно от невоздержанных гольфистов я предостерегал Александра.

Я подумал о сопернике Митчела, и на душе стало еще тяжелее. Руперт Диксон был довольно неприятным молодым человеком, однако даже его злейшие враги не сказали бы, что он не гольфист по натуре. Во время игры с самого первого драйва и до последнего патта Руперт неизменно являл собой образец спокойствия.


Александр уже ушел, а я все сидел в раздумьях. Строго говоря, я, конечно же, не имел права принимать чью-либо сторону, и хотя мой друг не взял с меня слово молчать, я прекрасно понимал, что наш разговор не подлежит огласке. Разумеется, ни один из претендентов не должен был подозревать, что игра с Александром – нечто большее, чем обыкновенный дружеский раунд.

Однако я не мог оставаться безучастным к судьбе двух влюбленных, чье будущее целиком зависело от предстоящего испытания. Я тотчас надел шляпу и отправился к дому мисс Бойд, поскольку наверняка знал, что найду Митчела именно там.

Митчел и Милисент сидели на крыльце и любовались луной. Они тепло, хотя и несколько сдержанно, приветствовали меня. В общем, было заметно, что мое появление никоим образом не вписывалось в их планы. Впрочем, едва я рассказал, зачем пришел, их отношение переменилось. Молодые люди увидели меня в другом свете – ангелом-хранителем, философом и другом.

– И кто только подсказал мистеру Патерсону такую глупость? – возмутилась мисс Бойд.

Я – из лучших побуждений – умолчал о своей причастности к делу.

– Это просто смешно, – продолжала девушка.

– Не знаю, не знаю, – покачал головой Митчел. – Старик Патерсон без ума от гольфа. От него стоило ожидать чего-нибудь в этом духе. Что ж, это конец.

– Полноте, – возразил я.

– А что «полноте»? – вскинулся Митчел. – Вы прекрасно знаете, что я откровенный, прямодушный гольфист. Если мяч летит на северо-северо-восток, когда я отправляю его точно на запад, мне есть что сказать на сей счет. Это загадочное явление явно требует комментариев, и я их даю. Естественно, случись мне срезать драйв, я считаю своим долгом во всеуслышанье заявить, что сделал это не нарочно. И вот, насколько я понимаю, именно такие мелочи и решат исход испытания.

– Митчел, милый, а не мог бы ты научиться владеть собой на поле? – спросила Милисент. – Ведь гольф – всего-навсего игра.

Наши с Митчелом взгляды встретились, и я уверен, в моем взгляде читался такой же ужас, что я увидел в глазах Митчела. Иногда женщины говорят, не подумав. Не стоит сразу же делать выводы о недостатках их воспитания или образа мыслей. Они просто не понимают, что говорят.

– Тише! – хрипло сказал Митчел, с трудом оправившись от потрясения. – Помолчи, любимая!


Пару дней спустя я повстречал Милисент неподалеку от почты. Глаза ее светились счастьем, лицо сияло.

– Вы не представляете, как все здорово складывается, – сообщила она. – Когда Митчел ушел, я принялась листать журнал и наткнулась на удивительное объявление. Там говорилось, что все великие люди в истории человечества достигли успеха благодаря умению держать себя в руках. Даже Наполеон ничего не добился бы, не научись он управлять своим необузданным нравом. А еще там было сказано, что любой может стать как Наполеон, если заполнит приложенную к объявлению заявку на замечательную книгу профессора Орландо Стибритта «Искусство владеть собой». Только нужно было торопиться, потому что в течение пяти дней книга предлагалась совершенно бесплатно, а после – за семь шиллингов, но с заказом лучше не медлить из-за очень большого спроса. Я сразу же написала и, к счастью, успела до того, как все разобрали – у профессора Стибритта как раз остался один экземпляр книги, и она только что пришла. Я сейчас ее полистала, и она чудо, как хороша.

Милисент протянула мне небольшой томик. Я бросил взгляд на книгу. На первой же странице моим глазам предстала подписанная фотография профессора Орландо Стибритта, прекрасно владевшего собой, несмотря на длинные седые бакенбарды. Далее шли материалы для чтения, размещенные между широкими полями. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять методы профессора. Попросту говоря, он воспользовался тем, что авторские права на размышления Марка Аврелия истекли около двух тысяч лет назад, стащил у философа избранные цитаты и приторговывал ими под своим именем. Я не стал говорить об этом Милисент. В конце концов, не мое это дело. Вполне возможно, хотя и не очевидно, профессору Стибритту тоже нужно на что-то жить.

– Сегодня же отдам книгу Митчелу. Правда, здорово сказано: «Видишь, сколь немногим овладев, можно повести благотекущую и богоподобную жизнь»?[8] Будет просто чудесно, если Митчел поведет благотекущую и богоподобную жизнь всего за семь шиллингов, ведь правда?


Тем же вечером в гольф-клубе мне встретился Руперт Диксон. Он выходил из душа и по обыкновению выглядел довольным собой.

– Прошли сейчас раунд со стариком Патерсоном, – сказал Руперт. – Он, кстати, хотел с вами поговорить. Правда, уже уехал в город.

У меня захватило дух. Оказывается, испытание началось!

– Как сыграли? – спросил я.

Руперт Диксон скривился в самодовольной ухмылке. Ухмыляющийся человек, завернутый в полотенце, к тому же с прядью мокрых волос на одном глазу – зрелище весьма отталкивающее.

– Недурно. Я вел шесть вверх за пять лунок до конца, хотя мне отчаянно не везло.

При этих словах во мне затеплился огонек надежды.

– Так вам не везло?

– Кошмарно. На третьей лунке мне удался лучший в жизни удар медяшкой – а это что-нибудь да значит – и что же? Мяч перелетел грин и потерялся в рафе.

– Ну, тут вы небось пар-то выпустили, а?

– Я? Пар?

– Вы ведь, наверное, высказали все, что думаете по этому поводу.

– Что вы. Я же не враг себе, чтобы терять голову во время игры. Что это дает? Только испортишь следующий удар.

С тяжелым сердцем я отошел прочь. Диксон вне всяких сомнений выдержал испытание как нельзя лучше. Казалось, не пройдет и нескольких дней, и я узнаю, что место казначея уже отдано Диксону, а Митчела даже и проверять не станут. Впрочем, наверное, Александр Патерсон рассудил, что это было бы не вполне честно по отношению ко второму соискателю. Вскоре Митчел Холмс позвонил мне и спросил, не могу ли я сопровождать его во время матча с Александром и оказывать моральную поддержку.

– А уж она мне понадобится, – сообщил он. – Если честно, я очень волнуюсь. Жаль, не хватило времени на основательное изучение книжки, что купила Милисент. Я понимаю, конечно, «Искусство владеть собой» – подлинный шедевр от корки до корки, и вообще не книга, а золото, но ведь у меня было-то всего несколько дней, и я не успел как следует проникнуться. Чувствую себя, словно автомобиль, залатанный на скорую руку: что-нибудь да отвалится в самый неподходящий момент. Кто знает, сумею ли я сдержаться, если утоплю мяч в озере? А внутренний голос подсказывает мне, что еще как утоплю.

Мы помолчали.

– Вы верите в вещие сны? – неожиданно спросил Митчел.

– Что?

– Вещие сны.

– А что вещие сны?

– Я спрашиваю про вещие сны, потому что сегодня мне снилось, будто я играю в финале открытого чемпионата. Я попал в раф, а там корова. И вот, эта корова как-то печально на меня взглянула и говорит: «Попробуй-ка хват Вардона вместо обычного с перехлестом». Я еще, помню, подумал: «Однако, какая странная корова», но теперь вот она у меня из головы не идет. А вдруг в этом и правда что-то есть? Не случайно же такие сны снятся.

– Неужели вы поменяете хват накануне важного матча?

– Наверное, нет. Просто я немного не в себе, иначе и не вспомнил бы про корову. Ладно, увидимся завтра в два.


День выдался ясным и солнечным, но когда я приблизился к полю, поднялся довольно коварный ветер. Александр Патерсон уже разминался на стартовой площадке. Почти сразу подошел Митчел Холмс в сопровождении Милисент.

– Начнем, пожалуй, – сказал Александр. – Я ударю первым?

– Разумеется, – кивнул Митчел.

Александр установил мяч.

В гольфе Александр Патерсон отличается осторожностью и никогда не рискует. Перед любым ударом – пусть даже и самым простым – он исполняет своеобразный ритуал: долго примеривается к мячу, делает два выверенных пробных замаха и только потом собирается бить. Подойдя к мячу, он какое-то время топчется на месте, меняя положение ног, потом замирает, подозрительно вглядывается в горизонт, будто ожидая, что тот, стоит лишь отвернуться, непременно выкинет какую-нибудь скверную шутку. Тщательно осмотрев горизонт и убедившись в его добропорядочности, Александр переводит глаза на мяч. Он еще немного переминается с ноги на ногу, затем поднимает клюшку. Три раза с величайшей аккуратностью клюшка подносится к мячу и снова поднимается. Тут Александр снова бросает резкий взгляд на горизонт, словно надеясь застигнуть его врасплох. Покончив с этим, он медленно поднимает клюшку, чтобы затем столь же медленно опустить ее так, что головка едва не касается мяча. Вот клюшка снова идет вверх и снова опускается, поднимается в третий раз и в третий же раз идет вниз. Какое-то время Александр стоит недвижим, погруженный в раздумья, словно индийский факир, созерцающий вечность. Затем он снова поднимает клюшку и снова подводит ее к мячу. Наконец, содрогнувшись всем телом, Александр медленно замахивается и бьет, отправляя мяч метров на сто пятьдесят по идеально прямой линии.

Подобная практика порой не вполне благотворно сказывается на особах с тонкой душевной организацией, а потому я с тревогой вглядывался в физиономию Митчела, которому не доводилось прежде наблюдать Александра Патерсона в игре. Несчастный юноша заметно побледнел и со страдальческим видом обернулся ко мне.

– Он что, всегда так? – прошептал Митчел.

– Всегда, – отвечал я.

– Тогда мне конец! Разве можно спокойно играть в гольф с этим цирковым акробатом?

Я лишь промолчал в ответ. Увы, это была чистая правда. Уж на что я человек уравновешенный, и то давно зарекся играть с Александром Патерсоном при всем к нему уважении, иначе мне, вероятно, пришлось бы покинуть лоно баптистской церкви.

Тут раздался голос Милисент. Девушка держала открытую книгу, в которой я узнал бессмертное творение профессора Стибритта.

– Повтори себе суждение о том, – мягко произнесла она, – что часть справедливости – сносить и что против воли проступки[9].

Митчел кивнул и твердой походкой отправился выполнять удар.

– Перед тем как сыграть, милый, – продолжала Милисент, – вспомни: «Не делай ничего наугад, а только по правилам искусства»[10].

В следующую секунду мяч Митчела взмыл в воздух и, преодолев метров двести, упал на фервей. Драйв удался на славу. Митчел последовал совету Марка Аврелия до последней буквы.

Великолепный второй удар отправил мяч Митчела почти к самому флажку, и розыгрыш лунки был завершен одним из прекраснейших паттов, что мне когда-либо доводилось видеть. Когда же на следующей непростой лунке с водной преградой Митчел легко доставил мяч через озеро на грин и сыграл в пар, мне стало легче дышать. Каждому гольфисту случается пережить звездный час – казалось, сегодня пришел черед Митчела. Играл он безукоризненно. Продолжай он в том же духе, и его злосчастная раздражительность не дала бы о себе знать.

Третья лунка довольно коварна. Первым ударом игрок посылает мяч через овраг, а если не повезет, то в него. После неудачного начала остается только молиться и подбирать клюшку в надежде выбить мяч из оврага. Преодолев препятствие, можно вздохнуть спокойно. Хороший игрок тратит на эту лунку пять ударов – уверенный первый, прицельный второй, и до грина уже рукой подать.

Мяч Митчела приземлился в ста двадцати метрах за оврагом. Митчел подошел ко мне и со снисходительной улыбкой принялся наблюдать за Александром, исполняющим свой ритуал. Его благодушие было легко объяснимо. Никогда мир не кажется таким прекрасным и светлым, а причуды окружающих столь безобидными, как после отличного удара на сложной лунке.

– Никак не возьму в толк, зачем он все это делает, – покачал головой Митчел, глядя на Александра едва ли не с отеческой нежностью. – Если бы я перед каждым драйвом устраивал этакий балет, наверное, позабыл бы, зачем пришел, и отправился домой восвояси.

Александр завершил показательные выступления и положил мяч метрах в трех от края оврага.

– А он, как говорится, верен себе. Стабильность прежде всего, – прокомментировал Митчел.

Митчел спокойно выиграл лунку. Однако на следующем поле в его стойке стала заметна некоторая расхлябанность, и я забеспокоился. Чрезмерная самоуверенность в гольфе почти столь же губительна, как и неверие в свои силы.

Худшие опасения подтвердились. Митчел срезал удар. Мяч прокатился метров двадцать, попал в раф и остановился в лопухах. Митчел открыл было рот, но быстро захлопнул его. В недоумении подошел он к нам с Милисент.

– Я сдержался, – сказал он. – Но что, черт возьми, случилось?

– «Вникни в руководящее начало людей, – прочитала Милисент, – хотя бы и мудрых, – чего избегают, к чему склоняются»[11].

– Вот-вот, – отозвался я, – вы отклонили корпус.

– И что же мне теперь – идти на поиски этого дурацкого мяча?

– Не волнуйся, милый, – ответила Милисент. – Ничто так не возвышает душу, как способность надежно и точно выверить все, что выпадает в жизни[12].

– Кроме того, – напомнил я, – вы ведете в игре.

– Да, но счет скоро изменится, – парировал Митчел и как в воду глядел. Александр прошел лунку в плюс один и выиграл.

Это происшествие немного выбило Митчела из колеи. В его игре уже не чувствовалось прежней беспечности и задора. Он уступил следующую лунку, сыграл вничью шестую, отдал седьмую, затем собрался и свел к ничьей восьмую.

Девятая лунка, подобно многим другим на нашем поле, элементарно игралась бы в четыре удара, однако мяч так легко катится по грину, что иногда пар кажется несбыточной мечтой. После неудачного драйва здесь может не хватить и десятка ударов. Стартовая площадка расположена на дальнем берегу озера, за мостом, где водная преграда узка, как ручей. Первый удар приходится делать через воду, да так, чтобы не угодить в деревья и небольшой кустарник на другом берегу. Расстояние до фервея – каких-нибудь шестьдесят метров, так что преграда скорее психологического свойства, однако сколько надежд потерпело здесь крушение, и не сосчитать.

Александр справился с препятствием своим по обыкновению коротким прямым драйвом, и настал черед Митчела.

Наверное, предыдущие неудачи сказались на его настроении. Выглядел Митчел неуверенно. Он нервно взмахнул клюшкой и при этом заметно отклонил корпус. Митчел рубанул по мячу, срезал удар и угодил прямо в дерево, от которого мяч отскочил в высокую траву. Мы перебрались на другой берег по мосту, и тут влияние профессора Стибритта определенно стало ослабевать.

– Вот отчего бы им не постричь эту чертову траву? – раздраженно вопрошал Митчел, раздвигая заросли нибликом в поисках мяча.

– Должен же на поле быть раф, – осторожно высказался я.

– Что происходит, – вступила Милисент, – по справедливости происходит: исследуй тщательно – увидишь[13].

– Все это прекрасно, – без особенного энтузиазма ответил Митчел, тщательно исследуя траву. – Вот только кажется мне, что Зеленый комитет открыл этот проклятый гольф-клуб исключительно в интересах кэдди. Эти комитетчики небось радуются каждому потерянному мячу, а прибыль от продажи найденных маленькими мерзавцами мячей делят с ними пополам.

Мы с Милисент обменялись взглядами. Слезы стояли в ее глазах.

– Но, Митчел! Вспомни Наполеона!

– Наполеона?! А при чем тут Наполеон? Разве Наполеону приходилось играть драйв через первобытную чащу? Да и кто такой Наполеон, собственно говоря? Что все носятся с этим несчастным Наполеоном, будто он чего-нибудь добился? Тоже мне важная птица. Подумаешь, всего-то взял, да и получил пинка при Ватерлоо.

К нам присоединился Александр.

– Никак не найдете мяч? – спросил он Митчела. – Да уж, раф здесь не из приятных.

