Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Играющая в Го

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Са Шань / Играющая в Го - Чтение (стр. 6)
Автор: Са Шань
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      Матушка с сестрой ушли на рынок. Батюшка закрылся в библиотеке, где он упорно осаждает английскую твердыню Шекспира. В доме тихо и прохладно. Через открытые двери и окна в комнаты вливается запах свежей листвы и одуряющий аромат жасмина. По гостиной с метелкой из перьев в руках ходит наша горничная Ван Ма.
      Полгода назад сына бедняжки унес туберкулез. С тех пор она только и делает, что перебирает воспоминания о нем, и ей кажется, что мальчик жив. Отец слушает Ван Ма рассеянно – его голова занята мыслями о книгах – и утешает ее бессмысленной фразой:
      – Нужно быть мужественной, дочь моя.
      Матушка и Лунная Жемчужина лучше понимают горе Ван Ма. В ответ на ее нескончаемые рассказы они вздыхают, а иногда даже плачут.
      Сегодня утром мое сострадание быстро оборачивается раздражением. Я берегу свое ощущение счастья, как беременная женщина хранит дитя, которое носит под сердцем, и ни за что не позволю Ван Ма погубить его стенаниями и охами. Не дав ей раскрыть рта, я устремляюсь вон из дома.
      – Я иду на площадь Тысячи Ветров. Скоро вернусь.
      Незнакомец уже ждет меня. Лицо, спрятанное за большими очками, застыло, он сидит, не двигаясь, на табурете, похожий на адского стражника из древних храмов.
      Мы расставляем солдат по пересечениям. Незнакомец очерчивает свои зоны на доске удивительно точно и экономно. Го – отражение души человека, Его душа педантична и холодна.
      Я проявила великодушие, предложив ему черные камни, он получил преимущество и теперь опережает меня в занятии стратегических позиций. Отвоевывая их у него, я отстаю еще больше. Принимаю решение рискнуть и бросаюсь завоевывать пространство в центре, опираясь на свою северовосточную комбинацию.
      Становится жарко. Я без толку машу веером, а мой соперник стоически поджаривается на солнце. По его лицу течет пот, руки неподвижно лежат на коленях, в пальцах зажат сложенный веер. Он похож на изваяние.
      Солнце движется к зениту. Я предлагаю Незнакомцу прерваться на обед, мы записываем расположение фигур и договариваемся о следующей встрече.

52

      Китаянка отправилась обедать домой, а я выбрал корейский ресторан, где всегда мало посетителей, и заказал холодную лапшу. Сидя в углу в полупустом зале, я рассеянно наблюдаю за беготней подавальщиков и составляю в уме черновик письма матери.
      Сообщаю, в чем у меня есть нужда: мыло, полотенца, газеты, книги, печенье с красной фасолью. Годы, проведенные в кадетской школе, сделали из меня мужчину. Расставание с родиной снова превратило в капризного ребенка. Я не просто «делаю заказ», но и указываю сорт, цвет и запах требуемого, по двадцать раз переделываю список, и злость и тоска в конце концов отступают.
      Как поживают цветы в саду? Как дела у младшего братца, призванного в сухопутные войска? Дают ли ему раз в месяц увольнительную? Балует ли его Матушка вкусным обедом и теплым сакэ? Что сейчас делает моя маленькая сестричка? Какая в Токио погода?
      Всем в армии известно, что нашу почту перлюстрируют. Из опасения выдать военную тайну солдаты и офицеры не проявляют чувств в письмах к родным. Ответные послания так же сухи и лаконичны. Наверное, когда мы уйдем, нас будут считать бесстрашными героями – ведь ни один из нас ни разу не пожаловался, не проявил беспокойства!
      Я по буковке разбираю каждую фразу пришедшего из Японии письма, домашние по-своему толкуют мои послания. Боясь поколебать волю сына к победе, Матушка ни разу не написала, что скучает по мне. Я ни словом не обмолвился, как страдаю вдалеке от дома, чтобы не заставлять ее плакать.
      В нашей переписке допустимы лишь слова о смерти.
      Она пишет: «Умри без малейших колебаний за честь Императора – это предназначено тебе судьбой».
      Я отвечаю: «Как радостно пожертвовать собой ради любимой родины».
      Я никогда не скажу, что отдам жизнь во славу моей матери. Она ни за что не признается, что моя смерть убьет ее.
      Я придумываю концовку письма: «Конфуций говорит, что «воистину человечный человек никогда не станет спасать свою жизнь, если для этого понадобится перестать быть человеком». Эта добродетель стала главной в моей жизни. Прошу Вас, досточтимая Матушка, молитесь, чтобы я как можно скорее достиг этого идеала».

