Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зона бессмертного режима (№2) - Вселенский расконвой

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Разумовский Феликс / Вселенский расконвой - Чтение (стр. 14)
Автор: Разумовский Феликс
Жанр: Фантастический боевик
Серия: Зона бессмертного режима

 

 


Меж огромных, покрытых росписью колонн струился благовонный дым, звучали кимвалы и шушан-удуры, во внутреннем дворе Абидосского храма давали волнующую мистерию. Вначале Ра под видом Муркота по полной разбирался с Апопом[64] – кромсал его цветастое, из пальмовых волокон тело огромным тесаком. Содействовали ему в этом пантера Мавдет, волчара Упуайт[65] и резко положительный змей Михента. Затем Тот в обличье павиана пронзал копьем чудовище Магу, а помогали ему в этом Шу, Геб, Осирис и сам Птах. Действо завораживало, народ впал в экстаз, от многотысячной толпы разило пивом и потом. А еще чесноком… Да, скоро, скоро на небе появится Саху, вслед за ним с восходом Солнца взойдет Сотис, и в Египте начнется Новый год, который принесет благословенный разлив Великой реки. Со всеми вытекающими благоприятными последствиями[66].

«Ну и жара. Ну и вонь, – Энки выругался про себя, горестно вздохнул и с бережением, чтобы массы не заметили, пошевелился на троне. – Вот, блин, жизнь. Жопа как не родная, отсидел. Так и до простатита недалеко».

Строго говоря, в бедственном положении находилось не только его седалище. Голова, увенчанная короной Хеджет[67], гудела и была словно теллуриевая, тело в царских, с заабом[68], одеждах взопрело, как мышь, руки в кольцах, браслетах и перстнях утомились держать эти чертовы атрибуты[69]. Такие вот голимо сакральные дела – мистерии и ханумак для трудового народа. Придумали, растакую мать, херню, ни вздохнуть, ни пернуть. Вернее, не придумали – придумал. И ведь не дьявол же, не Сатана, не Вельзевул – он, он, Ярчайший Светоч Разума, Мудрейший Среди Мудрых. Достопочтенный Тот. Вон он, паскуда, притулился в сторонке, в компании херихебов[70] и верхних жрецов, вместе с Иерофантом и Старейшиной Зала опускает эрпатов на долю малую в храм. А что ему? Приехал, пошатался, проинспектировал Сокровищницу, поездил по ушам и благополучно свалил. Конечно, благополучно, на планетоиде-то лафа, это вам не по Нилу-реке вниз на парусной тяге. Шамаш небось горючее ему без крика наливает, по самое по некуда, лишь только подмигни, а тут уже полгода как до Нинти не добраться, и спинным мозгом чувствовать, что трахает ее Энлиль. Сволочь. Гнида. Падла. Баловень судьбы. Во всем. Ведь даже тогда, при жеребьевке, ему достался Нижний Маган – Черная конкретно земля[71], плюнь – и что-нибудь да взойдет. Что, что… Просо, пшеница, полба, ячмень, овощи, бобовые, разноцветный лен[72]. А система мощеных дорог? А обширные охотничьи угодья? А прямой – торгуй, не хочу – выход к Средиземному морю? Это не считая фантастических климатических условий, позволяющих снимать по три урожая в год[73]. Так что хрен большой и толстый в обе руки – нет на свете счастья. Справедливости тоже, блин, нету. Есть только имя, сосватанное Птахом, до жути символичное, на маганский манер. Действительно, ведь так и получается – надо усраться и не жить[74]. Да, перспективка хоть куда. Еще хорошо, что…

Однако подумать о чем-нибудь хорошем Энки не дали – подал голос Гибил, сидящий по соседству.

– Батя, бля, ну скоро там еще? Ссать хочу, не могу, сейчас под трон потечет.

Трон у него был свой, золоченый, с заабом, но похуже, чем у Энки, а голос осипший, хрипатый, сразу слышно – с перепоя, и жестокого. Хорошо еще, что говорил он с чинной, приличной интонацией, тишком, не меняя положения лобастой, декорированной короной головы. Как это и положено принцу.