– Я-то не найду. А завтра какой-нибудь пучеглазый и кривоногий недоумок-кэдди с восемьюстами тридцатью девятью прыщами найдет и продаст за шесть пенсов. Хотя нет, мяч-то был новый. Этак, глядишь, и целый шиллинг отхватит. Шесть пенсов себе и шесть Зеленому комитету. Неудивительно, что эти комитетчики покупают новые автомобили быстрее, чем их успевают производить. То-то их жены щеголяют в норковых шубах и жемчужных ожерельях. Да и черт с ним! Продолжу другим мячом.

– В этом случае, – заметил Александр, – в соответствии с правилами матча проиграете лунку.

– Ладно, сдаюсь. Лунка ваша.

– Таким образом, – продолжил Александр, – счет первых девяти лунок один вверх в мою пользу. Прекрасно. Очень приятная, равная игра.

– Приятная! Знаете что? Пожалуй, эти чертовы комитетчики не оставляют кэдди ни пенса. Они небось прячутся за деревьями, пока те сбывают награбленное, а потом подкрадываются и отбирают все деньги.

Я заметил, как Александр недоуменно поднял бровь. К следующей лунке мы шли вместе.

– А Холмс-то, оказывается, горяч, – задумчиво произнес Александр. – Кто бы мог подумать. Вот так и начинаешь понимать, как мало знаешь о людях, если знаком с ними только по работе.

Я вступился за бедного юношу:

– У него золотое сердце. Но, видите ли, – надеюсь, вы простите старого друга за откровенность – мне кажется, ваш стиль игры немного действует ему на нервы.

– Стиль? И что же у меня не так со стилем игры?

– Не то чтобы не так, но человеку молодому и энергичному не всегда доставляет удовольствие наблюдать за столь неторопливым игроком, как вы. Признайтесь мне, как другу, неужели вам необходимо делать два пробных замаха перед каждым паттом?

– Скажите пожалуйста, – покачал головой Александр. – Неужели это и впрямь так его расстраивает? Боюсь, я уже не в том возрасте, чтобы менять привычки.

Ответить мне было нечего.

Десятая лунка была занята, и нам пришлось подождать несколько минут. Вдруг кто-то тронул меня за руку. Я обернулся и увидел Милисент, стоявшую рядом со мной в расстроенных чувствах.

– Митчел больше не хочет, чтобы я шла с вами, – обреченно сказала она. – Говорит, он из-за меня нервничает.

– Плохо, – покачал я головой. – Я-то надеялся, что вы на него положительно повлияете.

– Я тоже надеялась. А вот Митчел против. Говорит, мол, я мешаю ему сосредоточиться.

– Тогда вам, наверное, лучше подождать нас в клубе. А вот мне, пожалуй, придется как следует потрудиться.

Бедная девушка всхлипнула.

– Этого я и боюсь. На тринадцатой лунке растет яблоня, и я уверена, что кэдди Митчела примется есть яблоки. Страшно подумать, что скажет Митчел, если услышит хруст яблока во время удара.

– Да уж.

– Вся надежда на это, – сказала Милисент, протягивая мне книгу профессора Стибритта. – Не могли бы вы читать Митчелу отрывки из книги, если он вдруг начнет кипятиться? Мы вчера пролистали ее и подчеркнули подходящие места синим карандашом. Там на полях помечено, когда что читать.

Выполнить такую просьбу мне было не сложно. Я взял книгу и молча пожал девушке руку. Затем присоединился к Александру и Митчелу, который все продолжал чихвостить Зеленый комитет.

– Следующая лунка, – говорил он, – раньше была простой и короткой. Негде было мяч потерять. И вот однажды жена кого-то из этих деятелей сказала, что ребенку нужны новые ботинки, и они, изверги, удлинили лунку на сто пятьдесят метров. Бить теперь надо через холм, и стоит мячу отклониться хоть на четверть дюйма, как оказываешься в настоящем затерянном мире – сплошь скалы, бурелом, расщелины, а посреди этого великолепия разбросаны старые горшки и кастрюли. Это ж практически летняя резиденция Зеленого комитета. Так и кишат, так и ползают повсюду, то и дело слышны радостные вопли, что они издают, набивая мешки потерянными мячами. Что ж, на меня пусть не рассчитывают. Возьму и сыграю сегодня старым мячом, который держится на честном слове. Пусть только дотронутся до него, сразу превратится в пыль.

И все же гольф – игра непредсказуемая. Казалось бы, Митчел в таком состоянии должен был проиграть в пух и прах. Однако на десятой лунке он снова поймал свою игру. Отменный драйв позволил ему выйти на грин вторым ударом, а затем двух паттов хватило, чтобы сыграть лунку в пар. Александр потратил на лунку пять ударов, и счет в матче сравнялся.

Одиннадцатая лунка, предмет недавней критики Митчела, и впрямь довольно коварна. Срезанный драйв действительно приносит игроку серьезные неприятности. Впрочем, Митчел и Александр сыграли чисто и без труда уложились в четыре удара.

– Если так пойдет дальше, – сияя, прокомментировал свой удар Митчел, – Зеленому комитету придется прекратить разбой и искать работу.

Двенадцатая лунка – пар пять. Здесь длинный фервей, к тому же не прямой. Александр осторожно, но точно обогнул поворот фервея и закончил лунку шестым ударом. Митчел же вторым ударом отправил мяч в высокую траву рафа и вынужден был взяться за ниблик. Впрочем, ему удалось свести лунку к ничьей благодаря блестящему выходу на грин.

Тринадцатую лунку выиграл Александр. Лунка лежит в трехстах шестидесяти метрах от ти, а ловушек здесь нет никаких. Александру понадобилось три удара, чтобы добраться до грина, однако последний из них положил мяч на расстоянии всего одного патта от лунки. Митчел вышел на грин вторым ударом, но трижды ошибся с добиванием.

– Кстати, – оживился Александр, – свежий анекдот. Друг спрашивает начинающего гольфиста: «Как успехи, старина?», а тот отвечает: «Отлично! На последнем грине сделал целых три идеальных патта!»

Митчел шутку не оценил. Я с тревогой вглядывался в его лицо. Промахнулся-то он из очень удобного положения, и если бы не эта досадная ошибка, лунка была бы спасена, так что мне было чего опасаться. Взгляд Митчела по пути к четырнадцатой лунке выдавал беспокойство.

Вряд ли в нашей округе найдется более живописное местечко, чем окрестности четырнадцатой лунки. Такой вид придется по душе любому ценителю природы.

Однако если и есть недостаток у гольфа, это, пожалуй, неспособность игрока от всей души радоваться природным красотам. Там, где нормальный человек видит зеленую травку и романтические заросли кустарника, гольфист содрогается при виде этого ужасного рафа, в который чего доброго угодит его мяч. Гольфист не любит, когда в небе кружат птицы, потому что их крик мешает сосредоточиться. Если отвлечься от гольфа, мне очень нравится овраг на склоне холма. Он радует глаз. Тем не менее во время игры я не раз и не два проклинал этот самый овраг.

Итак, право первого удара снова перешло к Александру. Его драйв выглядел нарочито медлительным. Добрых полминуты водил он клюшкой над мячом. Так кошка присматривается к черепахе: то опасливо протянет к ней лапу, то резко отдернет. Наконец Александр ударил и положил мяч на одну из немногих ровных площадок на склоне холма. На этой лунке драйв должен быть особенно аккуратным. Малейшая неосторожность, и мяч заденет холм, а там и скатится в овраг.

Теперь играть приготовился Митчел. Он уже поднял клюшку, как вдруг позади раздался громкий хруст. Я быстро обернулся на звук. Кэдди Митчела с отсутствующим видом вгрызался в огромное яблоко. Не успел я прошептать молитву, как драйвер опустился, и мяч, безобразно отклонившись, ударился о холм и отскочил в овраг.

Стало тихо – так тихо, будто замер весь мир. Митчел выпустил клюшку из рук и обернулся. На него было страшно смотреть.

– Митчел! – воскликнул я. – Друг мой! Опомнитесь! Не горячитесь!

– Нет? Не горячиться? А какой в этом смысл, когда все вокруг только и делают, что уплетают яблоки у меня за спиной? Что тут вообще происходит – игра в гольф или увеселительная прогулка для мальчиков из бедных семей? Яблоки! Давай, дружок, скушай еще одно! А то и два. Приятного аппетита. Обо мне не беспокойся. Лопай на здоровье. А может, пообедаешь? Ты ведь наверняка не наелся за завтраком и теперь не прочь заморить червячка, да? Погоди минутку, я сбегаю в бар и принесу тебе бутерброд и бутылку лимонада. Располагайся поудобнее, малыш! Присаживайся. Желаю приятно провести время.

Я лихорадочно листал книгу профессора Стибритта, но подходящая пометка синим карандашом никак не попадалась. Пришлось положиться на удачу.

– Митчел, – позвал я, – послушайте. «Сколько досуга выгадывает тот, кто смотрит не на то, что сказал, сделал или подумал ближний, а единственно на то, что сам же делает, чтобы оно было справедливо и праведно»[14].

– Ну и что же я сделал сам? Я отправил мяч на самое дно треклятого оврага и потрачу не меньше дюжины ударов, чтобы выбраться. Это, что ли, справедливо и праведно? Дайте-ка мне эту книгу.

Он выхватил томик у меня из рук, поглядел на него со смесью любопытства и ненависти, аккуратно положил на землю и несколько раз подпрыгнул на нем. Затем ударил книгу драйвером. Наконец, будто решив, что время полумер прошло, Митчел с разбегу зафутболил злосчастный фолиант в заросли травы.

Он обернулся к Александру, который молча наблюдал за происходящим.

– С меня хватит, – бросил он. – Сдаюсь. Прощайте. Пойду к заливу.

– Хотите искупаться?

– Нет, утопиться.

Легкая улыбка тронула обычно суровое лицо Александра Патерсона. Он дружески похлопал Митчела по плечу.

– Не стоит, друг мой. Надеюсь, вы еще послужите нашей компании в качестве казначея.

Митчел пошатнулся и ухватил меня за руку, чтобы не упасть. Все замерло. Лишь монотонное жужжание пчел, шелест листвы поодаль да чавканье кэдди нарушали тишину.

– Что?! – вскричал Митчел.

– Как вы, наверное, слышали, место казначея вскоре освободится. Оно ваше, если не возражаете.

– То есть… это значит… вы это мне предлагаете, что ли?

– Вы прекрасно меня поняли.

Митчел поперхнулся. Поперхнулся и кэдди. Порой душевные переживания и физические неудобства находят одинаковое выражение.

– Я отлучусь ненадолго, ладно? – прохрипел Митчел. – Надо повидать кое-кого.

Вскоре он скрылся из виду за деревьями. Я обернулся к Александру.

– Помилуйте, я очень рад, конечно, но как же испытание?

Старина Патерсон снова улыбнулся.

– Испытание, – отвечал он, – завершилось совершенно удовлетворительно. Пожалуй, обстоятельства вынудили меня несколько изменить первоначальные правила, однако все прошло как нельзя лучше. Сегодняшний матч дал мне много пищи для размышлений, и, тщательно все обдумав, я пришел к выводу, что «Красильням и химчисткам Патерсона» нужен казначей, которого я могу обыграть в гольф. Лучшего кандидата, чем Митчел Холмс, не найти. Подумать только, – в глазах Александра загорелся восторженный огонек, – я могу сделать с этим мальчиком что захочу, как бы хорошо он ни играл, – стоит лишь немного подержать его в напряжении. Два-три лишних тренировочных свинга, и он уже теряет голову. Вот такой человек мне и нужен на ответственную должность в компании.

– А как же Руперт Диксон? – спросил я.

Александр поморщился и махнул рукой.

– Ему нельзя доверять. Когда мы играли, у него все валилось из рук, а он, знай себе, только улыбается. Разве можно доверить такому крупные суммы денег? По-моему, это небезопасно. Он же нечестен. Просто-напросто нечестен. – Александр немного помолчал. – Кроме того, – задумчиво добавил он, – Диксон выигрывал у меня шесть лунок за пять до конца. Кому нужен казначей, который вот так вот разделывает под орех своего начальника?

К ЧЕМУ ВЛЮБЛЯТЬСЯ ГОЛЬФИСТУ?

© Перевод. С. Демина, Д. Притыкин, 2012.

В солнечный день, будь то весной, летом или ранней осенью, едва ли найдется уголок прекрасней террасы нашего гольф-клуба. Этот наблюдательный пункт будто нарочно создан для людей философского склада, поскольку дает возможность во всей красе созерцать то многоликое и нескончаемое действо, что в просторечии зовется гольфом. Выйдите на террасу, оглянитесь, и по правую руку вы увидите компанию беззаботных оптимистов, которые собрались у первой лунки в предвкушении начала игры. Им радостно сознавать, что даже если толком не попасть по мячу, он все равно скатится по крутому холму. Чуть поодаль в низине, прямо перед вами, виднеется лунка у озера, где мягкий всплеск нового мяча повергает былых оптимистов в уныние. Совсем рядом с террасой непредсказуемо изгибается девятый грин, подстерегая тех, кто, забыв об осторожности, стремится поскорее начать завершающую половину раунда. Серьезную пищу для размышлений пытливому уму могут подарить третья и шестая лунки, не говоря уже о коварных ловушках близ восьмого грина.

Именно с этой террасы старейшина клуба любит смотреть, как подрастающее поколение молотит клюшками по дерну. Вот Джимми Фотергил уверенно исполнил драйв на двести двадцать ярдов. А вот в лучах солнца засверкали брызги – это мяч, посланный нетвердой рукой Фредди Вузли, обрел последнее пристанище в водах озера. Наконец взор старейшины останавливается на высоком широкоплечем Питере Уилларде и миниатюрном Джеймсе Тодде, которые с трудом продвигаются по девятому фервею.


– Любовь… – говорит старейшина. – Настоящий гольфист должен остерегаться любви. Поймите меня правильно. Я не возьмусь утверждать, что любовь – зло, просто это явление еще как следует не изучено. Одним гольфистам брак определенно идет на пользу, другие после женитьбы напрочь теряют форму. По всей видимости, здесь нет строгой закономерности. И все же мой долг предупредить: гольфисту следует держать ухо востро. Нельзя терять голову из-за первой попавшейся красотки. С вашего позволения я расскажу историю о Питере Уилларде и Джеймсе Тодде. Вон они как раз подбираются к девятому грину.

Мужская дружба, – повел свой рассказ старейшина, – известна с давних времен, а постоянством и крепостью она сравнима лишь с многовековым союзом яичницы и бекона. Вряд ли кто скажет, когда именно сошлись эти полезные и вкусные продукты и какая сила объединила их в один бессмертный рецепт. Тем не менее всякому ясно, что им просто суждено быть вместе. Вот так и с мужчинами. Кто смог бы выявить первопричины симпатии Дамона к Пифию[15], Давида к Ионафану[16] или Суона к Эдгару[17]? Кто объяснит, чем Кросс впервые привлек Блэкуэлла[18]? Мы просто говорим: «Они – друзья».

Вы не ошибетесь, предположив, что первым звеном в дружеских узах Питера Уилларда и Джеймса Тодда стал гольф. Оба практически одновременно с разницей всего в несколько дней пришли в клуб и умудрились достичь столь равных высот, что самые искушенные ценители до сих пор не могут определить, кто из этих двоих играет хуже. Не раз я слышал жаркие споры, и конца им не видно. Сторонники Питера утверждают, будто своеобразная техника драйва дает ему неоспоримое преимущество в борьбе за титул безнадежнейшего мазилы в мире. Однако их тут же одергивают приверженцы Джеймса, которые при помощи графиков и схем доказывают, что никому не обойти их кумира в совершенном неумении обращаться с вудом. Тщета подобных споров очевидна.

Мало что сближает больше, чем равное отсутствие каких бы то ни было способностей вкупе с пылкой и неослабевающей любовью к гольфу. Прошло несколько месяцев, прежде чем и Питер, и Джеймс методом мучительных проб и ошибок убедились, что во всей округе не найдется ни единого старца с трясущейся от прожитых лет седой бородой или младенца грудного возраста, которых им удалось бы обыграть. Так Питер и Джеймс стали неразлучны. Гораздо приятнее играть с равным соперником, методично преодолевая все восемнадцать лунок в напряженной борьбе, чем брать с собой вертлявого мальчишку, который в два счета обставит тебя единственным мячом и обрезанной клюшкой, без спросу позаимствованной у отца. Того хуже, проиграть старикану-паралитику из тех, что норовят поучать соперника во время игры, да еще и досаждают воспоминаниями о Крымской войне. Питер и Джеймс играли вместе дни напролет. Ранним утром задолго до того, как первые звуки голосов просыпающихся кэдди раздавались в окрестностях клуба, Питер и Джеймс уже заканчивали добрую половину раунда. Когда же день клонился к закату, в небе кружили летучие мыши, а местный профессионал отправлялся домой на заслуженный отдых, в сгущающихся сумерках можно было разглядеть, как тяжело подходит к решающей стадии последний раунд Питера и Джеймса. После наступления темноты они приглашали друг друга в гости и вместе сидели над учебниками по гольфу.