53

      Обед накрыт в большой столовой. Служанка закрыла ставни, чтобы удержать утреннюю свежесть. Вернувшаяся с рынка сестра пересказывает нам сплетни и слухи.
      Она говорит, что накануне ночью японская армия арестовала членов Единого фронта, которые тайно готовились к восстанию. Стрельба не была учениями – произошла резня.
      Я не слишком внимательно слушаю рассказ сестры. Игра в го так возбуждает меня, что я отключаюсь от внешнего мира. Полумрак нашей столовой напоминает мне спальню в доме Цзина – темную, как императорская гробница: от черной лаковой мебели исходит тяжелый аромат, трещины на стенах складываются в затейливые узоры. Кровать застелена алым с золотым шитьем покрывалом, напоминающим неугасимое пламя.
      – Восстание, – повторяет сестра. – Только подумайте! Какая глупость!
      Она продолжает:
      – Знаете, где арестовали заговорщиков? Никогда не поверите: сын мэра лично руководил их сходками в одном из своих домов. Не смотрите на меня так, словно я брежу. Говорят, в подвале нашли ружья и ящики с патронами. Что? Ну конечно, его тоже арестовали.
      Я перестала чувствовать вкус цыпленка. Чтобы проглотить кусок, набиваю рот рисом, но организм отказывается принимать пищу.
      – Сегодня утром, на рассвете, – вступает в разговор подающая чай кухарка, – японцы задержали врача Ли. Он был участником заговора.
      – Когда-то я хорошо знал мэра, – медленно роняет Батюшка. – Наши отцы вместе служили при дворе вдовствующей императрицы. В молодости мы часто встречались. Он хотел поехать учиться в Англию. Но семья воспротивилась. Это стало для него предметом вечного сожаления. На днях он подошел поприветствовать меня после лекции. В свои пятьдесят пять он стал очень похож на отца – не хватает только шляпы с павлиньими перьями, коралловых бус и парчового халата. Пожимая мне на прощанье руку, он сообщил, что старший брат, близкий к императору Маньчжурии человек, добился для него поста при дворе Новой Столицы. Теперь с его карьерой покончено. Думаю, сама его жизнь в опасности, как и будущее семьи.
      – Как ты можешь жалеть этого человека! – вмешивается Матушка. – Он нас ненавидит. В бытность свою советником мэра он всячески интриговал, чтобы тебе урезали часы. Скажу больше-я подозреваю, что он пытался запретить твои переводы. Я ничего не забыла, так что мне его нынешние несчастья безразличны.
      Я не знала, что мои родители знакомы с отцом Цзина. Их слова повергают меня в ужас и отчаяние. Они сидят вокруг стола в комнате с зашторенными окнами и рассуждают так, словно речь идет о шайке преступников.
      Неожиданно сестра восклицает:
      – Почему ты так на меня смотришь?
      – У меня болит живот.
      – Ты плохо выглядишь. Иди ложись, – велит мне Матушка. – Тебе принесут чай в твою комнату.
      Я лежу на кровати, положив ледяные ладони на живот.
      Где Цзин? С ним ли Минь? Перед моим мысленным взором проходит дом, где мы встречались, – каждая трещинка, стул, стол, безделушка на полке… Всеми этими обыденными вещами долго пользовались, в них нет и намека на бунт. Но мои друзья солгали. Когда Минь обнимал меня, увлекая в спальню, ему был известен секрет погреба. Когда Цзин говорил со мной в саду и шпионил за Минем, умирая от ревности, их связывало нечто куда более могущественное, чем любовь. Почему они скрыли от меня правду? Я бы разделила их патриотические чувства, я пошла бы вместе с ними в тюрьму, умерла бы рядом с ними. Зачем они соблазнили меня, чтобы сразу же отвергнуть?
      Сестра приносит мне чашку чая. Я отворачиваюсь к стене и делаю вид, что сплю.
      Вспоминаю нашу первую встречу – на рынке, когда члены Фронта напали на мэрию. Я упала, и толпа едва не растоптала меня. Смуглолицый юноша протянул мне руку. У него было красивое квадратное лицо маньчжурского аристократа. Потом появился Цзин – холодный и высокомерный. Два руководителя мятежников вошли в мою жизнь.
      Я поворачиваюсь на другой бок, беру чашку, делаю несколько глотков чая и наконец успокаиваюсь. Когда Минь говорил со мной о революции, яполагала, что он просто бредит. Когда он заявлял, что его жизнь полна опасностей, я высмеивала эту страсть к приключениям.
      Я вспоминаю студентку Тан, гостью на дне рождения Цзина. Только теперь до меня доходит смысл сказанных ею слов: дочь рабыни, она черпала в коммунистическом идеале силу и веру. Японское вторжение нарушило незыблемую иерархическую структуру общества, и Тан сумела заразить богатого молодого землевладельца Миня мечтой о построении нового общества, в котором все люди будут равны. Именно она побудила Миня взяться за оружие и вступить в Единый фронт. А он вовлек Цзина. Теперь всех троих расстреляют!
      Я выскальзываю из дома. Рикша везет меня мимо дома Цзина. С обеих сторон дежурят патрули.
      На площади Тысячи Ветров я расставляю камни на доске, сверяясь с записью. Смотрю на клетки и углубляюсь в математические подсчеты.