– Говорено лее тебе было по-ануннакски – пива этого чертова не жрать, – сквозь зубы зашипела Дамкина[75], качнула золоторогой головой. – Господи, у всех дети как дети. А здесь… Нет, лучше бы я тогда сделала аборт… Я тебе, чертов сын, нассу…

Она была тоже при короне и на троне, а шипела, словно очковая змея. Происходящая церемония ей ужасно нравилась.

– Терпи, сынок, терпи, – по-доброму отозвался Энки, – дыши животом, расслабляйся, думай о чем-нибудь глобальном. О вечности, о Космосе, о гармонии, о времени, о течении жизни. Держись, будь мужчиной, не дай сфинктеру взять верх…

А таинство тем временем шло по нарастающей – все гуще клубился дым, все громче звучали ритмы, все явственней становились запахи. Наконец на востоке над горизонтом появилась лучезарная Сотис[76]. Дружно, с новой силой грянули шушан-удуры, зазвенели кимвалы, взвизгнули цевницы, и ликующая толпа пала на животы. В церемонии остался заключительный штрих.

«Ну, господи, благослови! – Энки вытащил из кобуры бластер, снял с предохранителя, с тщанием взял прицел. – Я спокоен, я спокоен, я совершенно спокоен. Я уверен в себе, я уверен в своих силах, я самый лучший. Моя рука тверда, глаз остер, нервы теллуриевые, теллуриевые, теллуриевые. Только не промахнуться, только не облажаться, только не пульнуть в белый свет, аки в копеечку. Тот не простит, в Совете покроют матом, Шамаш не отвалит топлива, Нинти будет спать с Энлилем…»

Ему предстояло явить чудо – поджечь внушительную, налитую до краев горючей смесью емкость, дабы этим символизировать начало года. Внушительную-то внушительную, однако и расположенную черт знает где, на верхотуре пилона – ближе что, сукины дети, поставить не могли? Что, блин, такую мать, не позволяет религия?

– Ну, помогай нам Аллах. – Энки сконцентрировался, задержал дыхание, мысленно и энергетически устремился в цель и во время паузы между пульсациями сердца с плавностью, как и полагается, надавил на спуск. – Хурр!

Вспыхнуло, грохнуло, проехалось по ушам, дало по глазам, надавило на психику. Попал!!!

«О, шайтан!» – восхитились массы, снова упали на живот и простерли руки к высокому пьедесталу, на коем и размещался Энки с семейством.

– О, Осирис! О, Исида! О, великолепный Хор!

Близко, однако, никто не подходил, все держали дистанцию. Да и как тут подойдешь, когда бдят львы, могучие маджаи, жреческая гвардия и свирепые шамсу-хоры[77]. На фиг, себе дороже – от богов лучше подальше, а к котлу поближе. Если захотят – услышат.

Наконец таинство закончилось, Новый год настал. Массы подались в поля, эрапты – отсыпаться, Нил-кормилец – вон из берегов. Собрался в путь-дорожку и Тот.

– Ну-с, – сказал он Энки на прощание, – держишь линию, хвалю. Будет тебе топливо. Но не сейчас, чуть позже. Когда сдашь недоимку за прошлый квартал по просу. Ну все, привет семье. – Он улыбнулся, ласково кивнул, погрузил контейнер с дарами, сел на планетоид и свалил. К гадалке не ходи, намылился в Тибет – копаться в этой своей замечательной премудрости ассуров. Горючее не горючее, форсаж не форсаж – умчался, как наскипидаренный.