Я рад, если из моих слов вы поняли, что Питер Уиллард и Джеймс Тодд увлекались гольфом. Именно это я и хотел сказать. Они были настоящими гольфистами, поскольку гольф – состояние души, а вовсе не механическое совершенство удара.

Впрочем, не стоит считать, будто они уделяли игре слишком много времени и внимания, естественно, если предположить, что подобное вообще возможно. У обоих были деловые интересы в городе. Частенько перед выходом на поле Питер, не считаясь с расходами, брал на себя труд позвонить на работу и предупредить, чтобы его не ждали. Что до Джеймса – мне лично не раз доводилось слышать, как он, к примеру, за обедом в клубном баре рассуждал, не стоит ли узнать, как обстоят дела на Грейсчерч-стрит[19], дескать, не ровен час, там что-нибудь стряслось, пока его нет. Одним словом, Питер и Джеймс были из тех, кем по праву гордится Англия, – оплотом великой державы, неутомимыми тружениками, истинными деловыми людьми, чистокровными бизнесменами. Кто бросит в них камень за то, что иногда они немного играли в гольф?

Так и жили Питер и Джеймс, не зная тревог и волнений, пока вдруг в их судьбе, подобно змею в Эдемском гольф-клубе, не появилась Женщина. Тогда-то, пожалуй, в первый раз за все время знакомства, они вдруг осознали себя не единым целым – эдаким неразделимым, загадочным существом, выдававшим на-гора срезанные драйвы и неточные патты, – а разными людьми, в грудь которых природа, наряду с понятным желанием пройти длинную лунку хотя бы в девять ударов, заложила иные стремления. Мне говорили, что моя манера изъясняться порой мешает понять смысл сказанного, но, если вы пришли к выводу, что Питер Уиллард и Джеймс Тодд полюбили одну девушку, – прекрасно. Именно к этому я и клоню.

Сам я не имею удовольствия близко знать Грейс Форестер. Видел издалека, как она поливает цветы, и мне понравилась ее стойка. Однажды на пикнике я наблюдал, как Грейс убивает осу чайной ложкой. Что ж, работа кисти при замахе произвела на меня самое благоприятное впечатление. Добавить мне, увы, нечего. Наверное, ее можно назвать привлекательной, поскольку нет никаких сомнений: и Питер и Джеймс были совершенно без ума от нее. Предположу, что ни тот ни другой не сомкнули глаз всю ночь после знакомства с Грейс на танцах.

– Славная девушка, – мечтательно сообщил Питеру Джеймс, встретив друга следующим утром в песчаной ловушке близ одиннадцатого грина.

– Точно, – откликнулся Питер, на мгновение перестав возить клюшкой по земле.

И тут страшная догадка поразила Джеймса, он понял, что не назвал имени мисс Форестер, и все же Питер сообразил, о ком идет речь. Сомнений быть не могло – рядом стоял соперник.

Любовная лихорадка, если можно так выразиться, бьет в цель, не тратя времени на подготовку к удару. Уже на следующее утро после приведенного мной диалога Джеймс Тодд позвонил Питеру Уилларду и отменил предстоящую игру, сославшись на вывихнутое запястье. Питер согласился перенести встречу и добавил, что сам хотел звонить Джеймсу с подобной просьбой, поскольку из-за головной боли не чувствует в себе сил для поединка. Встретились они за чаем у мисс Форестер. Джеймс поинтересовался, унялась ли головная боль Питера. Питер ответил, что ему уже лучше, и, в свою очередь, осведомился о вывихнутом запястье друга. Тот заверил, что идет на поправку. Мисс Форестер поровну распределяла между друзьями чай и свое внимание.

Домой соперники возвращались вместе. Неловкое молчание на исходе двадцатой минуты нарушил Джеймс:

– Что-то такое – флюиды, что ли, – исходит от доброй женщины и открывает человеку новый смысл жизни.

– Точно, – ответил Питер.

На пороге своего дома Джеймс обернулся:

– Я не приглашаю тебя, дружище. Когда болит голова, лучше всего поскорее добраться до кровати и как следует выспаться.

– Точно, – отозвался Питер.

Снова повисла неловкая пауза. Питер вспомнил, как буквально на днях Джеймс хвастался, что ему вот-вот доставят почтой иллюстрированный курс Сэнди Макбина «Нулевой гандикап за один сезон», и тогда же они договорились читать эту замечательную книгу вместе. Сейчас, с горечью подумал Питер, она, должно быть, лежит у Джеймса на столе. Джеймс угадал мысли Питера и тоже помрачнел, но не дрогнул. В его планах на вечер не было места самоучителю Макбина. За двадцать минут молчания по дороге домой он осознал, что «Грейс» рифмуется с «эдельвейс», и теперь хотел продолжить поэтические изыскания. Соперники попрощались сдержанным кивком. Прошу прощения, вы совершенно правы. Двумя сдержанными кивками. У меня всегда было плохо со счетом.

Не стану утомлять вас чересчур подробным описанием последующих событий. Скажу лишь, что внешне в поведении друзей ничего не изменилось. Они по-прежнему играли вместе, старательно изображая былое радушие и приязнь. Стоило Джеймсу не попасть по мячу, Питер не забывал сказать привычное «Не повезло!». А когда – точнее, если – Питеру удавалось не промазать самому, Джеймс неизменно восклицал «Молодец!». Тем не менее все было не так, как раньше, и оба чувствовали это.

Так уж вышло, что, кроме Питера Уилларда и Джеймса Тодда, претендентов на руку мисс Форестер в нашей округе не наблюдалось. Впрочем, это и неудивительно, ведь Жизнь – из тех драматургов, чьи лучшие постановки предназначены для малых трупп. Поначалу мисс Форестер вроде бы приглянулась Фредди Вузли, и он даже заходил к ней с цветами и шоколадными конфетами, но вскоре пропал. Впрочем, ни одна девушка еще не приковывала к себе внимание Фредди дольше трех дней кряду. С тех пор всем стало ясно: если Грейс и суждено выйти замуж, то за Питера или Джеймса. Местные любители азартных игр оживленно следили за развитием событий. Ни Питер, ни Джеймс до тех пор не пробовали себя в роли героя-любовника, а потому об их способностях ничего толком известно не было. Ставки принимались один к одному, да и то вяло. Пожалуй, самое крупное пари на дюжину мячей для гольфа заключили мы с Персивалем Брауном. Сам не знаю почему, я прочил победу Джеймсу. Разве что рассказы его тетушки изредка печатались в «Женских сферах», а такие вещи нередко находят отклик в девичьих сердцах. С другой стороны, Джордж Лукас поставил на Питера шесть бутылок имбирной шипучки, ведь на поле Джеймс щеголял в коротких брюках, а полюбить мужчину с такими лодыжками под силу не всякой девушке. Другими словами, ничем определенным мы не располагали.

Не располагали и Питер с Джеймсом. Казалось, они одинаково нравятся мисс Форестер. Каждый из них встречался с ней только в обществе другого. Тайны ее сердца были надежно скрыты от посторонних глаз до тех пор, пока в один прекрасный день Грейс Форестер не начала вязать свитер.

Весть о том, что Грейс вяжет свитер, вызвала в нашем местечке большой резонанс. Когда девушка принимается за свитер, это практически равносильно открытому признанию.

Подобной точки зрения придерживались и Питер с Джеймсом. Они, бывало, наведывались к Грейс, смотрели, как она вяжет, и уходили прочь, производя в уме сложные вычисления. Теперь все сводилось к одному, а именно, к размеру. Если свитер большой – значит, для Питера, если маленький – можно поздравлять Джеймса. Поначалу друзья не решались в открытую заговорить о свитере с Грейс, однако вскоре стало ясно, что по-другому истину выявить не удастся. Мужской глаз не способен разобраться в хитросплетениях изнаночных и лицевых петель, дабы оценить размер груди, на которой суждено красоваться вязаному свитеру. Кроме того, когда имеешь дело с любителем вроде Грейс, необходимо делать поправку на недостаток опыта. Во время войны английские девушки нередко посылали своим любимым свитера, которые вызвали бы удушье у их младших братьев. В те дни любительский свитер, говоря откровенно, нанес Британии почти такой же урон, как немецкая пропаганда.

Итак, Питер и Джеймс пребывали в растерянности. Временами свитер казался маленьким, и Джеймс возвращался домой, радостно сияя. Порой свитер заметно увеличивался в размерах, и уже Питер довольно напевал, покидая Грейс. Нетрудно представить, в каком напряжении друзья ожидали развязки. С одной стороны, им хотелось узнать свою судьбу, с другой – они четко понимали, что тот, кому предназначается свитер, вынужден будет его носить. Свитер, надо сказать, был довольно кричащего розового цвета и наверняка отнюдь не подходящего размера, – тут у любого сердце дрогнет.

Всякому человеческому терпению рано или поздно наступает конец. Он и наступил однажды, когда друзья возвращались домой.

– Питер, – позвал Джеймс, неожиданно остановившись и поднеся руку ко лбу. Весь вечер его словно лихорадило.

– А? – откликнулся Питер.

– Я так больше не могу. Уже и не вспомню, когда последний раз спал спокойно, и все из-за этого свитера. Надо узнать, кому из нас он достанется.

– Так пойдем и спросим, – предложил Питер.

Они вернулись, позвонили в дверь, зашли и снова предстали очам мисс Форестер.

– Чудный вечер, – первым заговорил Джеймс.

– Великолепный, – поддакнул Питер.

– Замечательный, – отозвалась мисс Форестер, несколько удивленная тем, что Питер и Джеймс, образно выражаясь, вышли на бис, не имея достаточных на то оснований.

– Разрешите, пожалуйста, спор, – продолжил Джеймс. – Не могли бы вы сказать, для кого вяжете свитер?

– А это не свитер, – ответила мисс Форестер с истинно девичьей непосредственностью, которая так шла ей. – Это носки. А вяжу я их для Вилли, младшего сына моей кузины Джулии.

– Доброй ночи, – сказал Джеймс.

– Доброй ночи, – повторил Питер.

– Доброй ночи, – попрощалась Грейс Форестер.


Одной из тех долгих ночей, что полны озарений для всякого, кто спит чутким сном, Джеймс нашел замечательный выход из затруднительного положения, в котором оказались они с Питером. Джеймс подумал, что если один из них покинет Вудхэвен, другой сможет беспрепятственно ухаживать за мисс Форестер. До сих пор, как вы, должно быть, поняли, ни Питеру, ни Джеймсу не удавалось провести наедине с возлюбленной больше нескольких минут кряду. Соперники следили друг за другом с ястребиной зоркостью. Когда Джеймс отправлялся к девушке, Питер шел следом. Стоило Питеру заскочить к ней, тут же на горизонте появлялся Джеймс. Ситуация, что ни говори, патовая.

Теперь же Джеймсу подумалось, что они с Питером могут разрешить свои разногласия на поле для гольфа, сыграв матч на восемнадцати лунках. Эта мысль очень понравилась Джеймсу еще до того, как он наконец уснул, а открыв глаза рано утром, он по-прежнему не мог найти в ней ни одного изъяна.

Наутро, перед тем, как отправиться к Питеру и открыть ему свой план, Джеймс решил подкрепиться. Однако завтрак был прерван появлением Питера, который выглядел на редкость довольным.

– Доброе утро, – поздоровался Джеймс.

– Доброе, – ответил Питер.


Питер присел и некоторое время с отсутствующим видом разглядывал кусок бекона.

– Я тут кое-что придумал, – сообщил он наконец.

– Звучит многообещающе, – сказал Джеймс и поставленным движением кисти занес нож над яичницей. – Так что пришло тебе в голову?

– Это случилось вчера ночью. Я лежал и не мог заснуть, а потом подумал, что если одному из нас уехать отсюда, то у другого будут все шансы на успех. Ну, ты понимаешь – с Ней. Сейчас мы путаемся друг у друга под ногами. Что скажешь, – спросил Питер, в задумчивости намазывая мармеладом кусок бекона, – не сыграть ли нам матч на восемнадцати лунках? Пусть проигравший отправится куда-нибудь и не показывает здесь носа, пока победитель не поговорит с Грейс в спокойной обстановке?

Джеймс всплеснул руками и заехал себе в левый глаз вилкой.

– Так ведь и мне этой ночью пришло в голову то же самое!

– Значит, договорились?

– А что нам остается?

Они немного помолчали. Казалось, оба о чем-то задумались. Вспомните, ведь Питер и Джеймс дружили. Долгие годы они вместе скитались по одним и тем же песчаным ловушкам, делили друг с другом невзгоды, радости и мячи для гольфа.

– Мне будет тебя не хватать, – наконец, сказал Питер.

– Как это?

– Без тебя Вудхэвен – не Вудхэвен. Правда, не долго тебе придется быть в отлучке. Я уж не стану терять времени – пойду и сделаю предложение.

– Оставь мне адрес, – ответил Джеймс. – Пришлю телеграмму, когда сможешь вернуться. Не обидишься, если не позову тебя шафером? Тебе, пожалуй, больно будет смотреть на нашу свадьбу.

Питер мечтательно вздохнул.

– А гостиную мы выкрасим в голубой цвет. У нее голубые глаза.

– Не забывай, – продолжил Джеймс, – в нашем гнездышке для тебя всегда найдутся вилка и нож. Грейс не из тех, кто заставляет мужа расстаться со старыми друзьями.

– Кстати, о матче, – сменил тему Питер, – играем, разумеется, строго по правилам королевского клуба?

– Естественно.

– В том смысле, что – ты уж извини, старина, – песок в бункере нибликом не разравнивать.

– Безусловно. Кроме того, – не принимай это на свой счет, – мяч считается сыгранным, только когда окажется в лунке, а не остановится рядом.

– Еще бы. И не в обиду будет сказано – если кто не попадет по мячу, это считается ударом, а не пробным махом.

– Точно. И раз уж на то пошло, оказавшись в рафе, нельзя выдергивать все кусты в радиусе трех футов от мяча.

– Словом, играем по правилам.

– Строго по правилам.

Друзья молча обменялись рукопожатием, и Питер ушел. Джеймс, виновато оглядевшись, снял с полки замечательную книгу Сэнди Макбина и принялся разглядывать фотографию, на которой сам мистер Макбин выполнял короткий приближающий удар, причем его клюшка шла ровно из точки А по пунктирной линии В-С в точку D, а голова все время оставалась неподвижной в точке E, отмеченной крестиком. Джеймса немного беспокоила совесть. Он думал, что обманул друга и теперь исход матча предрешен.

Летний день, в который состоялся памятный матч между Тоддом и Уиллардом, выдался на редкость чудесным. Ночью шел дождь, но с утра на безупречно голубом небе сияло солнце, и трава переливалась свежими красками, будто ранней весной. То тут, то там порхали бабочки, задорно пели птицы. Словом, Природа блаженно улыбалась и, надо сказать, имела на то все основания, ведь матчи, подобные тому, что вот-вот должен был начаться между Джеймсом Тоддом и Питером Уиллардом, случаются не каждый день.

Быть может, любовь придала им уверенности, или, наконец, сказались часы, проведенные за классическими учебниками по гольфу, однако поначалу Питер и Джеймс играли вполне сносно. Пар первой лунки – четыре удара. Джеймс четко вышел на флажок седьмым, предоставив Питеру бить сложный патт в надежде свести лунку к ничьей. К тому времени Питер успел дважды нанести удар по Соединенному Королевству, перепутав его с мячом. Исполнение Питером сложного патта всегда заканчивалось одинаково, а потому к следующей лунке Джордж подходил, ведя в счете. Питер же, в свою очередь, утешался мыслью, что в начале игры многие великие гольфисты предпочитают немного отпустить соперника вперед, дабы сохранить силы для яркого финиша.