54

      Когда китаянка возвращается, на ее бледном лице читается страдание. Она берет камень дрожащими пальцами.
      Своим молчанием она запрещает мне утешать ее. Чтобы не оскорбить ее, я притворяюсь равнодушным. Женщины ненавидят, когда их жалеют.
      За несколько часов эта девочка постарела на несколько лет. Ввалившиеся щеки делают ее скулы еще выше. Лицо кажется длиннее, подбородок заострился.
      Она моргает, и я ловлю горестный взгляд ребенка, чью гордость жестоко оскорбили. Она разозлилась на брата? Поссорилась с подругой? Ничего, девочка забудет свою печаль. Я напрасно беспокоюсь. Настроение у детей быстро меняется. Улыбка скоро вернется на ее лицо.
      Во время предыдущего сеанса китаянка показалась мне стремительным, склонным к импровизации игроком. Сегодня она бесконечно долго размышляет над каждым ходом. Глаза опущены, губы закаменевшего рта сжаты – с ее лица можно было бы рисовать маску женщины-призрака для театра но.
      Китаянка опирается на край доски локтями, держа лицо в ладонях, и кажется смертельно уставшей. Я спрашиваю себя, об игре ли она думает. Фигура на доске выдает умонастроение игрока. Ее удар был бы верен, пойди она одним пересечением восточнее.
      Мой черный камень преследует ее. Демонстрируя воинственный настрой, я надеюсь взбодрить ее боевой дух. Девушка поднимает голову. Я боялся, что она заплачет, но вижу на ее лице улыбку.
      – Хороший ход! Встретимся завтра после полудня.
      Я хотел бы продолжить игру, но из принципа отказываюсь спорить с женщиной.
      Она записывает новые ходы. В Японии во время турниров, когда партия прерывается, судья фиксирует положение фигур и публично убирает документ в сейф.
      – Хотите взять запись? – спрашивает меня китаянка.
      – Нет, благодарю, оставьте себе.
      Она долго смотрит на меня, ничего не говоря, потом начинает собирать свои камни.