«Да, когда муркоту делать нечего, он яйца лижет», – глянул Энки планетоиду вслед, сплюнул, вяло выругался и отправился в опочивальню – к Морфею под крыло. Однако выспаться как следует, то есть до обеда, ему не дали – надо было подыматься, омываться и делить святые хлеба. Воз и маленькую тележку, выше крыши, на всех благополучно здравствующих жителей Египта. Еще слава богу что теплые, только что из печи[78]. «Ну, жизнь», – фрагментировал караваи Энки, ярился, обижался на судьбу, а Верховный Иерофант, сука, все никак не унимался, знай подтаскивал себе целые хлеба. Гад. Наконец роптать и злиться надоело, Энки с усмешечкой вздохнул, выругался, откусил от благодати и начал в красках представлять, что будет делать, когда весь этот выпечной кошмар закончится. Все, хватит хлеба, настанет очередь зрелищ: он устроит себе прогулку на лодке. Пусть принесут ему двадцать весел из эбенового дерева, отделанного золотом, с рукоятками из дерева секеб[79], отделанными светлым золотом. Пусть приведут к нему двадцать женщин, у которых красивое тело, красивые груди, волосы, заплетенные в косы, и лона которых еще не были открыты родами. И пусть принесут ему двадцать сеток[80]. И пусть эти сетки отдадут этим женщинам, после того как с них будут сняты все одежды. И пусть эти женщины наденут сетки, садятся в лодку, берутся за весла и медленно везут его по глади озера, в заросли камыша гизи. Вот это будет гребля так уж гребля…

Однако, промаявшись с хлебами до обеда, Энки понял, что стоит на ложном пути. Что они могут, эти придворные красавицы, послушные, напоминающие захватанный, много раз уже прочитанный папирус. Нет, гребля, пусть даже и групповая, не принесет отдохновения душе, не прольет волшебного бальзама на сердце, не ослабит напряжение натянутых, судорожно вибрирующих нервов. Нет, нет, тут требовалось нечто особенное, экстраординарное, с гарантией способное разжечь огонь в усталых чреслах. Да так, чтобы никакой копоти. И мысли Энки сразу устремились на север, в храм благочестивого Мина, расположенный где-то в двадцати схенах от древнего Ахмима[81]. Собственно, как храм – заведение с девочками, активистками культа, продающимися за идею. Впрочем, взять в аренду и без всякого труда там возможно было еще и мальчика, и бобика[82]. Как говорится, на вкус и цвет… А содержала заведение, то бишь была верховной жрицей, полухербейка мадам Ассо, внучатая вода на киселе светлой памяти Птаха. Однако это было не главное, а главное заключалось в том, что среди жриц-ударниц, поддерживающих культ, была одна – рыжеволосая красавица Нахера. Статью, манерами, упругостью груди один в один похожая на божественную Нинти. А в полумраке, в позе прачки, да еще со спины и вообще не отличить. Нинти, Нинти, конкретная Нинти… А честно говоря, Энки и не пытался – едва его желания совпадали с его возможностями, он всеми силами души стремился в обитель Мина. Вот и нынче, плотно закусив и поиграв в сенет[83] на щелбаны с Гибилом, он вызвал старшего своей охраны ужасного громилу Имахуэманха. Это был мощный, габаритами с дверь, лысый полукровка лулу, на поясе он носил два кинжала, на людях – маску в виде птичьей головы, а среди своих, в особенности подчиненных, шутливую кликуху – Блаженный. Впрочем, шутки шутить с ним особо не хотелось – вмажет, добавит, и будет не смешно…

Энки его не задержал – с ходу отдал приказ.

– Да, мой господин, повелевай, – бодро проревел Имахуэманх, стукнул об пол коленом, поднял в воздух правую руку, а левой ударил себя в грудь. – Все будет сделано, Владыка Двух Миров. Да будет твой благословенный Ка обласкан самим созидателем Птахом.

И действительно – скоро Энки уже плыл по разливающемуся Нилу. Только, боже упаси, не на парадном судне – величественном, золоченом, с развевающимися стягами. Нет, Имахуэманх, как и было велено, снарядил в дорогу обыкновенную лодку, обшарпанную, низкобортную, с заплатанными парусами. И гребли двумя рядами не дворцовые красавицы, ядрено-крутобедрые, в одних лишь только сетках, нет, веслами работали закованные рабы с отрезанными под корень – чтобы никаких там утечек – языками. Сам Имахуэманх левой рукой крепко держался за кормило, в правой же руке он держал кнут, бдил и не давал гребцам поблажки. Так что лодочка шла споро, как под мотором – ветер в парус, быстрое течение, трудовой энтузиазм рабов.