Питер и Джеймс настолько привыкли ко второй лунке, что почитали естественным и необходимым ритуалом отправить в озеро пару-тройку мячей, не уступая в упорстве древним правителям, которые перед каждым дальним плаванием стремились задобрить морского бога и бросали в воду драгоценности. Однако сегодня благодаря одному из тех чудес, без которых гольф не был бы Гольфом, оба преодолели водную преграду первым ударом, да не просто преодолели, а положили мяч точно на грин рядом с флажком. Даже местный профессионал не сыграл бы лучше.

Полагаю, именно в тот миг нервы соперников начали сдавать. Оба и так были немного не в себе, а неожиданный успех окончательно выбил почву у них из-под ног. Вне всякого сомнения, вы помните слова Китса[20] о доблестном Кортесе, вперившем взор в бушующие волны, тогда как свита изумленно и безмолвно обменивалась взглядами на Дарьенском склоне. Питер Уиллард и Джеймс Тодд точно так же вперили взор во вторую лунку, после чего изумленно и безмолвно обменивались взглядами на склонах Вудхэвена. Они так часто грезили об этом и сокрушались, когда мираж таял, что теперь не могли поверить собственным глазам.

– Я вышел на грин, – дрогнувшим голосом прохрипел Джеймс.

– И я, – эхом отозвался Питер.

– Одним ударом!

– Самым первым!

В молчании друзья обогнули озеро и доиграли лунку. Каждому хватило одного патта, то есть они прошли лунку за два удара. До тех пор рекорд Питера равнялся восьми ударам, а Джеймс как-то раз сделал семь. В жизни бывают минуты, когда даже сильные духом люди теряют самообладание. Именно такая минута наступила для Питера и Джеймса. Словно во сне подошли они к стартовой площадке третьей лунки, тут-то и стало сказываться только что пережитое потрясение.

Третья лунка – пар четыре. Играть приходится в гору, ориентируясь на дерево, что растет на вершине холма, поскольку самой лунки не видно. В лучшие времена Джеймс попадал в лунку десятым ударом, Питер – девятым, но теперь силы оставили их. У Джеймса тряслись руки. Он вел в счете и, соответственно, бил первым. Трижды пытался он ударить, но лишь рассекал воздух клюшкой, а на четвертый раз едва задел мяч. Тот чуть сдвинулся с места, и Джеймс вписал себя в историю нашего клуба, сыграв аж пять ударов подряд со стартовой площадки. Удар получился слабым, медная головка клюшки зачерпнула горсть камней, швырнув те на двадцать футов вправо, и окончательно увязла в земле. Тем временем мяч Питера, посланный высоко в небо, описал красивую дугу, упал на землю и закатился за камень.

Строгие правила, которыми Питер и Джеймс решили руководствоваться в поединке, обратились против них. В любой другой день каждый переставил бы мяч на какой-нибудь подходящий холмик и, вероятно, миновал бы дерево вторым ударом. Джеймс объявил бы все промахи легкой разминкой для восстановления боевой формы и списал несколько лишних ударов. Однако в тот день шла война до последнего ниблика, и пощады никто не просил. Седьмым ударом Питер смел камень, расчистив дальнейший путь, а Джеймс одиннадцатым сумел выбраться из прорытой им борозды. В пятидесяти футах от дерева Джеймс играл восемнадцатый удар, а Питер готовился к тринадцатому, однако тут с ним случилось то, что периодически случается с каждым гольфистом. Игра напрочь разладилась. Четыре удара пришлись в дерево, на пятом мяч отклонился влево и нырнул в песчаную ловушку. Джеймс предпочел не рисковать и мелкими перебежками добрался до грина за двадцать шесть ударов, Питеру потребовалось двадцать семь. Тем не менее в решающий миг, всего в двух футах от лунки Джеймс промахнулся и упустил победу. К четвертой лунке соперники перешли с равным счетом.

Четвертая лунка расположилась за поворотом дороги, справа от которой раскинулся живописный парк. Опытный игрок легко справится с этой лункой, однако новичка здесь поджидает немало опасностей. Лихой гольфист попробует исполнить удар с подкруткой вправо, в то время как более осторожный игрок довольствуется тем, что преодолеет бункер на фервее, послав мяч влево, а уж оттуда на грин. Питер и Джеймс объединили обе стратегии. Питер целился левее бункера и срезал мяч вправо, а Джеймс, также взяв влево, отправил мяч прямиком в бункер. Питер, благодаря жизненному опыту осознавший тщетность попыток найти мяч в лесу, достал следующий, который вслед за первым скрылся в кустарнике, та же участь постигла и третий. Некоторое время спустя шестой мяч присоединился к мячу Джеймса в бункере.

Очарование гольфа во многом объясняется его непредсказуемостью. Казалось бы, мячи Питера и Джеймса лежат рядышком в бункере, хотя Питер потратил на пять ударов больше. Поверхностный наблюдатель недальновидно заключил бы, что шансы Джеймса выглядят предпочтительнее. Пожалуй, он оказался бы прав, не потрать Джеймс семь ударов на освобождение из бункера, в то время как благодаря какому-то чуду природы уже вторая попытка Питера выбраться на фервей оказалась успешной. Итак, оба миновали бункер за восемь ударов, а дальше все пошло просто. Исключительное мастерство обращения с клюшкой позволило Питеру выйти на грин четырнадцатым ударом. Джеймс, прибегнув к помощи айрона, изготовленного по патенту Брейда, оказался на грине после двенадцатого удара. Питер закончил лунку семнадцатым. Джеймс умудрился свести розыгрыш к ничьей. Лишь по пути к следующей лунке Джеймс заметил, что бил последние патты нибликом, а это, конечно же, не могло не сказаться на его игре самым печальным образом. Такие досадные оплошности нередко случаются с гольфистами, когда нервы напряжены до предела.

Пятая и шестая лунки сюрпризов не преподнесли. Пятую с одиннадцатью ударами выиграл Питер, шестую с десятью – Джеймс. Короткую седьмую лунку оба преодолели за девять. Затем отдали должное коварной восьмой лунке: Джеймс завершил розыгрыш длинным паттом, который стал для него двадцать третьим ударом, и добился ничьей. В напряженной равной борьбе поднимались соперники по фервею девятой лунки, но у самого флажка Джеймс опередил Питера. Половина раунда закончилась с минимальным преимуществом Джеймса.

Уходя с грина, Джеймс, в глазах которого мелькнул лукавый огонек, осторожно покосился на Питера и сказал:

– Иди пока к десятой, а я сбегаю в магазин за мячами. Да и клюшку надо подлатать. Я быстро.

– Я с тобой, – отозвался Питер.

– Не стоит. Лучше посторожи поле, чтобы не заняли.

С величайшим сожалением вынужден признать, что Джеймс лгал. Клюшка была в превосходном состоянии, а в сумке оставалась по меньшей мере дюжина мячей, поскольку предусмотрительный Джеймс всегда выходил на поле минимум с восемнадцатью. Увы! Он обманул друга. На самом деле Джеймс хотел подсмотреть пару приемов в самоучителе по гольфу, заблаговременно спрятанном в шкафчике. Джеймс не сомневался, что, еще раз взглянув на драйв мистера Макбина, он в совершенстве овладеет техникой удара и сможет выиграть матч. Впрочем, тут он, пожалуй, несколько переоценил свои силы. Основная рекомендация Сэнди Макбина начинающим гольфистам заключалась в том, что мяч должен все время располагаться на одной линии с некой воображаемой точкой на затылке игрока. До сих пор все усилия Джеймса одновременно смотреть на мяч и на собственный затылок не принесли сколько-нибудь удовлетворительных результатов.


Вернувшись на поле, Джеймс присоединился к Питеру рядом с десятой лункой. Тот вел себя странно, был неестественно бледен, а на Джеймса смотрел как-то не так.

– Джеймс, старина, – сказал Питер.

– Что?

– Я тут подумал, пока ты ходил за мячами. Джеймс, старина, ты и правда ее любишь?

Джеймс уставился на друга. Гримаса боли исказила лицо Питера.

– А что, если, – тихо сказал Питер, – она вовсе не такая, как ты… как мы думали?

– О чем ты?

– Нет-нет, ни о чем.

– Мисс Форестер – ангел!

– Да-да, конечно.

– Ясно! – вскинулся Джеймс. – Ты, верно, надумал сбить мой настрой. Знаешь ведь, как вывести меня из себя.

– Вовсе нет!

– Решил, что размечтаюсь и не смогу собраться, а ты выиграешь?

– Напротив, – сказал Питер. – Я выхожу из игры.

– Что?! – воскликнул Джеймс, не веря своим ушам.

– Я сдаюсь.

– Но… но ведь… – Джеймс охрип от волнения. – А! Понятно! Ты начитался книжек и отказываешься, потому что я – твой друг. Знаю, видел такое в кино. Это благородно, Питер, но я не могу принять твою жертву.

– Ты должен!

– Ни за что!

– Прошу тебя!

– Уверен?

– Я отказываюсь от нее, старина. И… надеюсь, вы будете счастливы.

– Не знаю, что и сказать. Как тебя благодарить?

– Не стоит.

– Но, Питер, подумай, что ты делаешь. Ну да, я веду в счете, но впереди еще девять лунок, а моя игра далека от совершенства. Ты ведь запросто можешь меня победить. Неужели забыл, как я однажды накатал сорок семь на двенадцатой? Вдруг мне и сегодня не повезет? Ты понимаешь, что если сдашься, я вечером пойду к мисс Форестер и сделаю предложение?

– Да.

– И все равно отступаешься?

– Именно. Кстати, не обязательно ждать вечера. Я только что видел мисс Форестер у теннисного корта, она была одна.

Джеймс залился румянцем.

– Тогда я… наверное…

– Тебе лучше поторопиться.

– Точно. – Джеймс протянул руку. – Питер, старина, я никогда этого не забуду.

– Да ладно, иди.

– А как же ты?

– В каком смысле? А, ну попробую доиграть оставшиеся девять лунок. Захочешь – присоединяйся.

– Ты придешь на свадьбу? – нерешительно спросил Джеймс.

– Непременно, – отозвался Питер. – Удачи.

Голос его звучал ободряюще, но друга Питер проводил сочувственным взглядом и тяжело вздохнул.


Сердце Джеймса, когда он подошел к мисс Форестер, учащенно билось. Девушкой невозможно было не залюбоваться: она стояла в лучах солнца, одна рука на поясе, в другой – теннисная ракетка.

– Как поживаете? – поздоровался Джеймс.

– Добрый день, мистер Тодд. Вы что же, играли в гольф?

– Да.

– С мистером Уиллардом?

– Да. Мы играли матч.

– Гольф, – продолжала Грейс Форестер, – по-видимому, заставляет людей забывать о манерах. Мистер Уиллард счел возможным оборвать наш разговор на полуслове и покинуть меня.

Джеймс был потрясен.

– Вы разговаривали с Питером?

– Да. Сию минуту. Не понимаю, что с ним приключилось. Вот так запросто взял махнул рукой, развернулся и ушел.

– Нельзя разворачиваться во время ответственного маха, – изумился Джеймс, – только при завершении удара.

– Простите, что вы сказали?

– Нет-нет, ничего. Это я так, задумался о своем. Я, видите ли, в последнее время много думаю. И Питер тоже. Вы уж на него зла не держите. Мы сейчас играли очень важный матч, и он, наверное, переволновался. Вы, кстати, совершенно случайно, не наблюдали за нами?

– Нет.

– Жаль! Видели бы вы меня на лунке у озера. Я сыграл на единицу ниже пара.

– Пара? Не знаю такого. Вы часто с ним играете?

– Нет, вы не поняли. Я хочу сказать, что сыграл лунку лучше, чем можно было ожидать от самого прекрасного игрока. Там, знаете ли, все дело в первом ударе. Слишком мягко бить нельзя, потому что мяч упадет в озеро; но и слишком сильно – тоже нельзя, а то можно перелететь через лунку прямо в лес. Этот удар требует очень тонкого чувства мяча и дистанции, в точности, как у меня. Возможно, еще целый год никому не удастся сыграть эту лунку вторым ударом. Даже у местного профессионала это не так уж часто выходит. Представляете, мы еще только подходили к лунке, а я про себя уже решил, что сегодня никаких ошибок не будет. Легкость, изящество и умение не напрягаться – вот в чем секрет любого удара. Многие думают, что важнее всего хорошая техника…

– Это же снобизм! Мне, например, совершенно безразлично, у кого какая техника. Не автомобиль красит человека.

– Нет, вы не совсем поняли. Я говорю о стойке и прицеливании во время удара по мячу. Многие игроки только и думают о том, под какими углами к линии удара расположены руки, ноги и рукоятка клюшки. В большинстве случаев именно желание сохранять все эти углы неизменными приводит к нежелательным поворотам головы и напряжению в мышцах, что мешает свободному исполнению свинга. Однако по существу, качество удара зависит лишь от того, насколько четко игрок видит мяч, и только по этой причине нужно следить за неподвижностью одной-единственной точки, которая находится сзади у основания шеи. Линия, проведенная от этой точки к мячу, должна составлять прямой угол с линией удара.

Джеймс сделал небольшую паузу, чтобы набрать воздуха, и тут заговорила мисс Форестер:

– По-моему, все это вздор.

– Вздор?! – ужаснулся Джеймс. – Да я практически дословно цитирую одного из ведущих знатоков игры!

Мисс Форестер раздраженно взмахнула теннисной ракеткой.

– Гольф, – сказала она, – скука смертная. Вот уж не могли выдумать игры глупее.

Когда рассказываешь историю, невольно осознаешь недостаток жанра, ведь слова – очень скудное выразительное средство для описания судьбоносных моментов. В этом неоспоримое превосходство художника над летописцем. Будь я художником, непременно изобразил бы, как Джеймс падает навзничь, а траекторию его полета отметил бы пунктирной дугой, не забыв пририсовать вокруг головы несколько звездочек, подчеркивающих глубину душевной травмы. Нет слов, что могли бы передать тот неподдельный всепоглощающий ужас, охвативший Джеймса, когда леденящие кровь слова мисс Форестер зазвенели в его ушах.

До сих пор Джеймсу не приходило в голову справиться о религиозных воззрениях мисс Форестер, так как он всегда полагал их здравыми. И вот она стоит перед ним и оскверняет волшебный летний день самым настоящим злокозненным богохульством. Нельзя сказать, что в этот миг любовь Джеймса превратилась в ненависть. Он не возненавидел Грейс. Отвращение, которое он испытал, было куда глубже ненависти. Чувство, возникшее в его душе, нельзя однозначно назвать ни брезгливостью, ни жалостью, хотя и того и другого в нем хватало с лихвой.

Наступила напряженная тишина. Весь мир словно замер в ожидании развязки. Затем, не произнеся ни слова, Джеймс Тодд развернулся и побрел восвояси.

Когда Джеймс вернулся на поле, Питер меланхолично ковырялся в бункере у двенадцатой лунки. Заслышав шаги, он вздрогнул и поднял голову. Поняв, что Джеймс пришел один, он нерешительно подошел к нему и спросил:

– Ну что? Тебя можно поздравить?

– Еще как! – ответил Джеймс, глубоко вздохнув. – С избавлением.

– Она тебе отказала?

– Не дал ей такой возможности. Скажи мне, дружище, случалось ли тебе послать мяч к бункеру перед седьмым грином, так чтобы он остановился на самом-самом краю и все-таки не упал?

– Не припоминаю.

– А мне как-то довелось. Бил второй удар легким айроном из прекрасного положения, хорошо так клюшку довел, вот разве что показалось чуть сильнее, чем нужно. И что же? Подхожу к бункеру и вижу мой мяч у самого края, причем на таком удобном пригорочке, что мне не составило труда отправить его на грин и закончить лунку шестым ударом. Я это к тому, что теперь, как и тогда, у меня такое чувство, будто некие невидимые высшие силы уберегли меня от страшного несчастья.

– Прекрасно тебя понимаю, – мрачно сказал Питер.

– Питер, представь себе, эта девчонка говорит, что гольф, мол, скука смертная. Дескать, глупее игры не могли выдумать. – Он сделал театральную паузу, чтобы слова возымели должный эффект, однако Питер лишь вымученно улыбнулся.

– Тебя это, кажется, ничуть не задевает, – насупился Джеймс.

– Задевает, но я не удивлен. Видишь ли, несколькими минутами раньше она сказала мне то же самое.

– Да ну?!