55

      В конце улицы на фоне неба выделяется силуэт Миня. Подъехав на велосипеде к перекрестку, где я жду уже много часов, студент кивком приветствует меня. У него безмятежное, без малейших следов страдания, лицо. На лбу блестит пот. Он улыбается и едет дальше.
      Нужно отыскать Цзина! Я преодолеваю кордон японских солдат и проникаю в дом. Стены внутри изрешечены пулями. В саду уцелели только багряные георгины – они стоят, гордо подняв царственные головы. Цзин лежит в шезлонге и играет со своей птицей.
      – Я думала, ты в тюрьме.
      Он поднимает голову. Я вижу в его глазах ненависть и желание.
      – Ты – моя тюрьма. Я просыпаюсь.
      С самого рассвета перекресток у храма заполняют торговцы, зеваки и даосские монахи. Я устраиваюсь за столиком и пытаюсь съесть суп с пельменями. Над миской поднимается пар. Я стараюсь не пропустить Миня.
      Мимо идут прохожие, бегут по улицам рикши. Куда? Может, у кого-нибудь из них японцы арестовали сына или брата? Я завидую отстраненности монахов, невинности детей на руках у матерей, безмятежной нищете попрошаек. Когда появляется велосипедист, я поднимаюсь с мучительным беспокойством в душе. Сегодня я впервые осознаю смысл выражения «проглядеть все глаза».
      Вскоре солнце одолевает три четверти пути по небесному своду. Я прячусь под ивой. На перекресток выходят японские солдаты с флажками на штыках. Я вижу под касками их молодые жестокие лица. Приземистые, узкоглазые, с усиками под приплюснутыми носами, они представляют ту расу островитян, которая, если верить легенде, происходит от нашей, китайской, расы. Эти люди мне отвратительны.
      В одиннадцать решаю отправиться в школу. Хун говорит, что преподаватель литературы заметил мое отсутствие и сделал пометку в журнале. «Почему ты опоздала?» – спрашивает она. Я сообщаю ей о случившемся.
      Она размышляет вслух:
      – Тебе бы следовало исчезнуть на некоторое время. Ты встречалась с Минем и Цзином. Японцы могут тобой заинтересоваться.
      Меня смешат ее слова.
      – Если они придут за мной, я буду счастлива сдаться. Да и где бы я могла спрятаться? Если скроюсь, они арестуют моих родителей. Пусть забирают меня, если хотят.
      Хун умоляет меня не делать глупостей:
      – Ничего я не сделаю. Я ведь так рассудительна, так труслива. Я не отправлюсь поджигать казарму японцев, чтобы спасти своих друзей. Они настоящие герои. Они умеют стрелять из пистолета, бросать гранаты и обращаться со взрывчаткой. Они знают, что такое рисковать жизнью во имя великого дела. А я никогда не прикасалась к оружию. Понятия не имею, сколько оно весит и как работает. Я не сумела распознать революционера. Я – самая обычная девушка.

