Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Играющая в Го

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Са Шань / Играющая в Го - Чтение (стр. 9)
Автор: Са Шань
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      Что-то прикасается к моей ноге. Китаянка сворачивается клубочком. Кажется, она страдает, что-то мучит ее. Замерзла? Балованное дитя не должно так долго спать на голой земле. Я тихонько трясу китаянку за плечо. Она не просыпается, ее тело сотрясает дрожь – кошмар не уходит. Я хватаю ее ладони, кладу их к себе на колени. Она как будто успокаивается.
      Мне чудится, что я вижу отблеск счастья под ее закрытыми веками.

79

      Я должна отправиться к Лунной Жемчужине, на другой конец города. Матушка не хочет отпускать меня, боится, что я не успею вернуться к обеду.
      Я смеюсь над ее беспокойством.
      – Смотрите!
      Я топаю ногой и подпрыгиваю, но не опускаюсь на землю, а взлетаю, размахивая крыльями. Наш дом уменьшается в размерах – он не больше кирпича, нет – песчинки, затерянной на аллее городского парка.
      Впереди – ни облачка, ни птички. Меня несет ветер, я скольжу, переворачиваясь в потоке, ввинчиваюсь в бесконечность. Внезапно обрушивается вечная ночь – холодная и глубокая. Звезды смотрят задумчиво, не мерцают. Их блеск притягивает меня, я пытаюсь долететь до них, и в это мгновение жестокая боль скручивает внутренности.
      Я лечу вниз, парализованная судорогой. Машу руками, ногами, крыльями, но не могу удержаться и мгновенно проваливаюсь сквозь мой город и мой дом в бездну.
      Я горю. Меня тошнит. Я кричу от ужаса.
      Кто-то подхватывает мое тело в падении. У кого такие длинные руки, чтобы выловить меня из океанских глубин? Я не двигаюсь. Я не должна шевелиться, чтобы он мог извлечь меня из мрака. Уверенно и нежно он вытягивает меня наружу, к жизни, как акушерка, помогающая ребенку родиться. Жар его ладоней проникает под кожу, разливается по телу. Я голая, сморщенная, красная, я свернулась клубочком, меня пугают свет, шумы и шорохи мира. Я дрожу от наслаждения.
      Открыв глаза, я встречаюсь взглядом с незнакомцем и от удивления рывком вскакиваю.
      Он тоже поднимается. Я хватаю сумку и убегаю.
      Закат набросил на плечи холмов пунцовое покрывало. Еще вчера я была не в силах смотреть на багрянец сумерек – он напоминал мне красное солнце, висевшее в тумане в утро казни. Теперь я бросаю ему вызов.
      Я долго ищу рикшу. Солнце уползает за горизонт, в бледном вечернем сумраке в небо взлетают вороны. Скоро меня накрывает ночь. Дорога пролегла через широкое пшеничное поле, над которым танцуют светлячки.
      Луна словно прочерчена мелом.
      Незнакомец следует за мной. Звук его шагов пугает и одновременно восхищает меня. Догонит он меня или нет?
      Я больше не боюсь призраков. Этой ночью Минь и Тан вернулись в свои могилы. Пусть покоятся с миром! Я стала другой женщиной и ношу свое имя, как цикада воспоминание о земле, на которой она спала, пока была куколкой. Я больше ничего не боюсь. Жизнь – всего лишь партия в го!
      Мужчина держится на расстоянии.
      Проезжает рикша.
      Я подзываю его.
      Сажусь – одна.
      Возница пускается бегом.
      – Подождите!
      Незнакомец жестом удерживает коляску.
      – Подождите! – повторяет он дрожащим голосом.
      Он стоит под фонарем и кажется мне непомерно высоким и невыразимо одиноким. Его взгляд ласкает мое лицо.
      Я опускаю глаза и утыкаюсь взглядом в спину возницы.
      Рикша трогается с места.
      Я слышу за спиной удаляющийся голос:
      – Вы ведь придете играть завтра вечером, правда?
      Я поднимаю лицо. Слезы щиплют глаза. Я пожираю взглядом темноту сквозь эту соленую пелену. Я должна прогнать прочь глупые рыдания. По тротуару движутся тени прохожих, светятся окнами дома. Сотни разных жизней проходят за стеклами.