– Да, практически слово в слово. Я рассказывал ей, как сыграл лунку у озера двумя ударами, а она заявила, что, по ее мнению, гольф – игра для умственно отсталых детей, которые недостаточно физически развиты, чтобы строить башни из кубиков.

Питер и Джеймс поежились.

– Наверное, здесь что-то не так с наследственностью. Не было ли у нее в семье сумасшедших? – наконец произнес Джеймс.

– Пожалуй, – откликнулся Питер, – это многое объясняет.

– Повезло нам, что мы вовремя это выяснили.

– Еще как повезло!

– Больше так рисковать нельзя!

– Ни в коем случае!

– Думаю, нам нужно как следует заняться гольфом. Уж гольф-то оградит нас от беды.

– Ты прав. Мы должны играть не меньше четырех раундов в день.

– Весной, летом и осенью. А зимой благоразумнее всего будет тренироваться в каком-нибудь крытом зале.

– Да уж. Так безопаснее.

– Питер, дружище, – спохватился Джеймс, – давно хотел тебе сказать. Мне тут привезли книгу Сэнди Макбина. Тебе стоит ее почитать. Там столько всего полезного!

– Джеймс!

– Питер!

Друзья молча обменялись рукопожатием. Джеймс Тодд и Питер Уиллард вновь стали прежними.


Таким образом, – подвел итог старейшина, – мы возвращаемся к тому, с чего начали. А именно к любви, про которую, конечно, ничего определенно плохого не скажешь, и все же молодые гольфисты в этом деле должны быть крайне осмотрительны. Любовь может благотворно сказаться на игре, а может и нет. Однако если уж выясняется, что все-таки нет – то есть если девушка явно не готова понять и подбодрить любимого, когда тот долгими вечерами в мельчайших подробностях рассказывает ей о только что сыгранном раунде, демонстрируя хват, стойку и мах при помощи попавшейся под руку кочерги, – то мой вам совет: даже не думайте о такой девушке. Любовь испокон веков превозносят до небес в печати, однако есть нечто более высокое, нечто более благородное, чем любовь. Как сказал поэт[21]:

Ящик сигар открою, подумаю в сотый раз,

Друзья, зачем мне женитьба, коль я останусь без вас?

Немало таких, как Мэгги, что впрячься в ярмо хотят,

Но от женщины много ль проку? Сигара лучше стократ.

КАК НАЧИНАЛСЯ ГОУФ

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

<p>Пролог</p>

Мы передали визитную карточку и очутились в мраморной приемной. Не прошло и нескольких часов, как где-то зазвонил колокольчик, и нашему взору предстал самый настоящий мажордом. Он раздвинул роскошные портьеры и ввел нас в присутствие главного редактора. Войдя в редакторские покои, мы тут же пали ниц и, не смея подняться, приблизились к столу на четвереньках.

– Ну-с, – наконец заговорил редактор, отложив осыпанное бриллиантами перо.

– Мы только хотели узнать, – робко отвечали мы, – нельзя ли предложить вашему вниманию рассказ на историческую тему.

– Публика не желает читать рассказы на историческую тему, – поморщился он.

– Но публика еще не видела нашего рассказа, – возражали мы.

Редактор вставил сигарету в мундштук, пожалованный правящим монархом, и потянулся к золотой спичечнице, что преподнес ему в свое время знакомый миллионер, президент «Объединенной лиги водопроводчиков».

– Наш журнал печатает только первосортные рассказы с лихо закрученным сюжетом и захватывающей любовной интригой.

– Вот поэтому мы и пришли.

– Однако сейчас мне нужен рассказ о гольфе.

– Какое совпадение, наш рассказ именно о гольфе.

– Что ж, коли так, – произнес редактор, на мгновение выказывая интерес к незваным гостям, – я, пожалуй, взгляну.

Он наградил нас пощечиной и дозволил удалиться.

<p>Рассказ</p>

Мерольхасар, царь страны Оум, стоял, опершись на невысокий парапет террасы, и с грустью глядел вдаль сквозь восхитительные просторы дворцовых садов. День выдался чудесный. Ласковый ветерок приносил со стороны сада нежнейший аромат цветов, впрочем, пахни из сада удобрениями, Мерольхасар не заметил бы разницы: правитель страны Оум страдал от неразделенной любви. Всякий на его месте расстроился бы.

В те далекие времена любовные дела царственных особ велись исключительно по переписке. Стоило какому-нибудь монарху прослышать о красоте принцессы из соседних пределов, он немедля отправлял к ней послов с подарками и молил о встрече. Принцесса назначала день, и обычно после официального знакомства все шло как по маслу. Вот и принцесса Удаленных Островов благосклонно приняла дары царственного Мерольхасара, присовокупив, что именно-о-таких-мечтала-всю-жизнь и как-он-только-догадался. О времени встречи обещала сообщить дополнительно. Однако, по всей видимости, произошло досадное недоразумение, поскольку с того самого дня от нее не было ни слуху ни духу. Столица Оума погрузилась в уныние. В клубе придворных, где собирались все аристократы страны, предлагали пять местных пацациев против одного отнюдь не в пользу Мерольхасара, но принимать пари никто не торопился. В то же время в заведениях попроще, где ставки всегда более демократичны, давали сто против восьми. «Воистину, – пишет летописец на куске кирпича и паре булыжников, дошедших до наших дней, – казалось, нашему возлюбленному монарху, сыну Солнца и племяннику Луны, вручили горький плод цитрона». Эта изысканная древняя пословица практически непереводима, но смысл ее ясен и так.


Царь печально разглядывал сад, как вдруг его внимание привлек невысокий бородатый человек с кустистыми бровями и сморщенным лицом. Незнакомец стоял на дорожке близ розовых кустов. Сначала Мерольхасар молча наблюдал за ним, а потом подозвал Великого визиря, который беседовал с придворными на другом конце террасы. Бородач, очевидно, не подозревая, что за ним следит царственное око, положил на дорожку круглый камень и зачем-то принялся размахивать над ним мотыгой. Именно необычное поведение незнакомца вызвало интерес царя. На первый взгляд человек с мотыгой выглядел глупо, однако Мерольхасару в его действиях почудился какой-то глубокий, даже священный смысл.

– Кто это? – спросил он.

– Садовник, о повелитель, – ответил визирь.

– Кажется, я раньше его не видел. Откуда он взялся?

Добросердечный визирь смутился.

– Я, право, не знаю, как и сказать, о владыка, – ответил он, – это, видишь ли, шотландец. Непобедимый флотоводец Оума недавно направил свои корабли в суровые северные моря и, бросив якорь в гавани Сент-Эндрю, что на местном наречии зовется С’нэндрю, захватил этого человека в плен.

– А что он такое делает? – спросил царь, увидев, как бородач медленно поднял мотыгу над правым плечом и слегка согнул левую ногу.

– Это какой-то варварский религиозный обряд, о повелитель. По словам адмирала, побережье той страны так и кишело людьми, которые вели себя столь же необычно. У всех туземцев в руках были палки, которыми они наносили удары по небольшим округлым предметам. А время от времени…

– Мя-я-я-аа-ач! – раздался хриплый голос из сада.

– …время от времени издавали печальный пронзительный вопль, подобный тому, что мы слышим сейчас. Обращение к высшим силам, надо полагать.

Визирь умолк. Мотыга опустилась, и камень, описав изящную дугу, упал в нескольких шагах от Мерольхасара.

– Эй! – выкрикнул визирь.

Чужестранец поднял на него глаза.

– Так нельзя, – строго сказал визирь, – ты чуть не зашиб благословеннейшего из смертных, нашего царя.

– Грхм, – неопределенно буркнул бородач и принялся за свой непостижимый обряд над другим камнем.

Изможденное тревогами лицо Мерольхасара заметно оживилось, он с нарастающим интересом взирал на происходящее.

– Какого бога можно умилостивить таким ритуалом? – спросил царь.

– По словам адмирала, это божество зовется Гоуф.

– Гоуф… Гоуф? – Мерольхасар мысленно перебирал в уме всех богов Оума. Их было шестьдесят семь, но никакой Гоуф среди них не значился. – Что за странная религия, – пробормотал царь, – очень странная. Но клянусь Белом, до чего удивительная! Сдается мне, такая религия нам в Оуме не помешает. Очень даже смахивает на то, что прописал придворный лекарь. Есть в ней какая-то притягательная сила. Мы желаем поговорить с этим человеком и все разузнать о священном обряде его суровой страны.

Царь в сопровождении визиря углубился в сад. На челе сановника лежала печать сомнения. Он лихорадочно размышлял о том, как отнесется сильная церковная партия к желанию Мерольхасара взять на вооружение еще одну религию. Конечно, жрецы будут недовольны, а в те времена даже монарху было опасно вызывать неодобрение церкви. Всем был хорош Мерольхасар, но вот к жрецам мог бы проявлять чуточку больше внимания. Всего несколько лун назад верховный жрец Чета жаловался визирю на качество мяса, что царь присылает для жертвоприношений. «Он может ничего не смыслить в мирских делах, – говорил его преподобие, – но уж коли владыка не видит разницы между свежими жертвами отечественного производства и замороженными импортными, самое время вывести его из заблуждения». Если вдобавок царь станет поклоняться Гоуфу, дело и вовсе примет скверный оборот.

Мерольхасар пристально разглядывал бородатого иноземца. Второй камень попал прямиком на террасу. Царь так и ахнул. Глаза заблестели, дыхание участилось.

– Кажется, это несложно, – вырвалось у него.

– Ха, – отозвался бородач.

– Думаю, у меня получится, – с жаром выпалил царь, – клянусь восемью зелеными богами великой горы, получится! Священным огнем, что день и ночь горит пред жертвенником Бела, клянусь – получится! Чет меня возьми! А ну, дай сюда тяпку.

– Грхм, – хмыкнул в ответ бородач.

В этом непонятном возгласе царю послышалась насмешка, и кровь его закипела от возмущения. Он крепко схватил мотыгу и поднял ее, твердо стоя на широко расставленных ногах. Именно в такой позе изобразил его в свое время придворный скульптор – статуя «Наш царь-атлет» по праву считалась одной из главных достопримечательностей столицы. Впрочем, на чужестранца это не произвело никакого впечатления. Он немузыкально рассмеялся.

– Вот дур-рья башка, – сказал шотландец, – ишь, раскор-рячился.

Царственное самолюбие было задето. Вообще-то всем полагалось восхищаться этой позой.

– Так я убиваю львов, – пояснил Мерольхасар и процитировал знаменитый трактат Нимрода, один из лучших спортивных учебников того времени: «замахиваясь копьем на льва, распределяйте вес тела так, чтобы на обе ноги приходилась равная нагрузка».

– Так ить нету здесь львоф-то. Вишь как. Откелева им здесь взяться-то? Эт гоуф.

В этот миг на царя снизошло необычайное смирение. Одним из первых он пережил то чувство, которое и в наши дни не дает покоя многим достойным мужам. Словно неразумное дитя, Мерольхасар готов был с жадностью ловить каждое слово умудренного наставника. Кто из нас, делая первые шаги на поле для гольфа, не испытывал потрясения от того, что непонятно, куда деть собственные ноги, а на руках, кажется, растут сплошь большие пальцы?

– О благороднейший и наидобрейший, – робко попросил Мерольхасар, – научи меня.

– Хват с перехлестом, пр-риоткрой стойку, не дергайся, не вер-рти головой, не своди глассмяча.

– Чего-чего не сводить? – в изумлении переспросил царь.

– Осмелюсь предположить, о мой повелитель, – сообразил визирь, – этот человек покорнейше просит устремить высочайший взор на мяч.

– Ах, вон оно что, – уразумел Мерольхасар.

Так начался первый урок гольфа в стране Оум.


Тем временем придворные на террасе обсуждали последние новости. Строго говоря, о неразделенной любви Мерольхасара знать никому не полагалось, но ведь известно, как распространяются слухи. Великий визирь по секрету сообщит Главному казначею, Главный казначей на ушко шепнет Верховному опекуну любимой собачки его величества, тот, в свою очередь, передаст новость Почетному блюстителю монаршего гардероба при условии, что все останется между ними. Так, не успеешь оглянуться, – о государственной тайне уже вовсю судачат на кухнях, а газетчики вытесывают на булыжниках свежий номер «Дворцовых новостей».

– Короче, – слово взял Почетный блюститель монаршего гардероба, – надо его развеселить.

Раздались возгласы одобрения. По тем временам, когда нет-нет, да и казнят кого-нибудь, ни в коем случае нельзя было позволять монарху томиться от скуки.

– Но как? – развел руками Главный казначей.

– Придумал, – заявил Верховный опекун любимой собачки его величества, – подошлем к нему менестрелей.

– Но-но, а что сразу нас-то? – запротестовал Старший менестрель.

– Не говори глупости, – возразил Главный казначей, – это ради вашего же, как, впрочем, и нашего, блага. Он давеча спрашивал, почему в последнее время совсем не слышно музыки. Велел мне выяснить, за что, по вашему мнению, вы получаете деньги. Если менестрели только и могут, что дрыхнуть да объедаться в царской столовой, то он, дескать, с вами быстро разберется.

– Ну, раз так. – Старший менестрель нервно поежился. Собравшись с духом, менестрели на цыпочках вышли в сад и расположились в нескольких шагах позади Мерольхасара в ту самую минуту, когда царь после двадцати пяти бесплодных попыток намеревался попасть по камню в двадцать шестой раз.

Искусство стихосложения в те далекие времена не достигло еще той степени совершенства, что отличает поэтов-песенников в наши дни. Мастерство менестрелей было куда скромнее, и они явили его миру в тот самый миг, когда Мерольхасар старательно поднял клюшку и приготовился ее опустить. В саду раздался нестройный хор голосов:

Так воспоем же все хвалу

Мы величайшему царю.

Подобен льву, подобен льву,

Наш царь подобен льву!

Песнь прославляла совершенство правителя на спортивном и военном поприщах и насчитывала шестнадцать куплетов, которым, впрочем, не суждено было прозвучать. Мерольхасар подскочил как ужаленный, тряхнул головой и снова не попал по камню. Царь в гневе повернулся к менестрелям, которые самоотверженно горланили:

О, слава пусть гремит в веках!

Он дюжины сильней.

Наш царь в бою и на пирах

Согражданам всех милей.

– Убирайтесь! – взревел царь.

– О владыка? – пролепетал Старший менестрель.

– Проваливайте, куда ворон костей не носил! (И снова летописец прибег к игре слов, которую невозможно передать на современный язык, а потому остается довольствоваться лишь буквальным переводом.) Клянусь прахом предков, что за безобразие! Клянусь бородой священного козла, просто возмутительно! Разрази вас Бел за ваши гнусные завывания, разве можно устраивать такой гвалт, когда я пытаюсь сосредоточиться на свинге?! У меня как раз все должно было получиться, и тут вы…

Менестрелей как ветром сдуло. Бородач отечески похлопал разгневанного царя по плечу.

– Сынок, – сказал он, – гоуфист ты покамест невесть какой, но бр-ранишься ужо хошь куды.

Ярость оставила Мерольхасара. Он смущенно заулыбался первой похвале из уст бородатого наставника. Царь, словно примерный ученик, терпеливо склонился над камнем в двадцать седьмой раз.

В эту ночь весть о том, что Мерольхасар помешался на новой религии, облетела весь город. Староверы неодобрительно качали головами.


В наши дни люди, со всех сторон окруженные самыми разнообразными достижениями цивилизации, ничему не удивляются и принимают как должное все, что столетия назад внушало бы глубочайшее изумление и даже страх. Нас не удивишь телефонами, автомобилями и беспроволочным телеграфом. Никто и бровью не поведет при виде человека, страдающего от первых приступов гольф-лихорадки. Однако при дворе Оума все обстояло иначе. Во дворце только и говорили об одержимости царя.

Мерольхасар с утра до ночи пропадал в Линксе. Так назвали храм нового бога, устроенный на открытом воздухе. Бородатый шотландец поселился поблизости в роскошном особняке и целыми днями вытачивал из святого дерева удивительные приспособления для новой религии. В знак признания его заслуг царь подарил ему много кэдди, или рабов, назначил хорошее жалованье и присвоил титул Противника его величества во всех финальных обрядах. В устной речи титул сокращали до Профи или Про.