56

      Капитану Накамуре повсюду мерещатся шпионы – даже в японской армии. Сомневаясь в преданности китайских переводчиков, он уговаривает меня поприсутствовать на допросе новых пленных.
      Тюрьма расположена в самом центре казармы, во дворе, укрывшемся под сенью высоких платанов. Как только я переступаю порог, в нос мне ударяет вонь – тот же запах, что царит на поле боя на следующий день после сражения.
      Лейтенант Ока – капитан Накамура познакомил нас во время одного из ужинов в городе – встречает меня с распростертыми объятиями. У него чересчур лощеная внешность: форма сшита на заказ, усики безупречно подстрижены.
      Он ведет меня во второй двор: к дереву подвешен за ноги китаец. Его голое тело исполосовано черными отметинами от побоев. При нашем приближении в воздух поднимается рой мух, открывая нашим глазам изуродованную, напоминающую возделанную почву, плоть.
      – После порки я применил к нему раскаленное железо, – сообщает мне лейтенант.
      Внутри здания запах разложения усиливается. Лейтенант Ока хранит полную невозмутимость, и я пытаюсь вести себя так же. Он предлагает мне совершить экскурсию по тюрьме. В длинном мрачном коридоре он с гордостью врача, любующегося своей образцовой больницей, демонстрирует мне камеры. За решетками я различаю изуродованные тела еще живых людей. Лейтенант объясняет, что, прибыв к месту службы, он первым делом приказал уменьшить высоту потолков, чтобы преступники не могли стоять, после чего сократил их рацион.
      Я задыхаюсь от запаха экскрементов и крови. Заметив, что мне нехорошо, мой гид произносит тоном усердного чиновника:
      – Сожалею, лейтенант, когда этих свиней бьют палками, у них начинается понос.
      От вида умирающих людей у меня мороз пробегает по коже. Но безмятежно-внимательный вид лейтенанта Оки не позволяет мне выказать отвращение. Я не могу проявить неуважение к его работе. Боясь насмешки над собственной слабостью, я сглатываю горькую слюну и произношу несколько хвалебных слов. Он благодарит меня застенчивой улыбкой.
      Пыточные камеры находятся в конце коридора. Лейтенант выбрал их сознательно, чтобы крики несчастных узников разносились по всей тюрьме. Желая продемонстрировать свое мастерство, он приказывает помощнику возобновить допрос.
      От женского вопля волосы встают дыбом у меня на голове.
      – Коммунистке насыпали соли на рану, – поясняет лейтенант.
      Помолчав, он добавляет:
      – Когда я учился, наш инструктор часто повторял: женщины переносят пытки терпеливее мужчин. Эта мерзавка особенно упряма.
      Он открывает дверь. В центре комнаты, в очаге горит огонь, в бронзовом тазу разогревают металлические прутья. Жара стоит невыносимая. Два палача с волосатыми руками выливают ведро воды на обнаженную женщину. К ней склоняется переводчик.
      – Говори! – кричит он по-китайски. – Если все скажешь, императорская армия пощадит твою жизнь.
      Она стонет, шепчет срывающимся от боли голосом:
      – Проклятые японские собаки…
      – Что она говорит? – спрашивает лейтенант Ока.
      – Она оскорбляет господ императорских офицеров.
      – Скажи, что ее товарищи во всем сознались. Только она не желает сотрудничать. К чему упираться?
      Женщина съеживается. Я вижу, как дрожит ее окровавленная спина с заломленными назад руками.
      Лейтенант наносит ей жестокий удар ногой. Она опрокидывается на бок, поворачивает к нам распухшее посиневшее лицо.
      Придавив ей лицо сапогом, лейтенант улыбается:
      – Скажи, что, если она не заговорит, я засуну ей в задницу раскаленную кочергу.
      Китаец спешит перевести его слова несчастной. Она перестает стонать. Все смотрят на полумертвое тело женщины. Лейтенант делает знак переводчику, хватает ручку и листок бумаги. Внезапно женщина выпрямляется и начинает вопить, как вырвавшаяся из ада фурия:
      – Убей меня! Убей меня! Все вы прокляты…
      Лейтенант не ждет перевода – смысл сказанного понятен ему без слов. По его знаку палачи бросаются на женщину, удерживая ее за плечи. Лейтенант берет раскаленную докрасна кочергу.
      Узница заходится в крике, от ее тела поднимается зловонный дым. Я отворачиваюсь. Лейтенант бросает кочергу в таз и смотрит на меня, загадочно улыбаясь.
      – Перерыв. Мы продолжим позднее.
      Он увлекает меня в другие камеры, со скрупулезной точностью исследователя объясняет во всех подробностях назначение крючков, хлыстов, палок, иголок, кипящего масла и перечной воды. Мы заходим в его кабинет, и он предлагает мне стаканчик сакэ.
      – Прошу меня извинить, я никогда не пью среди дня.
      Он хохочет.
      – Любая тюрьма похожа на королевство со своими собственными законами. Сакэ заставляет мозг работать активнее, будоражит воображение, помогает бороться с усталостью.
      Я прощаюсь под предлогом срочной встречи. На пороге он спрашивает:
      – Надеюсь, вы в скором времени посетите нас снова?
      Я молча киваю.
      У себя в кабинете я составляю рапорт для капитана Накамуры, в котором расхваливаю работу лейтенанта Оки: «Этот человек работает очень тщательно и дотошно. Он всей душой предан императору. Следует дать ему полную свободу и позволить выполнять его обязанности с помощью надежных подчиненных. Человек извне может только нарушить налаженный ход допросов. Прошу вас, господин капитан, больше не посылать меня с проверками в тюрьму. Сегодняшний визит еще больше укрепил мою убежденность в том, что нельзя попадаться живым в руки врагов».
      Три дня спустя солдат передает мне послание от Оки: лейтенант хочет переговорить со мной по важному делу. Я немедленно отправляюсь на встречу. Несмотря на жару, лейтенант вырядился в новенький мундир и сверкающие на солнце сапоги. Он приветствует меня улыбкой:
      – У меня для вас хорошая новость. Человек, которого вы видели во дворе, заговорил. Во время последней облавы мы арестовали пятнадцатилетнего мальчишку. Его допрос состоится сегодня ночью. Хотите присутствовать?
      При слове «допрос» у меня к горлу подступает дурнота. Я произношу несколько лестных слов в адрес переводчика лейтенанта и объясняю, что в моем присутствии нет никакого смысла.
      Он невозмутимо смотрит мне прямо в глаза и продолжает настаивать:
      – Вы действительно не хотите поучаствовать? Жаль. Мальчишка очень мил, и я уже отобрал несколько крепких парней, которые заставят его говорить всю ночь. Это будет великолепно.
      Температура в этот день достигает тридцати пяти градусов в тени, но от слов лейтенанта по моему телу пробегает ледяная дрожь. Я несвязно бормочу, что подобное зрелище меня не занимает.
      Он удивлен:
      – Я думал, вы любите такие вещи.
      – Лейтенант, ваша миссия чрезвычайно сложна и важна для экспансии Японии и прославления императора. Я не хочу отвлекать вас. Позвольте отклонить ваше столь любезное приглашение.
      По лицу моего собеседника пробегает тень разочарования. Он с грустью смотрит на меня. Лейтенант Ока так идеально выбрит, что его маленькие усики могут в любой момент вспорхнуть с верхней губы и улететь.
      – Ну же, лейтенант, – говорю я, похлопав его по плечу. – Возвращайтесь к работе. От нее зависит слава империи.