80

      У меня совсем нет сил, и я решаю лечь спать без ужина. На кровати нахожу письма, пришедшие с вечерней почтой.
      Матушка подробно и спокойно, как подобает образованной женщине, описывает главное событие месяца: маленький брат отправился в Китай.
      «Вначале тишина в доме удивила меня, – писала она. – Чтобы не думать о том, что все мы расстались, я принялась убираться. Я навожу порядок, и это помогает мне забыть о вашем отсутствии. Я нашла ваши детские кимоно и едва могла поверить, что вы так быстро выросли и оба сражаетесь за нашего императора».
      Брат в своем письме просил прощения за то, что не испросил у меня позволения покинуть Матушку.
      «Мы скоро встретимся в Китае, на фронте. И ты сможешь наконец гордиться мной!»
      Его наивность исторгает из моей груди тяжелый вздох. Больше всего на свете я хотел бы защитить его от жестокости войны. Но разве могу я запретить ему отдать жизнь за родину? В детстве я был его кумиром. После смерти отца он взбунтовался против моей власти, а сегодня снова берет с меня пример.
      Мне очень жаль Матушку. Мужчины ушли, боги обрекают ее на жизнь в одиночестве. Как жестока будет ее боль, когда она получит урны с прахом своих сыновей!
      В соседней комнате играют в карты. Через стену до меня доносятся крики:
      – Удваиваю ставку!
      – Отвечаю.
      Каждый солдат на свой манер искушает судьбу.
      Я думаю о матери, представляю себе ее худенькую фигурку во вдовьем кимоно. Лицо Матушки расплывается, перед глазами встает трогательный и печальный образ моей китаянки, ничком лежащей на траве. Несмотря на разницу в возрасте и происхождении, у них общая судьба: обе ощущают бесконечную печаль по невозможной любви.
      Мы приносим наших женщин в жертву этому огромному миру.