Оум – страна консервативная, и поначалу немногие желали поклоняться новому богу. Лишь визирь, который всегда верно следовал за царем, сразу же пристрастился к Гоуфу. Остальные придворные держались в стороне. Зато визирь с таким жаром предавался новому культу, что вскоре был назначен Чрезвычайным и полномочным обладателем гандикапа двадцать четыре в безветренную погоду или, в просторечии, Чайником.

Надо сказать, что появление новых титулов вызвало множество кривотолков. Придворные бросали друг на друга косые взгляды, повсюду слышался недобрый шепот. Нарушился порядок вещей, и это никому не нравилось. Люди привыкают к стабильному социальному положению. Вот, к примеру, Второй помощник чистильщика королевских охотничьих сапог твердо знает свое место в дворцовой иерархии – аккурат между Псарем королевских угрь-терьеров и Запасным тенором капеллы менестрелей. Представьте себе горечь его разочарования, когда ему вдруг приходится потесниться из-за Наследного носильщика царской клюшки.

Однако прежде всего стоило опасаться недовольства церкви. Жрецы всех шестидесяти семи богов Оума приняли новую религию в штыки. Верховный жрец Чета, председательствовавший на внеочередном заседании церковного профсоюза, произнес блестящую речь. Убеленный сединами оратор твердо заявил, что, хотя и никогда не считал себя сторонником принципа закрытого клуба, в жизни всякого мыслящего человека есть предел терпению, и, по его мнению, этот предел настал. Одобрительные возгласы, сопровождавшие эти слова, говорили о том, как точно он выразил общее настроение.


Внимательнее всех выступление жреца слушал сводный брат царя, Аскобарух, мрачный, разочаровавшийся в жизни тип с хищным взглядом и коварной ухмылкой. Аскобарух с детства терзался честолюбивыми помыслами, но до сих пор казалось, что он так и отправится в могилу, не утолив желания власти. Он жаждал стать царем Оума, и вот наконец судьба улыбнулась ему. Искушенный в дворцовых интригах Аскобарух понимал: жрецы – серьезная сила, стоящая за всеми успешными дворцовыми переворотами. Самым важным для замысла Аскобаруха был его преподобие верховный жрец Чета.

Именно к нему в конце заседания обратился Аскобарух. Жрецы единодушно вынесли Мерольхасару вотум недоверия и разошлись, а председатель направился в ризницу подкрепиться молоком и медом.


– Знатная речь! – вкрадчиво начал Аскобарух и неприятно улыбнулся. Что-что, а польстить человеческому самолюбию он умел.

Верховный жрец довольно погладил бороду.

– Ну что ты, право, – смущенно ответил он.

– Будет скромничать, речь потрясающая! Ума не приложу, как тебе удается подобрать нужные слова. Вот бы мне научиться. А то недавно выступал на торжественной встрече выпускников Оумского университета, так у меня прямо язык отнялся. А ты просто выходишь, и слова сами летят с уст, будто пчелы из улья. В голове не укладывается, хоть убей!

– Все дело в сноровке.

– Божественный дар, не меньше.

Верховный жрец допил молоко с медом.

– Возможно, ты и прав, – сказал он, недоумевая, почему раньше не замечал, что Аскобарух такой приятный собеседник.

– У тебя, конечно, была очень благодатная тема. Воодушевляющая и все такое. Даже я нашел бы, что сказать по этому поводу, хотя, конечно, не столь красноречиво. Что же это делается? Поклоняться какому-то неведомому богу! Говорю тебе, у меня аж кровь закипела в жилах, когда услышал. Все знают, как я уважаю и чту Мерольхасара, но это уж слишком! И откуда он только выкопал этого своего бога?! Я мирный человек и не люблю ввязываться в политику, но если бы ты сказал мне, как патриот патриоту: «Аскобарух, пора, мол, принять меры», я ответил бы, как на духу: «Дражайший жрец, я целиком и полностью согласен». Можешь даже сказать, что ради спасения Оума необходимо убить Мерольхасара и начать все с чистого листа.

Верховный жрец задумчиво поглаживал бороду.

– Признаюсь, я не думал заходить так далеко.

– Мое дело предложить, – ответил Аскобарух, – можешь и отказаться. Мне-то что? Ты вправе действовать, как считаешь нужным. Но ты же умный человек, – пожалуй, даже самый умный во всей стране, – и наверняка понимаешь, что это прекрасный выход. Да, Мерольхасар – царь неплохой, никто не спорит. И полководец приличный, и охотник отменный. Однако давай посмотрим правде в глаза – неужели жизнь состоит лишь из сражений и охоты? Так ли все просто? Не лучше ли найти добропорядочного человека, который никогда не изменял Чету, и передать ему бразды правления? Не это ли нужно для процветания Оума? А ведь таких людей не сосчитать. Взять, к примеру, меня. Я, конечно, недостоин такой чести, но одно знаю твердо – если стану царем, то уж о поклонении Чету позабочусь. Можешь поставить на это все свои пацации. Вот.

Верховный жрец призадумался.

– О скверноликий, но благонравный Аскобарух, хороши слова твои. Однако возможно ли это?

– Возможно ли? – Аскобарух зловеще рассмеялся. – Возможно? Разбуди меня ночью, останови на скоростном тракте, я не замедлю с ответом! Вот что я тебе скажу… заметь, я не настаиваю, просто советую, – возьми длинный острый кинжал для заклания жертв, отправляйся к Линксу, и как только Мерольхасар поднимет свою богомерзкую палку над головой…

– Воистину, мудрость твоя не знает границ, – воскликнул верховный жрец, – верно, сам Чет говорит твоими устами!

– Ну что, по рукам? – спросил Аскобарух.

– По рукам! – ответил жрец.

– Вот и славно, – продолжал Аскобарух. – Пожалуй, мне лучше держаться в стороне от всяких неприятностей. Отправлюсь-ка я в путешествие, пока ты здесь, так сказать, готовишь почву. В это время года очень хорошо на Средних Озерах. Надеюсь, к моему возвращению все формальности будут улажены?

– Чет меня возьми, можешь не сомневаться! – зловеще ответил верховный жрец, поглаживая рукоять кинжала.


Верный своему слову, верховный жрец направился к Линксу с первыми лучами солнца. Мерольхасар как раз закончил вторую лунку и был в отличном настроении.

– Приветствую тебя, о достопочтеннейший! – бодро воскликнул царь. – Приди ты минутой раньше, узрел бы, как ловко мы послали мяч прямо на грин. Ловчее не бывает. Не удар, а конфетка, такого прекрасного чипа мэши-нибликом не видывали за пределами благословенной земли С’нэндрю, да снизойдет на нее мир, – добавил Мерольхасар, почтительно обнажив голову. – О радость, я сыграл лунку ниже пара, хоть мой драйв и угодил вон в те кусты из-за небольшого слайса.

Верховный жрец не понял ни слова, но с радостью отметил, что царь доволен и ни о чем не подозревает. Заговорщик крепко сжал под одеждой рукоять кинжала и последовал за правителем к следующему алтарю. Мерольхасар наклонился и положил небольшой округлый предмет на горку песка. Несмотря на строгость взглядов, верховный жрец не смог отказать себе в удовольствии ознакомиться с диковинным обрядом.

– Зачем ты это делаешь, о царь? – полюбопытствовал он.

– Я устанавливаю мяч повыше, иначе вместо того, чтобы устремиться к солнцу, подобно птице, он жуком поползет по земле. Ты же видишь, какая густая трава впереди – чего доброго, придется второй удар нибликом играть.

Верховный жрец попытался разобраться.

– Это чтобы умилостивить бога? Призвать удачу?

– Можно сказать и так.

Жрец покачал головой.

– Быть может, я старомоден, – сказал он, – но думается мне, чтобы умилостивить бога, лучше принести в жертву кэдди-другого.

– Признаюсь, – мечтательно ответил царь, – мне и самому часто кажется, что всем станет гораздо легче, если время от времени отправлять пару-тройку кэдди на заклание. Вот только Профи почему-то об этом и слышать не хочет. – Мерольхасар мощно ударил по мячу, и тот стремительно понесся вдоль фервея. – Клянусь Эйбом, сыном Митчела, – воскликнул царь, заслонив ладонью глаза от солнца, – что за славный драйв! О, истинно говорит книга пророка Вардуна: «В левой руке сокрыта сила всякого удара, правая же лишь задает направление. Посему не нажимай слишком сильно десницей своей». Вот отчего у меня вчера мяч сваливался влево.

Жрец насупился.

– В священной книге Чета, о царь Оума, сказано: не поклоняйся чужим богам.

– О досточтимый, – ответил царь, пропустив замечание мимо ушей, – возьми клюшку и попробуй сам. Ты, правда, уже в летах, но есть люди столь совершенные, что могут дать внукам по удару форы на каждой лунке. Учиться никогда не поздно.

Верховный жрец в страхе отпрянул. Царь нахмурился.

– Таково наше царское повеление, – холодно произнес он.

Пришлось повиноваться. Быть может, жрец и решился бы нанести удар кинжалом, но тут приблизились несколько кэдди и со свойственным им презрительным равнодушием уставились на него. Делать нечего – жрец взял палку и встал, как велели.

– А теперь медленно поднимай, – объяснил Мерольхасар, – и это… не своди глассмяча.


Месяц спустя Аскобарух вернулся из странствий. Ни весточки не получил он от верховного жреца. Тот так и не дал ему знать об успехе переворота, впрочем, на то могли быть свои причины. Аскобарух невозмутимо велел вознице править к царскому дворцу. Он был рад вернуться, ведь даже отпуск не приносит удовольствия, когда дома ждет важное дело.

Колесница тронулась, и вскоре показались окраины города. Внезапно Аскобарух похолодел, от благодушия не осталось и следа.

– Это еще что такое? – резко окликнул он возницу.

Там, где прежде был пустырь, парами расхаживали люди в необычных одеяниях и со странными посохами. Одни беспокойно копошились в кустах, другие бодро шагали по направлению к небольшим красным флажкам. Аскобаруха охватило зловещее предчувствие.

Казалось, вопрос удивил возницу.

– Тама, – ответил он, – теперича гор-родской линкс.

– Что?

– Линкс.

– Объясни мне, почему ты так странно говоришь?

– Как это стр-ранно?

– Ну, вот так. Ты говоришь… странно.

– Вот те на! Его величество царь Мерольхасар – да уменьшится его гандикап! – издал указ, что все его подданные теперь должны так говор-рить. Ведь так говор-рит сам Профи, – да пр-ребудет с ним мир! Грхм!

У Аскобаруха закружилась голова, он вяло откинулся на сиденье, а колесница тем временем выехала на дорогу, идущую вдоль дворцового линкса. Поле было частично огорожено стеной, из-за которой вдруг раздался взрыв хохота.

– А ну, придержи лошадей, – велел Аскобарух.

Он узнал этот смех. Мерольхасар.

Аскобарух подкрался к стене и осторожно выглянул. Кровь застыла в его жилах. Он стал бледен как смерть.


Царь и Великий визирь играли в паре против Профи и верховного жреца. Визирь только что подложил жрецу самую настоящую свинью – его мяч встал точно между мячом жреца и лункой.

Аскобарух поплелся к колеснице.

– Поехали назад, – упавшим голосом сказал он. – Я кое-что забыл.


Так в Оум пришел гольф, а вместе с ним небывалое благоденствие. Все были счастливы. Исчезла безработица. Снизилась преступность. Летописи неоднократно называют это время Золотым Веком. И все же оставался один человек, не вполне обласканный судьбой. На поле для гольфа все было прекрасно, но дни сменялись одинокими безотрадными ночами, когда Мерольхасар лежал без сна, страдая от того, что его никто не любит.

Конечно, по-своему его любили подданные. На дворцовой площади появилась еще одна статуя – «Мерольхасар выбивает мяч из случайной воды». Менестрели сочинили новый цикл песен, восхваляющих его мастерство владения нибликом. Гандикап Мерольхасара снизился до двенадцати. Но разве в этом счастье? Гольфисту нужна любящая жена, которой долгими вечерами можно рассказывать о своей игре. А жены-то у Мерольхасара как раз и не было. От принцессы Удаленных островов так и не пришло ни слова, а поскольку Мерольхасар не мог отказаться от идеала, он оставался одинок.

Однажды летним утром, спозаранку, Мерольхасара, едва задремавшего после бессонной ночи, разбудил взволнованный голос Главного казначея.

– Ну, что еще? – недовольно спросил царь.

– Грхм, о мой повелитель! Чудесная новость! Принцесса Удаленных островов ожидает тебя на террасе, то есть, э-э… как это… на тер-расе… – Казначей был уже не молод, и новый язык давался ему с трудом.

Царь так и подскочил.

– Наконец-то! Посланец от принцессы!

– Нет, повелитель, ее высочество собственной персоной, – отвечал казначей. – И уверяю тебя, принцесса чудо как хороша.

– Так она красива?

– О повелитель, принцесса – настоящая прелестница в самом лучшем и глубоком смысле этого слова.

Мерольхасар заметался в поисках одежды.

– Пусть немного подождет, – крикнул он казначею. – Пойди, развлеки ее! Расскажи что-нибудь смешное! Только не отпускай ее! Передай, что я сейчас спущусь. Где же, во имя Зороастра, наши ажурные кальсоны?!


Принцесса Удаленных островов стояла на террасе в лучах рассветного солнца и любовалась садом. Легкий ветерок играл ее золотистыми локонами. Вдруг раздался какой-то шум, принцесса обернулась и увидела богоподобного юношу. Тот скакал по террасе на левой ноге, натягивая носок на правую. При виде юноши сердце принцессы запело, подобно птицам в дворцовом саду.

– Надеюсь, я не слишком задержался? – извиняющимся тоном спросил Мерольхасар. Он тоже ощущал необычайное волнение. Казначей прав – воистину, эта дева услаждает взор. Ее красота – словно оазис в пустыне или костер в морозную ночь. Что пред ней все алмазы, смарагды, жемчуга, сапфиры и аметисты?

– Нет-нет, – отозвалась принцесса. – Я совсем не скучала. Дивно хороши сады твои, о царь!

– Сады хороши, – горячо сказал Мерольхасар, – но разве могут они сравниться с небесной красотой твоих очей! Я грезил о тебе день и ночь, но признаюсь, все мечты меркнут пред тобой. Мое жалкое воображение не рисовало и тысячной доли того, что я вижу теперь. Ты затмила солнце, и луна стыдливо прячет свой лик. Все цветы склоняются перед тобой, а лесные лани восхищаются твоим изяществом. Принцесса, я у твоих ног.

Мерольхасар со свойственной лишь царственным особам грацией поцеловал принцессе руку и тут же вздрогнул от удивления.

– Чет меня возьми! – воскликнул он. – О прекраснейшая, что за странный недуг поразил тебя? Словно кожей буйвола покрыта ладонь твоя. Не заколдовал ли тебя злой чародей?

Принцесса вспыхнула от смущения.

– Позволь объяснить, о достойнейший, почему груба рука моя и отчего я не отвечала все это время. Так была занята, что, воистину, ни минутки выкроить не могла. Видишь ли, эти мозоли из-за новой религии, которую недавно приняла я и все мои подданные. Ах, если бы я могла и тебя обратить в истинную веру! Это просто чудо, о господин! Около двух лун тому назад пираты доставили ко двору пленника из дикой северной страны. Он научил нас…

Внезапная догадка осенила Мерольхасара.

– Клянусь Томом, сыном Морриса! – вскричал он. – Неужели это не сон? Каков твой гандикап?

Принцесса в изумлении глядела на царя.

– О диво! Неужели и ты поклоняешься великому Гоуфу?!

– Я-то?! – воскликнул царь. – А то как же! – У него перехватило дыхание. – Вот, послушай-ка.

Откуда-то из дворца доносилось пение. Это менестрели разучивали новый хвалебный пеан на слова Великого визиря и музыку верховного жреца. Они готовились к торжественному пиру в честь почитателей Гоуфа. Слова отчетливо звучали в утреннем воздухе.

Мы вечно не устанем

Петь, как наш царь велик.

На свинг его кто глянет,

Тот чувств лишится вмиг.

Удачи в каждом патте!

Будь драйв благословен!

И двух ударов хватит

Для лунок с паром семь.

Голоса смолкли. В саду стало тихо.

– А я вчера длинную пятнадцатую чуть в четыре удара не прошел, – наконец сказал царь.

– А я на прошлой неделе выиграла Открытый чемпионат Удаленных островов среди женщин, – в тон ему ответила принцесса.

Долго смотрели они друг на друга, а затем, взявшись за руки, неспешно побрели во дворец.