57

      Всю неделю я поджидала Миня на перекрестке.
      Бродя вечерами по академическому бульвару, тщетно надеялась увидеть знакомое лицо.
      Нахожу адрес, который дала мне Тан. Перед ветхим домом в рабочем квартале с криками носятся ребятишки. Старая женщина устало выбивает простыни.
      Появляется соседка.
      – Я должна вернуть книгу Тан.
      – Ее арестовали.
      По городу расползается ужас. Японцы решили бросить в тюрьму всех несогласных с режимом. Я удивляюсь, что меня до сих пор не арестовали. Ночами прислушиваюсь к мерному топоту солдат, к лаю собак и боюсь услышать глухой стук кулака в нашу дверь. Молчание еще страшнее шума и смятения. Я смотрю на потолок, окидываю взглядом туалетный столик с зеркалом в голубой шелковой раме, письменный стол, букет роз в вазе. Все это могут сломать, раздавить, сжечь. Наш дом, подобно дому Цзина, превратится в обугленный скелет.
      Я снова вспоминаю последнюю встречу с Минем на улице. Когда он догнал меня в тот день, волосы у него растрепались, он задыхался от бега и не знал, что его ждет тюрьма. Он тогда сказал: «Цзин влюблен в тебя. Он только что мне признался… Тебе придется выбирать между нами…» Я почувствовала раздражение. Его слова оскорбили мою гордость. «Не будем устраивать сцену», – так я ответила Миню, и это были последние слова, которые он от меня услышал.
      Цзина мне не хватает так же сильно. Сегодня его дурной характер и резкие манеры кажутся мне невероятно привлекательными. Как их спасти? Как связаться с сопротивлением? Как добиться разрешения на посещение тюрьмы? На несчастье моих друзей, они родились в богатых семьях. Разница между собственной уютной спальней и темной сырой камерой должна быть просто невыносимой. Они наверняка заболеют. Говорят, тюремщиков можно умаслить деньгами. Я готова отдать все.
      На улице начинается стрельба. Дико визжит и воет собака. И тут же все успокаивается, город погружается в тишину и молчание, как брошенный в бездонный колодец камень.
      Меня кидает то в жар, то в холод. Мне страшно. Но ненависть придает сил. Я открываю ящик комода. Достаю из несессера – мне подарили его на шестнадцатилетие – ножницы с золотой рукояткой и острыми концами.
      Прикладываю к лицу драгоценное оружие, ледяное, как сталактит.
      Я жду.