Однако Энки, устроившемуся на носу, казалось, что посудина еле двигается – он в нетерпении вздыхал, нервно сплевывал в великую реку и мысленно подбадривал Имахуэманха: «Ну-ка еще разок, ну-ка еще, ну-ка еще». Впрочем, подбадривать того было не нужно, плечи, спины и бедра гребцов были сплошь в кровоподтеках. Наконец подошли к высокой белокаменной пристани, устроенной с учетом разливов Нила.

– Левый борт, табань, – рявкнул Имахуэманх. – Делай раз, делай два, делай три. И не так, и не этак, и не в мать. Весла суши.

Гребцы сделали все как надо, лодка уткнулась в причальный брус, железное кольцо с привязанным швартовым наделось с зазором на бронзовый кнехт. Пусть вода прибывает, и посудина поднимается – нестрашно.

– Так, хорошо, – одобрил Энки, встал, строго посмотрел на Имахуэманха. – Жди меня здесь. И накорми людей – праздник сегодня. Дай им пива, хлеба, чеснока и бедро быка. Я проверю.

– Да, о мой господин, повелевай, – рявкнул ему в спину Имахуэманх, обреченно вздохнул, вытащил корзину с провизией, питьем и отдал ликующим массам. – Нате. Жрите.

Себе он оставил лишь кувшин с минетом[84], который, дабы не терять лица, то есть не снимать маску, принялся тянуть через стебель камыша. Мир, гармония, взаимопонимание и спокойствие воцарились на время в ладье. А Энки тем временем поднялся по ступеням, глянул на Нил с крутого бережка и двинулся вперед по хорошо знакомой дороге – мощеной, широкой и прямой, как стрела. Ветер шевелил листву сикомор, солнце красным шаром уходило за горизонт, встречные лулу валились на землю, ясно понимая, что лицезреют бога. Не понимая, правда, какого именно – боги, принимающие образ людей, все на одно лицо.

– Вольно, вольно, ребята, валите, не до вас, – Энки игнорировал проявления почтения, резво шел вперед, путь его лежал к массивному пилону, над которым полоскались языки стягов. Там и начинался храм Мина, божественного, дарующего и животворящего: маленький открытый дворик, окруженный резными колоннами, затем гипостильный зал, ведущий в Пространство Таинств, за ним Помещение Ладьи, плывущей по Небесному Нилу, и наконец – непосредственно Святилище, где душа соединяется с Богом. Банальщина, обыденность, избитость, голимый ханумак для народа. Ничего интересного. Все интересное здесь, как водится, располагалось внизу, в подземелье храма, и Энки заходить в гипостильный зал не стал, сразу из внутреннего двора повернул налево, в неприметный проход – путь ему преградила дверь.

– Именем Мина созидающего, – трижды постучался он, в двери обозначилось окно, равнодушный голос спросил:

– Знак?

Молча Энки снял нагрудник, обнажил плечо, показал:

– Смотри.

На плечо свое левое показал – Знак, Метку Чести[85]. Ее каленым теллурием ставит каждый ануннак своему законному, только что родившемуся ребенку. Все верно – тем, кто меньше чем наполовину бог, делать в храме святого Мина нечего.

– Заходи. – Дверь без звука открылась, Энки шагнул внутрь, и в руку ему сунули личину, стилизованную под козлиную морду. – Надевай. Иди на свет, держись стены.

Опять-таки, все верно, как ни посмотри, в тесной компании богов и проституток лучше хранить инкогнито. Так что Энки, не дрогнув, с ходу закосил под козла и двинулся подземной галереей в просторный полукруглый зал. Там трепетно горели светильники, курился благовонный дым, сидела, стояла, общалась по интересам невиданная стая двуногих: жирафы, антилопы, коровы, быки, бараны, газели, гиппопотамы. А еще там стонали флейты, били в такт ударам сердец тамбуры и кимвалы, и плясали полуобнаженные, одетые лишь в газ красотки. Кружились, извивались, имитировали оргазм, отточенной пантомимой набивали себе цену.

– Ну-с, кого желаем? – павой подтянулась к Энки Ассо. – Мальчика? Девочку? Песика? Мартышку?

Она была кривонога, вислогруда и тучна, а разговаривала вкрадчиво, с оценивающей улыбочкой. Сразу чувствовалось – гнида, ложкомойница и тварь, однако же не дура. Очень далеко.