81

      Когда я возвращаюсь, Матушка спрашивает суровым тоном:
      – Где ты была? Почему так задержалась?
      Лгу я неумело, но она почему-то делает вид, что верит мне. Отец лежит на диванчике и читает газету, на губах у него загадочная улыбка. За весь вечер он ни разу ко мне не обращается.
      Я отправляюсь на кухню и с наслаждением поглощаю то, что осталось от обеда. Ко мне вернулся аппетит. Уже два дня я лучше переношу запахи.
      Бесшумно входит Матушка. Она садится напротив меня. В сумерках темно-красный лаковый стол кажется почти черным. Кухарка так тщательно его натерла, что столешница отражает лицо не хуже зеркала. Я не хочу встречаться взглядом с матерью и пересчитываю рисинки, которые подцепила палочками.
      Моя мать родилась в аристократической семье, женщины из ее рода были кормилицами маньчжурских императоров. Матушка пережила угасание былого величия, и сердце ее ожесточилось. Она упрятала воспоминания в сундуки и с холодным достоинством оскорбленной женщины наблюдает со стороны, как мир катится в пропасть.
      Пребывание в Англии отвратило душу Матушки от Китая. Сестра часто говорила, что, если бы отец не настаивал, она бы не вернулась, никогда. В противоположность большинству китаянок, чья материнская любовь безмерна и безгранична, Матушка относится к нам с учтивой сдержанностью, исключающей всякое проявление нежности. А если и гневается – то всегда по ничтожному поводу: из-за опоздания, невежливого ответа или замявшейся странички в книге…
      – Ты похудела, – говорит она.
      У меня сжимается сердце. К чему эти слова?
      – И выглядишь неважно. Дай-ка я посчитаю твой пульс.
      Я медленно протягиваю ей левую руку. Зажатые в правой руке палочки вздрагивают. Неужели мой секрет сейчас раскроется?
      – Слабый и неровный. Нужно показаться врачу. Твое здоровье серьезно меня беспокоит. Девушки в твоем возрасте становятся очень хрупкими, организм не всегда справляется с быстрым ростом. Вот почему в прежние времена было принято рано выдавать дочерей замуж.
      Я не осмеливаюсь возражать. Матушка встает.
      – Я велю приготовить для тебя суп из ласточкиных гнезд – они разогревают кровь и кишечник, регулируют всплески энергии. Завтра мы отправимся к старому мастеру Лю. Он скажет, какие настои тебе следует пить. Потом я отведу тебя в американский госпиталь. Западная медицина хорошо дополняет традиционные китайские методики. В конце недели начинаются каникулы. Ты перестанешь играть в го на площади Тысячи Ветров. Твоя сестра возвращается домой, теперь я сама вами займусь.
      У меня нет ни малейшего желания подвергаться осмотру, и я говорю Матушке, что не смогу завтра пойти с ней к врачу.
      – Но у тебя нет занятий после обеда, – удивляется она.
      – Я должна закончить партию в го. Это очень важно.
      Матушка разгневана, но голос ее звучит ровно.
      – Я дала вам слишком много свободы – твоей сестре и тебе. Так не годится. Отмени эту партию.
      Она идет к двери, но на пороге оборачивается.
      – Ты очень дурно одеваешься. Это ведь платье твоей сестры, оно слишком длинное, да и цвет тебе не к лицу. Где платья, что я заказала для тебя два месяца назад?
      Я возвращаюсь в свою комнату и без сил падаю на кровать. Этой ночью кровь у меня почти не идет, но сплю я беспокойно. Мне снится Хун – она в красном, с золотой вышивкой кимоно, на ней дорогие украшения. Хун склоняется в поклоне перед ужасно уродливым мужчиной, ее лицо залито слезами. Она похожа на изгнанную с небес богиню, искупающую свою вину жизнью в грязи, среди отбросов общества. Какой-то незнакомец замечает, как я печальна, и берет меня за руку. Прикосновение шершавой, как пемза, ладони успокаивает мои расходившиеся нервы. За его спиной я замечаю Миня – он стоит под деревом, у дверей храма Белой Лошади. Минь улыбается мне и исчезает в толпе.
      Утром я просыпаюсь, чувствуя усталость во всем теле. Чтобы доставить удовольствие Матушке, надеваю новое платье. Жесткая ткань раздражает сухую кожу.
      На храмовом перекрестке невольно бросаю взгляд на дерево, под которым стоял в моем сне Минь. На земле на корточках сидит какой-то человек. Мы встречаемся взглядами, и кровь стынет у меня в жилах. Это Цзин!
      Я выскакиваю из коляски рикши. Цзин похудел килограммов на десять. Он отрастил черную бороду, изуродованное шрамами лицо прикрыто шляпой.
      Когда я подхожу ближе, он отодвигается. Долго молчит. Смотрит, как муравьи бесконечной вереницей поднимаются по стволу дерева.
      – Я предатель.
      Голос его звучит так скорбно, что я содрогаюсь.
      – Их тела бросили в общую могилу, так что я даже не смог их оплакать. А еще накануне Минь был с нами – живой, веселый.
      Цзин бьется головой о дерево. Я хватаю его за руку.
      Он вырывается:
      – Не дотрагивайся до меня. Я – трус, живой мертвец. Я во всем сознался, все рассказал. Это оказалось не труднее, чем помочиться. Мне даже не было стыдно. Я ни о ком не думал. Слова сами слетали с моих губ. Я чувствовал упоение, разрушая все на свете…
      Цзин заливается истерическим смехом, мотает головой из стороны в сторону.
      – Ты одна не смотришь на меня, как на чудовище. Отец объявил, что желает моей смерти, и запретил матери видеться со мной. Я ношу на лбу клеймо зла.
      Цзин так сильно бьет кулаком по дереву, что лопается кожа и выступает кровь.
      Я протягиваю ему платок. Цзин шепчет:
      – Я не могу вернуться в университет. Мне стыдно. Я живу, как крыса. Избегаю друзей и пугаю ребятишек на улице. Не сплю ночами. Жду, когда Единый фронт пришлет ко мне вооруженных убийц. Они поволокут меня по земле, крича: «Ты предал наше доверие, ты продал свое достоинство, именем нашего фронта, именем китайского народа, именем жертв и их семей мы отсылаем тебя в ад…» Ты увидишь мой труп – он будет валяться на улице, на этом вот перекрестке, с табличкой на шее: «Он наказан за предательство!»
      Мне жаль Цзина, но я не нахожу слов утешения. Он жадно смотрит мне в лицо, а потом вдруг кидается, хватает за руки, сжимает пальцы – крепко, до боли.
      – Ты должна знать правду. Минь в тюрьме женился на Тан, он хотел соединиться с ней перед смертью. А я всегда любил только тебя. Из нас двоих Минь предал первым. Он обманул тебя, вот почему я восстал. Я отказался последовать за ним из-за тебя. Я хотел жениться на тебе, защитить тебя, увидеть тебя перед смертью, сказать, как сильно я тебя люблю. Я обменял бесчестие на любовь. Пойми! Скажи, что не презираешь меня!
      На меня накатывается дурнота, я пытаюсь вырваться.
      Цзин смотрит мне в глаза:
      – Я раздобыл два пропуска во Внутренний Китай. Поедем со мной. Мы отправимся в Пекин. Продолжим учебу там. Я буду работать, чтобы прокормить тебя, я сделаю тебя счастливой. Стану рикшей, если понадобится. Поезд уходит завтра в восемь утра! Я уже взял два билета. Поедем!
      Я отмахиваюсь:
      – Оставь меня!
      Он судорожно вздыхает:
      – Ты меня ненавидишь. Глупо было надеяться, что ты сможешь полюбить такого ничтожного червяка, как я. Прощай, береги себя, а меня забудь.
      Он сует руки в карманы и медленно удаляется, опустив плечи, наклонив голову и сгорбившись.
      – Подожди! Я должна подумать. Встретимся завтра утром, здесь же.
      Он оборачивается, бросает на меня полный отчаяния взгляд.
      – Завтра – или никогда!
      Цзина переполняют горечь и тоска, он идет, прижимаясь плечом к стене храма. Я замечаю, что он хромает, приволакивая левую ногу, как гнилую ветку. Это зрелище причиняет мне боль. Я прислоняюсь лбом к дереву и закрываю глаза, чувствуя кожей тепло утреннего солнца. Мне кажется, что Минь стоит рядом.
      – Я тебя ненавижу.
      Он улыбается и не отвечает.