<p>Эпилог</p>

– Ну как? – сгорая от нетерпения, спросили мы.

– Ничего, – отвечал редактор.

– Ай, молодец, – шепнули мы про себя.

Редактор нажал кнопку звонка, и в зале появился мажордом.

– Дайте этому человеку кошель с золотом, – приказал редактор, – и пусть проваливает.

МУЖСКОЙ ХАРАКТЕР

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

С наступлением сумерек в теплоте летнего дня уже чувствовалось легкое дыхание осени. В рощице у девятой лунки то тут, то там проблескивали новые краски, словно шла репетиция ежегодного карнавала, ради которого даже самые замшелые деревья сбрасывают будничную зелень и облачаются в роскошные наряды из золота и пурпура. Старейшина, удобно расположившись на террасе гольф-клуба, глядел, как ветер играет первыми опавшими листьями, задумчиво потягивал сельтерскую и с благожелательной серьезностью внимал молодому гольфисту.

– Она замечательная, – сокрушался юноша, – совершенно замечательная, но вот незадача: стоит нам выйти на поле для гольфа, не могу удержаться от мысли, что женщина должна сидеть дома.

Старейшина покачал убеленной сединами головой.

– Полноте, – отвечал он. – Очаровательной женщине все к лицу, даже если она не умеет толком попасть по мячу.

– Да пусть промахивается сколько угодно, это еще куда ни шло, – махнул рукой собеседник. – Боюсь, она вообще не слишком серьезно относится к гольфу.


– Быть может, это напускное. В свое время играла у нас в клубе одна чудесная девушка, так вот она, помнится, заливалась смехом, смазав короткий патт, а потом я случайно узнал, что дома бедняжка горько рыдает и до дыр прокусывает диванные подушки. Выходит, легкомысленность была лишь маской. Поддерживайте любовь невесты к игре, друг мой, и будете вознаграждены. Позвольте, я расскажу вам историю…

В этот миг на террасе показалась удивительно красивая женщина с младенцем на руках.

– Ути-мой-сюси-пусинька-лапусенька! – ворковала она.

В остальном вошедшая отнюдь не производила впечатления умственно отсталой.

– Ну, разве он не прелесть? – обратилась красавица к старейшине.

Тот окинул младенца оценивающим взглядом. Непредвзятому наблюдателю ребенок явственно напоминал очищенное вареное яйцо.

– Вне всяких сомнений, – последовал ответ.

– Все больше похож на отца, правда?

На мгновение старейшина замялся.

– Ну конечно, – спохватился он. – А ваш муж сегодня играет?

– Нет, провожает Уилли в Шотландию.

– Как? Уилберфорс уезжает в Шотландию?

– Да. Рамсден высокого мнения о тамошних школах. Я было заикнулась, что Шотландия очень далеко, а муж говорит, мол, ему это известно, но так будет лучше для Уилли. Впрочем, сам-то он держится молодцом. Что ж, нам, пожалуй, пора. Воздух слишком холодный, того и гляди, крошка Рамми простудит свой милый маленький носик. Попрощайся с джентльменом, Рамми.

Старейшина задумчиво посмотрел ей вслед.

– И впрямь похолодало, – сказал он, – а я, в отличие от нашего спеленатого знакомого, уже не молод. Идемте, покажу кое-что.

Старейшина зашел в курительную и остановился у стены, что сверху донизу была увешана довольно смелыми карикатурами на членов клуба.

– Есть у нас тут один малый, в газете художником работает. Талант. Удивительно точно уловил черты каждого. Разве что мой портрет ему явно не удался.

Старейшина неприязненно покосился на стену и раздраженно продолжил:

– Не понимаю, почему его сюда повесили, ведь никакого сходства… Зато все остальные вышли на загляденье, хотя многие и делают вид, что рисунки на них ни капли не похожи. А вот что я хотел показать. Полюбуйтесь – Рамсден Уотерс, муж дамы, с которой мы беседовали минуту назад.

Человеку на портрете едва перевалило за тридцать: неопределенного цвета волосы свешивались на покатый лоб; водянистые глаза уныло смотрели на мир; рот полуоткрыт в слабом подобии улыбки, обнажавшей пару кроличьих зубов.

– Боже, вот так физиономия! – воскликнул молодой человек.

– Да уж, – ответил старейшина. – Теперь вы понимаете причину моего секундного замешательства при словах миссис Уотерс, что малыш – точная копия отца. Я, право, не знал, как быть. С одной стороны, спорить с дамой невежливо. С другой – разве гуманно говорить такое о невинном младенце? Да уж, Рамсден Уотерс. Присаживайтесь поудобнее, я расскажу о нем. Этот случай как нельзя лучше подтверждает мою старую мысль: женщин нужно приобщать к гольфу. Конечно, в их присутствии на поле есть свои недостатки. Помню, как-то раз на одиннадцатой лунке мне удался прекрасный низкий драйв, а мяч ударился о ящик с песком на женской ти, отскочил назад и зашиб кэдди. Так я потерял удар, да и вообще игра после этого разладилась. И все же преимуществ гораздо больше. Гольф делает женщин человечнее, смиряет гордыню, одним словом, может поубавить в них спеси, такой, знаете, заносчивости, которая здорово усложняет жизнь нашему брату. Может статься, вы и сами это замечали?

– Пожалуй, – кивнул молодой человек, – сейчас я и вправду вижу, что Женевьева, как увлеклась гольфом, стала больше меня уважать. Бывает, пошлю мяч метров за двести тридцать, так ее глаза прямо светятся восхищением – сама-то шестью ударами до пятидесятиметровой метки добирается.

– Вот-вот, – сказал старейшина.


С малых лет, – начал он свой рассказ, – Рамсден Уотерс отличался застенчивостью. Казалось, мальчик все время чего-то боится. Возможно, в младенчестве няня напугала его страшной сказкой. Если так, ей позавидовал бы и сам Эдгар Аллан По, ведь, даже достигнув совершеннолетия, Рамсден Уотерс твердостью характера не слишком отличался от бланманже. Он и в мужском-то обществе заметно робел, а у женщин его манера держаться и вовсе вызывала отторжение и насмешки. Рамсден был из тех, кто, едва завидев девушку, то и дело извиняется и путается в собственных ногах. При встрече с прекрасным полом он считал своим долгом покраснеть до корней волос и завязаться в узел, издавая при этом загадочные гортанные звуки, похожие на язык папуасов. Если с его дрожащих губ и слетала членораздельная фраза, она непременно касалась погоды, а Рамсден тут же просил прощения за банальность. Слабый пол не знает пощады к таким людям, и вскоре все женское население округи единодушно поставило на Рамсдене крест. Наконец, отказавшись от бесплодных попыток завести хоть какие-нибудь знакомства, молодой человек практически стал отшельником.

Полагаю, портрет, что я показал вам, сыграл в судьбе бедняги не последнюю роль. Стоило Рамсдену собраться с духом для выхода в свет, он глядел на рисунок и думал: «На что надеяться с такой-то физиономией?» Художники-карикатуристы в погоне за эффектом то и дело наносят людям душевные раны. Я-то еще ничего, могу и посмеяться над своим изображением. Сперва оно даже весьма позабавило меня, хотя я отказываюсь понимать, почему комитет до сих пор… Впрочем, эта картинка ничуть на меня не похожа. Вот Рамсден на карикатуре вышел ну просто один в один – и приукрашивать не пришлось. Да что внешность, тут вся душа его как на ладони. Ведь на портрете-то сущий олух, а Рамсден Уотерс самым настоящим олухом и был.

Итак, Рамсден сделался отшельником. Жил один в домике у пятнадцатой лунки, никуда не ходил, ни с кем не встречался. Единственной отрадой в его жизни был гольф.

Покойный отец дал ему прекрасное образование – лет, наверное, с семнадцати Рамсден мог пройти в пар поле любой сложности. Этот великолепный талант непременно снискал бы ему уважение в обществе, но стеснительный Рамсден не решался ни с кем играть. Тренировался в одиночестве, как правило, ранним утром и поздним вечером, когда клубное поле пустует. Представляете, взрослый человек в двадцать девять лет боится, что кто-нибудь увидит, как он играет в гольф?

Одним прекрасным утром, когда все дышало восхитительным ароматом лета, солнце сияло золотом, птицы пели в кронах деревьев, а воздух был так чист и прозрачен, что первая лунка казалась втрое короче, Рамсден Уотерс, как всегда один-одинешенек, готовился выполнить первый удар. Секунду-другую целился, затем плавно поднял клюшку и уверенно повел ее вниз. Вдруг откуда-то сзади раздался голос:

– Ба-бах!

Рука дрогнула в самый последний момент, и мяч предательски упал в гущу деревьев справа от фервея. Рамсден обернулся и увидел маленького толстого мальчишку в матросском костюмчике. Они помолчали.

– Дело дрянь, – сурово сказал мальчишка.

Рамсден судорожно сглотнул и в тот же миг заметил, что мальчишка пришел не один. С чарующей грацией к ним неспешно приближалась девушка такой сказочной красоты, что сердце Рамсдена учащенно забилось. Так он впервые увидел Юнис Брай, а надо сказать, при встрече с ней многим мужчинам становилось не по себе. Знаете, так бывает, когда спускаешься в скоростном лифте: летишь мимо десятого этажа, а сердце и прочие внутренние органы еще будто висят в районе двадцать второго. Рамсден оторопел. Мир поплыл у него перед глазами.

Вот вы помолвлены с очаровательной девушкой, а увидели Юнис и сразу приосанились, желая выглядеть вдвое краше, чем вас создала природа, расплылись в улыбке, едва не принялись подкручивать ус – забыли, видно, что усов-то не носите. Представляете, что стало с одиноким тихоней Рамсденом Уотерсом при виде такой красоты? Он стоял как громом пораженный.

– Боюсь, мой братишка испортил вам удар, – сказала Юнис без тени сожаления. Так говорила бы богиня при встрече со свинопасом.

Рамсден беззвучно застонал. Как всегда в присутствии девушки его голосовые связки сплелись в узел, что обескуражил бы любого моряка, да и самого Гудини заставил бы попотеть. Даже гортанные звуки не давались.

– Он любит смотреть, как играют в гольф, – продолжила Юнис.

Она взяла мальчишку за руку и повела прочь, однако тут к Рамсдену неожиданно вернулся дар речи.

– Может, ваш брат хочет пройти со мной раунд? – прохрипел он.

Впоследствии он не мог объяснить, как ему хватило духу выдавить из себя такое предложение. Вероятно, даже самым робким из нас в минуты душевных потрясений случается испытать прилив отчаянной храбрости.

– Очень мило с вашей стороны, – равнодушно ответила девушка, – но боюсь…

– Я хочу! – заверещал мальчишка. – Хочу!

Несмотря на всю привязанность к брату, Юнис Брай, вероятно, подумала, что было бы совсем неплохо сбыть его с рук таким прекрасным утром, когда сама природа словно приглашает присесть в тени на террасе и почитать книжку.

– Вы очень любезны, – сдалась Юнис. – Его не сводили в цирк на прошлой неделе, и он очень расстроился. Пусть хоть на гольф посмотрит.

Она отправилась к террасе, а Рамсден на ватных ногах поплелся в заросли на поиски мяча. Следом шел мальчишка.

Мне так и не удалось выведать у Рамсдена, как он поиграл в то утро. Стоит лишь заговорить об этом, он морщится и пытается сменить тему. Однако Рамсдену, надо полагать, достало сообразительности расспросить Уилберфорса о семье девушки: так, под конец раунда выяснилось, что Юнис с братом гостят у тетки; дом их стоит неподалеку от поля; Юнис ни с кем не помолвлена; тетка коллекционирует сушеные водоросли и уже набрала несколько альбомов. Порой кажется, что тетки только и делают, что живут в свое удовольствие.

По окончании раунда Рамсден, спотыкаясь от смущения, поднялся на террасу и вернул Уилберфорса сестре в целости и сохранности. Юнис как раз добралась до главы, где герой решает оставить все ради любви. Не отрывая глаз от книги, она поблагодарила Рамсдена небрежным кивком головы. Так у Рамсдена Уотерса закончился первый приступ любовной лихорадки.


Что может быть печальнее стремления мотылька к звезде? Увы, жизнь устроена так, что даже самые здравомыслящие мотыльки, едва приметив звезду, преисполняются несбыточных мечтаний. Не сомневаюсь, со временем Рамсдену наверняка встретилась бы милая домашняя девушка, пусть слегка косоглазая, но с прекрасным характером – вот и вышла бы идеальная пара. Да и сам Рамсден едва ли грезил о большем. Однако, увидев Юнис Брай, бедняга совершенно потерял голову. Он, должно быть, понимал, что годен лишь на то, чтобы время от времени избавлять ее от общества юного Уилберфорса. Ведь стоило Юнис появиться в округе, все мало-мальски подходящие холостяки сразу вскидывали головы, громко всхрапывали и мчались к ней бешеным галопом. Все как на подбор проворные, ладно скроенные молодые люди, сложенные, как греческие боги, а в профиль похожие на кинозвезд. Производители рекламы на коленях умоляли бы любого из них сфотографироваться в эффектной позе рядом с семиместным автомобилем «Магнифико». Этот типаж идеально смотрится на обложках журналов. Вот целому полчищу таких соперников осмелился противопоставить свою малопривлекательную физиономию Рамсден Уотерс. Как вспомню, плакать хочется.

С самого начала Рамсдену приходило в голову, что он взялся за безнадежное дело. Дома у Юнис в час, когда принимают гостей, он был всего лишь статистом в толпе поклонников. В то время как соперники кружились вокруг девушки, Рамсден покорно выслушивал разглагольствования ее тетки где-нибудь в дальнем углу. Думаю, нечасто молодым людям выпадает столь блестящая возможность побольше узнать о водорослях. Будь Рамсден Уотерс морской рыбой, и то не сумел бы основательней погрузиться в мир подводной растительности. Впрочем, это не принесло счастья. Душа его металась и сохла. Рамсден похудел, ему перестали даваться приближающие удары. Бывало, взглянешь, и сердце кровью обливается.

Отчасти утешало лишь то, что Юнис никого из своих воздыхателей не выделяла, хоть некоторым и удавалось протиснуться сквозь толпу в первый ряд, страстно заглядывать ей в глаза, ловить каждое слово и оказывать прочие знаки внимания.

Так все и продолжалось, пока в один прекрасный день Юнис не решила заняться гольфом. Дело было так: Китти Мендерс выиграла маленький серебряный кубок в ежемесячном клубном турнире с гандикапом (гандикап Китти равнялся тридцати шести) и при любом удобном случае заводила разговор об этом трофее. Юнис была готова на все, лишь бы ни в чем не уступить Китти. Я вовсе не защищаю Юнис, ведь женщины есть женщины, – не уверен, что хоть одна взялась за клюшку с тем искренним и глубоким чувством, которое испытываем мы, мужчины, выходя на каждый раунд, словно на поиски священного Грааля. Встречал я девушек, которые пришли в гольф исключительно ради того, чтобы носить розовый свитер, а одна так и вовсе записалась в клуб, прочитав в женском журнале, что у гольфисток стройная фигура. Ну что тут скажешь?

Сперва Юнис брала уроки у профессионального тренера, затем рассудила, что не стоит понапрасну тратить деньги, и с тех пор ее обучением занимались многочисленные поклонники. Мало-помалу к девушке пришли первые успехи и непоколебимая уверенность в собственном мастерстве, впрочем, не подкреплявшаяся результатами. К Рамсдену Уотерсу она за уроками не обращалась. Во-первых, ей и в голову не приходило, что такое ничтожество может хоть что-то понимать в гольфе, во-вторых, Рамсден все время возился с Уилберфорсом.

Так вышло, что именно Рамсдена жребий определил Юнис в партнеры на первых же соревнованиях – ежегодном турнире среди смешанных пар. В тот вечер, когда обнародовали результаты жеребьевки, Рамсден сделал предложение руки и сердца.

Влюбленные мыслят весьма своеобразно. Нам с вами никогда не понять, почему Рамсдена так воодушевило, что их с Юнис имена вместе вытащили из шляпы, но он посчитал это знаком свыше. Ему представлялось, что между ними возникла некая духовная связь. Словом, жеребьевка окрылила беднягу. В тот же вечер он отправился к Юнис и, после крайне увлекательного разговора с тетушкой, умудрился остаться наедине с возлюбленной, откашлялся одиннадцать раз, словно ему не хватало воздуха, и, наконец, робко намекнул на свадебные колокола.