– Я хочу Нахеру, – Энки вытащил золотой дебен, взвесил на ладони, протянул Ассо. – А это на алтарь Мину. Животворящему.

В данный момент ему хотелось одного – врезать этой суке, чтобы шнобель набок.

– Слушайте, слушайте, слушайте, и что это таки вам всем сегодня надо Нахеру, – Ассо помедлила, пофыркала, однако же дебен взяла. – Тощая, рыжая, курносая, неструганая доска два соска. Слушайте, слушайте, слушайте, возьмите мою племянницу Сару. Груди ее как серебряные чаши, бедра как эбеновые вазы, лоно как только что обрезанный свежий стебель тростника гизи. Ягодицы ее напоминают…

– Я хочу Нахеру, – начал злиться Энки, помрачнел и вытащил второй дебен. – Вот еще этому вашему Мину. Животворящему.

– Мин животворящий не забудет вас, – заверила Ассо, цепко схватила монету и неожиданно развела руками. – Э, а ведь вам все равно придется брать Сару. Нахера-то занята, плотно, до утра. Мину хорошо заплачено. Очень хорошо.

– Что, до утра? – Кровь ударила Энки в голову, растопила мозг и устремилась к сердцу, не оставляя на душе никаких чувств, кроме упоительного бешенства. – Так, так, до утра?

Так, так. Значит, вначале у него забрали Нинти, потом лишили Нахеры, а теперь предлагают спать с Сарой? Ладно, такую мать, это мы еще посмотрим. Очень хорошо посмотрим.

Бешеные отцовские гены вышвырнули его в коридор, молнией протащили в полумраке и заставили замереть у знакомой двери. Двери в рай, в нирвану, в восторг, в блаженство, в неземное наслаждение. На этот раз закрытую.

«Ах, значит, такую мать, с Сарой», – Энки отступил на шаг, настраиваясь, вздохнул и стремительным движением, как учил его отец, с концентрацией пнул дверь. Вышиб ее заодно с коробкой, смерчем ворвался внутрь и… застыл – увидел Нинти. Золото распущенных волос, ангельски очерченные плечи, бедра, пребывающие в движении, ягодицы, белеющие в полутьме. Стройную женскую фигурку, галопирующую на коленях у мужчины. Самку, впавшую в любовный раж, самку, тонущую в экстазе, самку, потерявшую рассудок и стыд от прилива внеземного наслаждения. Потерявшую рассудок не с ним – с другим…

– Сука! – шмякнул Энки женщину в висок, сбросил на пол со вздыбленного фаллоса и взялся за удачливого соперника, крепкого, с рельефом, ануннака в мерзкой маске ухмыляющегося волка. Однако тот был не промах, отнюдь. Молнией сверкнул теллурий, чмокнула насилуемая плоть, и Энки сразу затормозился – убийственно-вибрирующий клинок вошел ему в яремную впадину. Хлынула кровь, рухнуло тело, в келье запахло смертью. И в этот миг пожаловала Ассо, да не одна, в компании жрецов охраны.

– А ну-ка, фу! – рявкнул ануннак и лихо очертил мечом кривую, да так, что гости застыли на пороге. – Стоять. Ты, – глянул он на бледную Ассо, – зайди. Остальные – на хрен. И не вздумайте мне шуметь – прибью.

Огромный, в маске, с мерцающим мечом и все еще стоящим фаллосом, он был по-настоящему страшен.

– Да, да, не вздумайте шуметь, – мигом сориентировалась бандерша. – Мин животворящий не любит шума. Живо валите в коридор, ждите по-тихому меня там.

Мысли ее судорожно метались – да, шум, конечно, ни к чему. А то ведь прикроют лавочку, отзовут лицензию, и уж как водится, наложат штраф. Да еще копать начнут, и уж как пить дать, такого нароют. И все это, блин, в праздничные дни, когда клиент прет косяками. Да, шум, конечно, совершенно ни к чему. Живым. А мертвым уже все равно. До фени. Что громко, что тихо… С другой же стороны – мокруха в храме. Опять-таки, такую мать – в праздничные дни. Это вам не шутка. А еще недоносительство, укрывательство, сокрытие реалий, суть злонамеренное пособничество, квалифицируемое как содействие… М-да, за такое, небось, по головке не погладят. Жопу редькой порвут[86], клитор осокой отрежут, священным крокодилам скормят на обед. Ох, что лее делать? Что делать? Что делать-то?