82

      Женщина купается в горячем источнике. Ее обнаженное тело мерцает, рассыпается, скручивается, как длинный листок, под струями воды. На ветке дерева висит простое синее кимоно, оно тихо шелестит под ветерком.
      В мой сон врывается пронзительный звук горна. Машинальным жестом я хватаю сложенную в изножье кровати, на ботинках, одежду, одеваюсь, забрасываю выкладку за спину и бегу прочь из казармы.
      Раздаются свистки на построение. Полк приходит в движение. Приказ доносится от начала строя. Мы пускаемся бегом. Ворота распахиваются, часовые отдают честь. Мы покидаем городские стены, и я вдыхаю холодный туман.
      Я обливаюсь потом. Мы бежим не в лес, как делали во время тренировочных марш-бросков, а по главной дороге. Мною овладевает дурное предчувствие: неужели нас отправляют в Пекин?
      Когда из-за горизонта выплывает солнце, мы оказываемся далеко от города. Я пытаюсь проникнуться состоянием воина, готового идти в атаку, призываю смерть. Но молитва не наполняет силой и не умиротворяет душу, а еще больше выбивает из колеи.
      Воспоминания о сладостных месяцах гарнизонной жизни мгновенно улетучиваются. Да существовал ли он вообще, город Тысячи Ветров? А девушка, играющая в го, неужели и она была всего лишь чудесным наваждением? Жизнь человеческая – порочный круг, в котором «позавчера» смыкается с «сегодня» и они пожирают «вчера». Нам чудится, будто мы движемся во времени, но прошлое держит нас в плену. Отдан приказ уходить. Что ж, это хорошо. Это вовремя. На площади Тысячи Ветров я был бы уничтожен древнейшими и самыми сильными инстинктами: любовью, жаждой жизни, стремлением продолжить свой род.
      Звучит свисток, полк останавливается, шеренга стягивается от флангов к центру, как мехи аккордеона. Люди пытаются отдышаться. Я отцепляю флягу и вливаю в горло нагретую солнцем воду.
      Поступает новый приказ: разворот на 180 градусов, хвост колонны становится головой. Мы возвращаемся в город.
      Звучат радостные крики. Офицеры подгоняют солдат, и мы отправляемся в обратный путь.
      Мою душу заливает волна счастья.