58

      Во мне живут два разных человека. Один – тот, что носит форму, – взирает на город с гордостью победителя, другой, время от времени переодевающийся в гражданское платье, покорен его красотой.
      Этот второй – китаец. Я с изумлением наблюдаю, как меняется его речь, внешний облик и манера поведения. Надевая свой маскарадный костюм, я перестаю быть собой. И уже почти стал свободным человеком, которому неведомы присяга и воинский долг.
      В детстве мне часто снился один и тот же сон: одетый в черное, как нинзя , я крался по крышам уснувшего города. У моих ног простиралась ночь, то тут, то там, как огни океанских лайнеров в темном океане, поблескивали окна. Город из сна был мне незнаком, это пугало и подстегивало. На узкой пустынной улице раскачивались под навесами фонари, распространяя вокруг зловещий свет. Я шел на цыпочках по крыше, переступая с одной черепицы на другую, подходил к краю и внезапно бросался в пустоту.
      Я сердит на капитана Накамуру за то, что он заставил меня играть столь низкую и подлую роль. У меня нет ни чутья, ни цинизма, ни паранойи, свойственных настоящему шпиону, и мне недостает взгляда профессионала, способного различить черное пятно на темной бумаге. Кроме того, я чувствую, что за мной тоже следят. Несмотря на июньскую жару, я вынужден надевать плотную льняную рубаху – иначе не спрячешь пистолет за поясом. Садясь за доску, я кладу ладони на колени, а правым локтем прикрываю пистолет, выпирающий из-под складок одежды.
      Поднимая правую руку, чтобы сделать ход, чувствую прикосновение стали. В оружии заключены моя сила и моя слабость. У меня прекрасный обзор для стрельбы, но я и сам могу погибнуть, если какой-нибудь китайский мятежник выстрелит мне в спину.
      В Японии я научился соблюдать строгие правила игры в го. На родине я играл на природе, в тишине и покое. Тело мое расслаблялось, я дышал полной грудью, и энергия распространялась по всему организму, мозг работал четко и ясно, душа медленно и постепенно проникалась двойственной природой мира.
      Сегодняшняя партия лишена духовности. Маньчжурское лето так же безжалостно, как здешняя зима. Тот, кто никогда не обгорал, кого не ослеплял солнечный свет, не поймет всей мощи этой черной земли. После изматывающей, иссушающей, доводящей до изнеможения тренировки игра в го с китаянкой напоминает бегство в страну демонов. Июньская жара вливается в мои вены, обостряет чувства. Все возбуждает меня: ее обнаженные руки, измятый подол платья, колыхание ее ягодиц под тонким шелком, пролетающая мимо нас муха.
      Мне мучительно трудно держать себя в руках перед лицом моей китаянки. За неделю ее лицо загорело и стало похоже на виноградинку. На ней одежда без рукавов. В своих обтягивающих платьях маньчжурские женщины выглядят соблазнительнее, чем если бы они были обнажены. Наши головы почти соприкасаются над доской. Мне удается справиться с вожделением благодаря железной воле, закаленной годами воинской дисциплины, я полностью отдаюсь игре.
      Назначение в Китай помогло мне понять величие и тщету жизни солдата. Ведомый приказом, он идет вперед, не спрашивая, куда и зачем его посылают. Он – пешка среди великого множества других пешек. Он живет и умирает безымянным во имя победы Общего Дела. Го уподобляет меня генеральному штабу, который с холодным расчетом управляет армиями. Фигуры продвигаются по доске. Многими придется пожертвовать ради осуществления стратегического плана.
      Гибель фигур в окружении ассоциируется у меня со смертью товарищей.