– А ты не дура, – одобрил ануннак, кивнул, взмахнул мечом и неожиданно стянул маску. – Или я не прав?

– Так это ж… – посмотрела на него Ассо, на миг утратила дар речи и приземлилась на живот. – Ваше Царское Могущество…

Перед ней во всем природном естестве стоял сам лучезарный Сетх – владыка Нижнего Египта. Фаллос его тоже все еще стоял и поражал размерами и формой.

– Ну, если не дура, тогда давай берись за дело, – сказал он и вытащил с пригоршню зааба. – На, чтоб быстрей работалось. И лучше молчалось. Вели своим посвященным принести какой-нибудь саркофаг. Побольше. И побыстрей.

И, не обращая больше на Ассо внимания, он занялся вплотную Нахерой: присел, перевернул, потрогал сонную артерию и с явным облегчением вздохнул:

– Готова.

Устроился половчее, взялся за меч и принялся расчленять тело – к моменту возвращения Ассо из коридора келья большее напоминала бойню. Пси-резонирующий теллуриевый клинок резал одинаково легко и кости, и мясо. Все – пол, покрывало, подушки, ковры – было густо отмечено человеческой кровью. А лучезарный Сетх, хотя и из царей, орудовал с энтузиазмом бывалого маньяка – резал, фрагментировал, выворачивал, расчленял, кромсал, укорачивал, рассекал, потрошил. И все это – спокойно, деловито и не спеша. Правда, когда он добрался до покойника и сдернул с лица его козлиную маску, в голосе его послышалось изумление:

– Вот это да. Видимо, судьба. Ну теперь будет вони…

Однако в это время приперли саркофаг – добротный, вместительный, из ливанского кедра, и Сетх замолчал – ушел в работу. А едва дождавшись, когда жрецы уйдут, кинул грозный взгляд на бледную Ассо:

– Эти твои как? Нормально? Не подставят? Не сдадут? Не подведут?

В голосе его уже слышалось не удивление – звон теллурия.

– Не беспокойтесь, Ваше Царское Могущество, – с поклоном отреагировала та. – Эти – не подведут, потому как не опасны. Они полностью кастрированы, дегельминтизированы и санированы, а в языки им до самого корня введены парализующие шипы дерева хиру. Они холодны и неразговорчивы, словно рыба лепидот[87].

В глубине души ее мучили сомнения: может, все же плюнуть на тот факт, что клиент идет косяком, и дать своевременно сигнал? А с другой стороны, на кого? На Его Царское Могущество Повелителя Нижнего Египта? На лицензированного бога первой категории? В оперенной короне «Дешерт»[88]? Нет, нет, на хрен, лучше молчать. Как в той песне – ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Ля-ля-ля.

– А, дегельминтизированы? Это хорошо. – Сетх поставил точку клинком, жирную и кровавую, бросил в сосновый ящик бренные останки Нахеры и принялся грузить туда же то, что осталось от ануннака. – Ну вот, мечты сбываются, вы теперь вместе.

На душе у него сомнений не было – это перст судьбы. Рок, фатум, провидение, смертельное стечение обстоятельств. То, что должно было случиться раньше, еще давно – или он, или Энки. Третьего было не дано – Нинти не делится на двоих. И теперь все будет хорошо, славно, преисполнено гармонии. Если, конечно, эта жирная свинья не проболтается. Да нет, навряд ли, зассыт. Центрсовет богов – хрен знает где, а натасканные маджаи – вот они где, рядом, на расстоянии прямой слышимости, только свистни. Нет, не заложет, зассыт.

Наконец все было готово – саркофаг наполнился.