83

      Во время урока Хун нервно скребет парту ногтями. Я вырываю из тетради листок и пишу ей:
      «Прекрати! Я сойду с ума от этого звука!»
      Она отвечает:
      – Не злись. Ну пожалуйста! Я не спала всю ночь.
      – Цзин предложил мне отправиться с ним в Пекин. Поедем с нами! Он устроит тебе и паспорт, и билет. Там мы будем свободны!
      – Трус недостоин доверия. Труса можно жалеть – но доверять ему свою судьбу нельзя.
      – Цзин не такой, как все.
      – Все предатели одинаковы, остерегайся!
      – Если вернешься в деревню с отцом и выйдешь замуж за человека, которого даже не знаешь, – предашь себя и будешь страдать от собственной трусости.
      – Оставь меня в покое. Я сделала свой выбор и в Пекин с тобой не поеду. Не хочу обманывать себя и бежать от жизни. Оставайся здесь! В Китае вот-вот начнется война. Никто не избежит ее ужасов.
      – Ты говоришь, как замужняя женщина. Это отец промыл тебе мозги?
      – Я обо всем подумала. Мне в жизни необходим мужчина. Это все, чего я хочу.
      – Хун, ты сегодня странная…
      – Нас развратили романы. Страсть – всего лишь химера, плод воображения писателей. К чему мне мечтать о свободе, если она не ведет к любви? Любви не существует, и я согласна стать пленницей жизни. Но мое страдание имеет цену – платья, драгоценности, удовольствия.
      – Что за глупости ты болтаешь? Ты что, окончательно обезумела?
      Хун долго молчит. Медленно водит пером по клочку бумаги. Перо противно скрипит.
      – Я никогда тебе не говорила… Два года назад я познакомилась с банкиром. А вчера стала его любовницей. Он сейчас приедет и заберет меня, устроит в одном из своих домов. Этот человек даст много денег моему отцу, и старик навсегда исчезнет из моей жизни.
      Я спрашиваю себя, кто из нас безумнее. Звон колокола прерывает наш разговор. Я убираю вещи в сумку и, не говоря Хун ни слова, выхожу из класса.
      Она догоняет меня на улице.
      – Ты стыдишься меня!
      Я качаю головой и бегу прочь. Хун бросается на меня:
      – Умоляю! Не покидай меня! Не езди в Пекин! Я чувствую – там тебя ждет несчастье. Поклянись, что больше не увидишься с Цзином. Обещай, что останешься! Я предупрежу твоих родителей. Они запрут тебя…
      Я отталкиваю Хун. Она оступается и падает. Меня охватывает раскаяние, но я не могу заставить себя протянуть ей руку и убегаю.

84

      Увидев меня, Орхидея изображает удивление и преувеличенную радость. В одну секунду она сбрасывает платье и срывает с меня форму. Я не противлюсь. Ее нагота возбуждает меня. Я овладеваю Орхидеей. Наслаждение мое необузданно и раздерганно – как чувства, пережитые утром во время марш-броска. Маньчжурка вопит, от ее криков у меня начинает ломить в висках. Внезапно она разжимает объятия и пытается оттолкнуть меня, но я отпускаю ее, лишь насладившись бурным оргазмом. Орхидея корчится на постели, прикрываясь ладонями. Ее стоны бесят меня. Эта психопатка ревнует!
      Я выпиваю чашечку чая и сажусь на стул. Орхидея все хнычет и хнычет, я моюсь и одеваюсь, прежде чем уйти.
      – Убирайся! – кричит она срывающимся голосом. – Исчезни и никогда больше не возвращайся.
      Я направляюсь к двери. Она бросается ко мне, хватает за колени, обливает слезами сапоги.
      – Прости. Не покидай меня…
      Я отталкиваю ее ногой.
      По пути к площади Тысячи Ветров я чувствую себя презреннейшим из негодяев. Что-то во мне сломалось. Так я чувствовал себя в детстве, после землетрясения: падение в пустоту, опустошенность, шум в ушах… Разум приказывает никогда больше не возвращаться к доске, но ноги сами несут меня на площадь. Я пытаюсь спастись от гибели и несусь навстречу катастрофе.
      Китаянка уже там, на ней новое платье. Жесткий стоячий воротничок с двумя парчовыми пуговичками придает ее облику трагическое достоинство. Мое сердце готово выскочить из груди. Лицо горит. Опустив взгляд на фигуры, я кланяюсь и сажусь за стол.
      На доске бушует океан. Черные волны, белые волны набегают на четыре берега, откатываются назад, закручиваются, устремляются к небесам. Они смешиваются, сходятся лоб в лоб, сливаются в тесном объятии.
      Она, как всегда, не произносит ни слова. Я ощущаю ее молчание, эту непостижимую женскую тайну, как удавку на своей шее. О чем она думает? Почему молчит? Говорят, женщины лишены памяти. Неужели она успела все забыть?
      Вчера вечером, когда мы возвращались, мне не хватило храбрости обнять ее. Она ждала от меня любви – той, что китаец дарит китаянке. Как открыть ей сердце, не предав родину? Как поведать, что нас разделяет зеркало и мы ходим по кругу в двух враждебных мирах?
      Ее фигуры летают по доске. Она делает ходы все стремительнее. Множит уловки. Какой игрок!
      Внезапно темп игры спадает.