59

      Хун делает все, чтобы узнать новости, которые день ото дня становятся все ужаснее. Когда она сообщает, что отец Цзина обратился к японским властям с просьбой казнить своего сына, я начинаю ненавидеть старика.
      Безразличие родителей приводит меня в отчаяние. Лунная Жемчужина думает, что я влюбилась, и пытается вытянуть из меня правду.
      Она спрашивает вкрадчивым голосом:
      – Ты чем-то огорчена, сестричка?
      – Вовсе нет, Лунная Жемчужина. Я просто раскисла от жары.
      Монотонные стенания служанки Ван Ма так сильно действуют мне на нервы, что я разражаюсь смехом. Родители переглядываются. Подобный возмутительный поступок выше их понимания, они не знают, как привести меня в чувство. Ван Ма с рыданиями убегает. Матушка дает мне пощечину. Она ударила меня впервые в жизни. Щека горит, в ушах стоит звон. Матушка подносит ладонь к глазам, смотрит на нее, дрожа всем телом, и скрывается в своей комнате. Отец топает ногой и тоже исчезает.
      На площади Тысячи Ветров, с моим незнакомцем, мне становится легче. Он очень пунктуален, но никогда не жалуется на мои опоздания. Говорит очень мало. Лицо невозмутимое, непроницаемое. Не обращает внимания ни на солнце, ни на ветер, ни на мое поведение. Такая внутренняя сила, должно быть, ограждает его от многих земных горестей.
      Я пришла, чтобы забыться. Здесь, на площади, никто не говорит ни об арестах, ни о японской оккупации. Новости из внешнего мира сюда не доходят. Но боль достает меня и здесь. Птица, бабочка, прохожий, любой – самый простой – жест возвращают меня мыслями к Миню и Цзину. Я встаю и обхожу площадь.
      Игроки под деревьями напоминают терракотовые статуи, которые Вечность разбросала по земле. На меня наваливается каменное отчаяние. Дрожат ноги, кружится голова. С неба опускается серый занавес.
      Я прерываю партию.
      Мой противник поднимает голову и внимательно смотрит сквозь очки. Он ничего не говорит и нисколько не сердится. Просто играет, не задавая вопросов. Когда я покидаю стол, он до последнего смотрит мне вслед. Кажется, мое страдание обретает поэтическое величие. Я становлюсь трагедийной актрисой, но играю для единственного зрителя, которого не знаю.

60

      Площадь Тысячи Ветров пропитала меня своими запахами, я теперь знаю каждое растущее на ней дерево, каждый гобан, каждый луч света.
      Старики, страстные любители игры, проводят здесь весь день. Они приходят на рассвете, держа в одной руке веер, в другой – чайник, подвешивают клетку с птичками на ветку и остаются на много часов. Открытые бочонки с камнями означают, что у игроков назначено свидание, а если они закрыты, значит, игрок приглашает партнера сразиться.
      Я опасался, что завсегдатаи в конце концов сумеют отличить псевдокитайца от истинного уроженца страны. Но теперь беспокойство ушло. Слово здесь уступает власть щелканью камней по доске.
      Мне придумали легенду, но я ни разу ею не воспользовался. Китаянка даже не спросила моего имени – это не имеет никакого значения для игры.
      Уверившись, что рыбка заглотнула наживку, она больше не пытается меня очаровывать. Приберегает улыбки и лукавые слова для следующего игрока, которого завлечет в свои сети.
      Китаянка дуется – по неизвестной мне причине.
      Она молча кивает и хранит молчание до самого конца партии, открыв рот лишь для того, чтобы назначить следующую встречу.
      В первые дни я видел в ней мою ученицу гейши. Сегодня она ничем не напоминает ухоженную, утонченную японку. У нее усталые движения, она небрежно причесана, я замечаю грязь у нее под ногтями. Неаккуратность китаянки выдает глубочайшее презрение к моей особе. На лбу у девушки выступили прыщи, очаровавшее меня изящество исчезло. Белки глаз утратили дивное отливающее синевой сияние, взгляд стал тусклым. Губы у нее шелушатся, щеки запали, как у воина. Китаянка превращается в китайца!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10