– Тэк-с, – глянул на свою работу Сетх, оценивающе поцокал языком, задумчиво вздохнул. Эх, хорошо лежат. Двинулся к сосуду для интимных омовений, пальцем сделал знак на все готовой Ассо. – Ну-ка, полей мне. Ага, вот так, вот так, на спинку, теперь пониже. Я сейчас уйду, а ты давай по плану. План такой – коробочку закрыть и в Нил, пусть себе плывет. До города Чугуева. Здесь навести марафет, гвардейский порядок, флотскую уборку по классу «А». Чтобы все блестело, как у муркота яйца. Фр-р-р. – Он шумно отплюнулся, встряхнулся всем телом и начал энергично вытираться. – Ну что, посвященная ты наша, всосала? Или разжевать?

– Всосала, Ваше Царское Могущество, всосала, – заверила Ассо. – Чтоб все блестело, как у муркота яйца.

– Ну вот и отлично. – Сетх не спеша оделся, вдумчиво прицепил клинок, вытащил еще зааба, без счета, сколько влезло в горсть. – На. И держи язык за зубами. А то вырву. И зубы, и язык…

– Да я… Ваше Царское Могущество… буду как та рыба. Лепидот, – глянула ему в спину Ассо, судорожно вздохнула и принялась запрятывать зааб. – Да никому! Да никогда! Да ни за что!

Ха, она не знала, как умеет допрашивать Красноглаз! Пару дней спустя она расскажет все, что знает и не знает, а затем умрет, медленно, позорно и печально, куда тяжелее и неприятнее, чем безвинно погибшая Нахера. Да, что-то Мину животворящему со жрицами в последнее время не везло. Определенно.


И боги устало обратились к Сетху и Хору, говоря:

– Слушайте, что мы скажем вам. Ешьте, пейте и дайте нам покой. Прекратите свои каждодневные ссоры.

– Да, – согласился Сетх и дружелюбно сказал Хору: – Пойдем ко мне домой. Мы проведем прекрасный день и славно отдохнем.

– Поистине я так и сделаю, – сказал Хор.

Весь день Сетх и Хор пировали и веселились. Когда же пришла пора идти спать, слуга Сетха постелил широкое ложе, и боги улеглись вместе. Хор наивно полагал, что дружелюбие, которое выказывает Сетх, искреннее. Он не подозревал, что Сетх заманил его к себе в дом с коварным расчетом: изнасиловать его и тем самым навсегда опозорить перед богами. Едва Хор уснул, Сетх набросился на него, пытаясь им овладеть. Но Хор перехитрил своего врага. Он не стал сопротивляться. Пользуясь темнотой, он незаметно взял фаллос Сетха в свою руку, собрал семя на ладонь и только после этого уснул. Коварный Сетх был уверен, что ему удалось осуществить свой замысел. Хор же рано утром отправился к Исиде и сказал ей:

– Приди ко мне, Исида, мать моя, приди и посмотри, что сделал со мной Сетх.

С этими словами он раскрыл ладонь и показал матери семя Сетха. Исиди схватила медный нож, отрубила Хору оскверненную руку и выбросила ее в воду. Вместо отрубленной руки она сделала новую, затем заставила Хора возбудить свой фаллос, собрала его семя в глиняный кувшин и направилась к дому Сетха. Там она спросила у его садовника:

– Какие овощи ест твой хозяин?

– Он есть только латук, – ответил садовник.

Тогда Исида полила латук семенем Хора, и Сетх, поев за обедом овощей, забеременел.

На следующий день боги опять собрались на суд. Сетх, смеясь, объявил Совету:

– Отдайте сан правителя мне. Сын Исиды Хор не достоен этого: я овладел им и опозорил его!

Тут боги Совета испустили великий крик. Они подняли Хора на смех, плевали ему в лицо и наперебой осыпали оскорблениями. Хор же поклялся именем отца, говоря:

– Все, что здесь сказал Сетх, ложь. Вызовите семя Сетха, и мы посмотрим, откуда оно ответит. И пусть вызовут мое семя, и мы посмотрим, откуда откликнется оно.

Смех прекратился. Тот возложил руку на плечо Хора и приказал:

– Семя Сетха, выйди наружу.

Но семя ответило из глубины болота. Тогда Тот возложил руку на плечо Сетха и сказал:

– Семя Хора, выходи наружу. И семя вышло.

– Прав Хор и неправ Сетх, – со смехом сказали боги.

Древнеегипетские сказы.