Юнис совсем не рассердилась, видимо от удивления.

– Я, конечно же, крайне польщена, мистер… – она замялась, вспоминая имя, – мистер…

– Уотерс, – смущенно подсказал Рамсден.

– Да, конечно, мистер Уотерс. Так вот, мне очень лестно…

– Ну что вы, что вы…

– Очень…

– Как можно, – жалобно пролепетал Рамсден.

– Перестаньте же перебивать меня! – раздраженно воскликнула Юнис. Какой девушке понравится раз за разом повторять одно и то же? – Очень польщена, однако вынуждена отказать вам.

– Конечно, как вам угодно, – закивал Рамсден.


– Что вы можете предложить мне? – продолжала Юнис. – Я говорю не о деньгах, а о более возвышенных материях. Что в вас такого есть, мистер Уолтер…

– Уотерс.

– Да, Уотерс. Что в вас есть такого, ради чего девушка может пожертвовать свободой?

– Я много знаю о сушеных водорослях, – с надеждой произнес Рамсден.

Юнис лишь покачала головой.

– Нет, – повторила она, – вынуждена отказать вам. Вы оказали мне величайшую честь, какую мужчина только может оказать женщине, мистер Уотерсон…

– Уотерс, – повторил Рамсден. – Давайте запишу.

– Не стоит беспокоиться. Боюсь, нам не суждено больше встретиться.

– Но мы же завтра вместе играем на турнире.

– Ах да, точно, – вспомнила Юнис. – Смотрите же, не подведите. Я хочу завоевать кубок больше всего на свете.

– О, если бы я мог завоевать то, что хочу больше всего на свете! – воскликнул Рамсден. – То есть, – добавил он для пущей ясности, – вас. – Язык его тут же завязался бантиком, и больше Рамсден не произнес ни слова. Он медленно направился к двери, взялся за ручку, бросил прощальный взгляд через плечо и понуро шагнул прямиком в шкаф, где хранилась тетушкина коллекция водорослей.

Вторая попытка оказалась более удачной: он очутился у выхода, а затем и на улице. Дул прохладный ветерок, тускло мерцали звезды. Доводилось ли этим безмолвным звездам наблюдать столь душераздирающую сцену? Опускалась ли ночная прохлада на чело, несущее печать более несчастной любви? О да!.. То есть, конечно, наоборот, – о нет!

Желающих поучаствовать в турнире смешанных пар набралось немного. На моей памяти так было всегда. Мужчины в большинстве своем идеалисты и предпочитают не лишаться иллюзий относительно своих избранниц. И впрямь, самому закаленному герою нелегко бывает сохранить восторженно-рыцарское отношение к слабому полу, когда раз за разом приходится выбираться из рафа после ошибок партнерши. Да и сами женщины то и дело глупо хихикают, смазав простой удар, что вовсе не добавляет им шарма. Встречаются, конечно, редкие исключения, но сейчас речь не о них, а о самых обыкновенных обладательницах гандикапа тридцать три, что играют в туфлях на высоком каблуке. Стало быть, на следующее утро у десятой лунки, где всегда начинаются подобные матчи, собралось всего восемь пар. Шесть из них серьезного внимания не заслуживали – средней руки гольфисты да девушки, изредка выходящие на поле для гольфа подышать свежим воздухом. Оглядев собравшихся, Рамсден понял: опасаться стоит только Марселы Бингли, которой достался в партнеры Джордж Перкинс, молодой гольфист с гандикапом шестнадцать. Джордж играл весьма заурядно, а вот Марсела как-то даже участвовала в женском чемпионате Британии, и умения обращаться с клюшкой ей было не занимать.

Первым же ударом Марсела уверенно отправила мяч точно на середину фервея, и Рамсден решил серьезно поговорить с Юнис. В этот миг предстоящая игра занимала все его мысли. Может, имена победителей в турнире смешанных пар и не вписывают в историю золотыми буквами, но Рамсден был истинным гольфистом. Истинный же гольфист одинаково стремится к победе и в товарищеском матче, и в чемпионате.

– Сейчас важно играть наверняка, – сказал Рамсден. – Не рискуйте понапрасну. Надежность прежде всего. Мисс Бингли – крепкий орешек, а вот Джордж Перкинс рано или поздно начнет ошибаться. Если играть аккуратно, никуда они не денутся. Остальные нам не соперники.

Возможно, эта речь покажется вам странной. Хотите сказать, в ней что-то не так? Вы правы. Вот и Юнис Брай тоже удивилась. Начнем с того, что Рамсден произнес целых тридцать четыре слова подряд, причем некоторые из двух слогов, а то и длинней. К тому же Рамсден говорил твердо, даже властно, нимало не смущаясь, и без свойственного ему заикания. Его слова озадачили Юнис и даже слегка задели. Вообще-то Рамсден не сказал ничего такого, что могло бы хоть как-то оскорбить приличия, однако Юнис сочла, что партнер перешел границы дозволенного. Она знала Рамсдена Уотерса мямлей, который все время запинается и краснеет, и вот, этот самый Рамсден Уотерс не просто обращается к ней как к ровне, но и смеет командовать. Девушка холодно посмотрела на наглеца, но Рамсден как раз отвернулся к юному Уилберфорсу.

– А вы, молодой человек, зарубите себе на носу: здесь идут соревнования, а потому попридержите, пожалуйста, язык. Есть у вас скверная привычка говорить под руку.

– Если вы полагаете, что мой брат может кому-нибудь помешать… – ледяным тоном начала Юнис.

– Ничего не имею против вашего брата, пока он не шумит.

Юнис так и ахнула. Она еще не настолько прониклась гольфом, чтобы понять, как сильно благороднейшая из игр может преобразить человека. Ей захотелось сказать Рамсдену что-нибудь обидное, но он уже отправился выполнять драйв.

Удар вышел на славу – мощный и выверенный. Даже Юнис оценила.

– Отлично, партнер, – вырвалось у нее.

Рамсден, казалось, не слышал, он глядел в сторону фервея, держа клюшку над левым плечом – в точности иллюстрация из монументального труда Сэнди Макбина «Учимся играть в гольф по фотографиям». Юнис прикусила губу от досады. Поведение Рамсдена смутило ее. Девушка чувствовала себя так, будто погладила по шерстке любимого барашка, а тот возьми да и цапни ее за палец.

– Я только что похвалила ваш удар, – холодно сказала она.

– Я слышал, – ответил Рамсден, – но лучше бы вы помолчали. Разговоры мешают сосредоточиться. – Затем повернулся к Уилберфорсу: – Вас, молодой человек, это тоже касается.

– Уилберфорс вел себя как мышка! – запротестовала Юнис.

– Вот именно, – парировал Рамсден. – Мыши имеют обыкновение отвратительно скрестись по углам, а Уилберфорс чем-то шуршал, когда я бил.

– Он просто играл с песком из ящика.

– Если это повторится, буду вынужден принять меры.

Они молча отправились к месту второго удара. Мяч лежал очень удобно, так что любому мало-мальски приличному гольфисту не составило бы труда попасть на грин. Впрочем, Юнис ударила плохо и угодила прямиком в раф.

Рамсден вооружился нибликом и скрылся в зарослях. Вскоре, словно под действием неведомой силы, чаща извергла примерно фунт земли, камней и травы, а вместе с тем и мяч, который, словно комета, оторвавшись от своего хвоста, взвился в небо и упал точно на грин. Однако удар был потерян. Мисс Бингли ловко отправила мяч в цель и выиграла первую лунку.

Юнис собралась, а поскольку и Рамсден поймал свою игру, следующие десять лунок прошли в упорной борьбе. Благодаря вдохновенной игре экс-участницы чемпионата Британии команда Бингли-Перкинс удерживала преимущество вплоть до коварной лунки с оврагом. Здесь-то Джордж Перкинс, как и ожидалось, ошибся и отправил мяч в аккурат на камни. Так Рамсден и Юнис выровняли положение. Затем четыре лунки подряд завершились вничью, и соперники достигли клубного здания при равном счете. Тут им пришлось прерваться, потому что у мисс Бингли отклеилась кожаная накладка на клюшке, и она отлучилась в мастерскую. Джордж Перкинс и юный Уилберфорс, всегда готовые подкрепиться, исчезли в направлении бара. Рамсден и Юнис остались одни.

Раздражение Юнис прошло. Она была очень довольна собственной игрой на последних лунках, и ей не терпелось поговорить о своих успехах. Кроме того, Юнис вдруг почувствовала к Рамсдену не то чтобы уважение, а, наверное, некоторую благосклонность пополам со снисходительностью. Быть может, думала она, Рамсден не бог весть что в гостиной или на танцах, но дайте ему клюшку для гольфа, и вам будет на что посмотреть, даже если бить придется из бункера. Юнис хотела даже завести дружескую беседу с партнером, но он вдруг заговорил сам:

– Думаю, драйвер вам сегодня лучше не трогать. Играйте-ка айроном. Сейчас важно, чтобы мяч летел прямо.

У Юнис перехватило дыхание. Будь она не так хороша собой, можно было бы даже сказать, что девушка фыркнула. Небо потемнело в ее глазах, а от дружелюбия не осталось и следа. Лицо побледнело и тут же побагровело от ярости. Вот вы помолвлены с Женевьевой, и я полагаю, ваши отношения полны любви, доверия и взаимопонимания. Однако хватит ли вам духу сказать невесте, что она не умеет играть деревянными клюшками? Не уверен. А Рамсден Уотерс так и сказал, и от столь чудовищного оскорбления впечатлительная девушка едва не лишилась чувств. Ее нежная душа кипела от негодования.

С тех пор как Юнис удался первый в жизни драйв, она считала удар деревянной клюшкой своим коронным. Брат и деревянная клюшка были ей дороже всего на свете. И вот какой-то мужлан смеет утверждать… Юнис поперхнулась.

– Ми-стер Уотерс!

Она не собиралась останавливаться, но к месту событий совсем некстати вернулись Джордж Перкинс и Уилберфорс, оба сытые и довольные.

– Я выпил три лимонада, – сообщил мальчик. – Куда теперь?

– Мы начинаем, – обратился Рамсден к Юнис. – Ваш удар.

Не говоря ни слова, Юнис взялась за драйвер. Дрожа от негодования, девушка судорожно взмахнула клюшкой и срезала мяч прямиком к фервею девятой лунки.

– Совсем не туда, – прокомментировал Рамсден. – Вам лучше играть другой клюшкой. Вы постоянно теряете направление.

Их глаза встретились. Во взгляде Юнис сверкала ярость уязвленной женщины. Взор Рамсдена был тверд и холоден. Внезапно, всматриваясь в бледное, сосредоточенное лицо партнера, Юнис почувствовала, будто в ней что-то сломалось. Ее охватило непривычное осознание собственной слабости и покорности. Точно такие ощущения, вероятно, испытывала загнанная в угол пещерная женщина, когда вооруженный дубиной кавалер принимал стойку и, как следует прицелившись, начинал замах.

Всю жизнь мужчины непрестанно осыпали Юнис комплиментами. С тех пор, как она сделала первую прическу, мужчины пресмыкались перед ней; отсюда ее отношение к сильному полу – равнодушие пополам с презрением. А как, скажите на милость, относиться к существам, которые ползают у твоих ног и как мухи мрут на ковре гостиной от первого же холодного взгляда? О, как она мечтала о настоящем мужчине в первобытном смысле этого слова, но такие встречались только в книгах, что Юнис брала в деревенской библиотеке. Юнис зачитывалась романами некой писательницы, которая неизменно выводила в каждом из своих поучительных и будоражащих воображение произведений непомерно суровых и невероятно угрюмых героев, которые объезжали диких лошадей и ни во что не ставили женщин. Вот о таком мужчине грезила Юнис, а попадались сплошь желторотые юнцы, теряющие волю от одного ее слова.

Рамсдена Уотерса Юнис презирала больше всех. Другие заискивали перед ней, а Рамсден извивался как уж на сковородке. Юнис пускала его в дом только потому, что Рамсден подружился с маленьким Уилберфорсом. И вот, пожалуйте, Рамсден Уотерс дает ей указания, да еще и взглядом сверлит. Словом, ведет себя как Клод Дэламер в романе «Стальное сердце», глава тридцать два. Ах, Клод Дэламер, как он таскал леди Матильду за волосы по бильярдной, когда она подарила розу итальянскому графу!

Юнис испугалась, но вместе с тем и разозлилась.

– Мистер Уинклторп говорил, что я отлично играю деревянными клюшками, – с вызовом сказала она.

– Такое уж у него чувство юмора, – ответил Рамсден и спустился с холма туда, где лежал мяч.

Юнис отправилась прямиком на грин. Хоть Рамсден и был ей противен, девушка нисколько не сомневалась, что сыграет он точно.

Джордж Перкинс, давно растерявший всякую уверенность в своих силах, которую могла придать ему мисс Бингли, тоже испортил удар, предоставив партнерше выбираться из песчаной ловушки. Таким образом, и эта лунка закончилась вничью.

Примечания

1

Все имена собственные и географические названия в данном сборнике публикуются в редакции переводчиков.

2

Г.К. Честертон – известный английский писатель, автор серии рассказов об отце Брауне. Отличался крупным телосложением.

3

Трогмортон-стрит – улица в лондонском Сити, на которой расположена Лондонская фондовая биржа.

4

Гарри Вардон (Harry Vardon, 1870–1939) – английский гольфер, ставший профессионалом всего в двадцать лет и с тех пор победивший на шести Открытых чемпионатах Великобритании и на Открытом чемпионате США по гольфу. За свою спортивную карьеру он вышел победителем более чем в 60 турнирах по гольфу ив 1913 г. написал подробное руководство по этой игре («The Complete Golfer»).

5

Эйб Митчелл (полное имя – Эбрахам Митчелл) – один из сильнейших профессиональных гольферов первой половины XX века в Англии; его фигура украшает престижный среди игроков в гольф кубок Райдера.

6

Марк Аврелий, «Размышления», X. 5, V. 18, перевод А.К. Гаврилова.

7

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 8, перевод А.К. Гаврилова.

8

Марк Аврелий, «Размышления», II. 5, перевод А.К. Гаврилова.

9

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 3, перевод А.К. Гаврилова.

10

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 2, перевод А.К. Гаврилова.

11

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 38, перевод А.К. Гаврилова.

12

Марк Аврелий, «Размышления», III. 11, перевод А.К. Гаврилова.

13

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 10, перевод А.К. Гаврилова.

14

Марк Аврелий, «Размышления», IV. 18, перевод А.К. Гаврилова.

15

Пьеса в стихах Р. Эдвардса, поставленная примерно в 1564 году. Пифагорейцы Дамон и Пифий приезжают в Сиракузы. Дамон попадает в тюрьму по ложному обвинению в шпионаже и заговоре против тирана Дионисия, который приказывает казнить его. Дамон просит двухмесячной отсрочки, чтобы съездить домой и привести в порядок дела. Пифий предлагает себя в залог до его возвращения. Дамон задержался, но прибыл как раз к началу казни, и друзья спорят, кого же из них должны казнить. Дионисий, под впечатлением такой взаимной преданности, прощает Дамона и просит принять его в их братство. (Путеводитель по английской литературе под ред. М. Дрэббл и Д. Стрингер.) И сюжет, и имена героев встречались еще в античной литературе.

16

«Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу. …Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу» (Первая книга Царств, гл. 18, 1,3).

17

«Суон энд Эдгар» – известный в Лондоне магазин женской одежды.

18

«Кросс энд Блэкуэлл» – крупная компания по производству различных консервов.

19

Грейсчерч-стрит – улица в самом центре деловой части Лондона.

20

Имеется в виду сонет Джона Китса «На чапменовского Гомера».

21

Переделка стихотворения Р. Киплинга «Обрученный». Стихотворение основано на реальных событиях, и эпиграфом к нему служит цитата из дела о нарушении брачного обязательства («Выбирай – я или сигары»). Герой стихотворения рассуждает, что лучше: жениться или сохранить привычку к курению. Строки, которые перефразирует П.Г. Вудхаус, у Р. Киплинга звучат так:

Коробку мячей открою, подумаю в сотый раз,

Друзья, зачем мне женитьба, коль я останусь без вас?

На свете женщин немало, что впрячься в ярмо хотят;

Но к чему влюбляться гольфисту? Пусть тренирует патт.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8