– Трижды громогласно и авторитетно вопрошаем – по мирному или как? – Тот с силой приложился жезлом о бронзовый огромный гонг, да так, что пламя факела дрогнуло. А когда вибрирующий звук затих и в зале наступила тишина, ее нарушил рык Гибила, полный ненависти и лютой злобы:

– Крови! Мозга! Смерти!

– Принято! – зверем заревел в ответ Энлиль. – Будет тебе кровь! Будет тебе мозг! Будет тебе смерть!

Что он, что Гибил, что Тот были без одежд, в одних только кожаных набедренниках. Так же, как Нинурта, Шамаш, Мочегон да и все прочие члены Централсовета – древний Ритуал Царицы Магр ни для кого не делал исключений. Ритуал боя не на жизнь, а на смерть. Жестокую, кровавую, мучительную, полную невыразимого позора.

– Полностью услышано? – Тот глянул вопросительно на членов, мгновение помолчал и снова с жуткой силой приложился к гонгу. Настроение у него было мерзко-гнусно-пакостно-хреновым. Ну вот, блин, дожили, такую мать – наследники Великого Ана сейчас будут биться в храме Великого Ана. Решительно, бескомпромиссно, жестоко, не оставляя сопернику ни шанса. На смерть. Да, таков древний Ритуал Царицы Магр – неписаный тысячелетний закон чести. Закон, согласно которому каждый ануннак может вызвать на бой другого ануннака. А с другой стороны, если без эмоций, то все, что ни делается – к лучшему. В стране Маган должен быть один правитель, у Нинти, черт бы ее побрал, – определенность выбора, а у него, Тота, – душевная гармония. Дабы спокойно, вдумчиво и не спеша заниматься делом всей жизни. Там, на Тибете. Вместе с коллегами и любимыми учениками – мудрейшим Имхотепом и наидостойнейшим Рамой. Не отвлекаясь, блин, на терки, стрелки, блуд, базары и разборки. Ну что спокойно не живется-то? Земля рожает, Нил течет, пшеница зреет, бабье дает. Эх, растакую-то вот мать, и не так, и не этак, а ведь не повезло Ану с детьми. Ох как не повезло. Вот сынок Зиусурда, даром что полулулу, а не срамит где ни попадя отцовских-то седин. Царствует себе в Шураппаке, строит святилища и дворцы, в большую политику не лезет, четко понимает, что к чему. Во всем у него полный порядок – и по мясу, и по шерсти, и по зерну, и по маслу, и по опиуму для народа, и в отношении Совета Богов. И сексуальных проблем нет – в корне, в зародыше, в зачатке, в помине, есть только гарем, умелые наложницы, восторженные подданные и храмовые жрицы. Полная, совершенная гармония. А тут… Такие, блин, дела…

Дела в центре залы и впрямь развивались по нарастающей: врагов сковали цепью длиною в шесть локтей[89], дали каждому по ножу и скомандовали: «Фас». Впрочем, команды здесь были не нужны – вихрем, молнией, разъяренным вепрем налетел Гибил на своего дядю. Он был очень грозен и уверен в себе – последние две недели они тренировались с Мардуком, специально прибывшим в Египет из своей вотчины в Южной Африке. Однако же Энлиль был совсем не подарок – нож в его руке мелькнул, отбросил свет, и Гибил заорал, отпрянул, бросился назад, сколько позволяла цепь. По его небритой щеке медленно ползла кровавая жижа – то, во что мгновенно превратился его левый порезанный глаз.

– Ну-ка, иди сюда, маленький, – громко подбодрил его Энлиль. – Сейчас я тебе вырежу второй. А потом и яйца. По одному.

Слова свои он подкрепил делом и бросился в атаку на Гибила, однако тот держался молодцом: боль мигом отрезвила его, дисциплинировала, добавила в сердце ярости, но ярости холодной, расчетливой, убийственно опасной для врага. Некоторое время схватка шла на равных: жутко блестела сталь, кандально звенела цепь, слышалось горячее дыхание. Бойцы были под стать друг другу – рослые, сильные, выносливые, не боящиеся ни крови, ни смерти. Казалось, что все это надолго. Однако это только казалось.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20