85

      Каждый ход становится шагом в глубь души. Я полюбила го за лабиринты этой игры.
      Позиция меняется, когда игрок делает ходы. Расположение фигур меняется, становясь все сложнее и запутаннее, первоначальный замысел никогда не сбывается. Го смеется над расчетом и бросает вызов воображению. Игра так же непредсказуема, как изменчивые облака, любой ход похож на предательский удар из-за угла. Игрок никогда не отдыхает, вечно пребывая настороже, действует все быстрее и свободнее, хитрит, помня, что ум его должен оставаться холодным и убийственно точным. Го – игра-обманка. Врага опутывают химерами ради единственной истины, имя которой – Смерть.
      Я решилась пренебречь правилами, пойти против воли Матушки и не возвращаться домой – она наверняка сразу отведет меня к врачу.
      Я сижу за столом – перед доской и моим незнакомцем.
      Шляпа, очки и не слишком модный френч придают ему заурядный вид, но что-то в этом человеке выдает его особость. Он тщательно выбрит, но обветренные щеки синеют пробивающейся щетиной. Глаза в густых черных ресницах сверкают, как алмазы, под ними залегли густые лиловые тени. Я помню – так же выглядел Минь, насытившись моим телом.
      Я в смущении отвожу взгляд. Столы на площади Тысячи Ветров опустели, игроки ушли. Я вспоминаю бесчисленные партии в го, которые сыграла за свою жизнь. Образы всех безымянных соперников сливаются в один, я вижу перед собой непроницаемое лицо моего незнакомца. Он из тех благородных мужчин, что предпочитают лабиринты ума жестокостям жизни.
      Уехать с Цзином – значит вверить ему свою новую жизнь. Но он меня больше не привлекает. Когда-то один только вид его смуглого лица будоражил мое воображение. Его ревность опьяняла. Кончики моих пальцев помнят, как прикасались к упругой гладкой коже в тот день, когда он вез меня на велосипеде. А сегодня он стал для меня докучливым нищим попрошайкой.
      Странное, почти извращенное влечение, связывавшее воедино Миня, Цзина и меня, рассеялось. Меня завораживал двуединый герой. Цзин ничто без Миня. Минь ничего бы не стоил без Цзина. Любовь выжившего задавит меня своей тяжестью. Как объяснить ему, что между нами осталась одна только тоска по разбитому счастью да жалость?
      Но я знаю, что, если не убегу сегодня, мать силой потащит меня к врачу. И они узнают мою тайну, поймут, в чем причина моего недомогания. Хун сочла за лучшее продаться. Я не желаю видеть ее богато одетой и фальшиво улыбающейся. Минь мертв, Цзин до смерти запуган. Этот город подобен кладбищу. К чему оставаться? Кто меня здесь держит?
      Мой противник кланяется и шепчет:
      – Прошу меня простить, но я должен вас покинуть. Мы сможем встретиться завтра?
      Эта фраза – такая простая, такая обычная – потрясает меня. Игра в го позволила мне победить боль. Передвигая фигуры, я возвращалась к жизни. Бросить игру сейчас означало бы предать единственного человека, сохранившего мне верность.

86

      Наступает ночь, пора возвращаться в казарму: у меня назначено свидание с капитаном Накамурой. Китаянка заканчивает игру в темноте. Я уже опаздываю, но перспектива остаться наедине с ней под звездным небом заставляет меня забыть обо всем на свете. Сожалею, капитан, вам придется немного подождать.
      Наконец чувство долга и дисциплина берут верх, и я решаюсь уйти. Она пытается задержать меня:
      – Подождите, прошу вас.
      Она медленно опускает глаза. Ее веки дрожат. Кажется, что родинки, как ночные бабочки, бьют крылышками в такт дыханию.
      Она говорит:
      – Мы теперь одни. Никто нас не слышит – может, только ветер. Я закрываю глаза, чтобы задать наконец вопрос, который никогда не посмела бы произнести, глядя вам в лицо. Скажите мне, кто вы?
      От вопроса китаянки кровь начинает стучать у меня в висках. Мне кажется, я целую вечность ждал этой возможности облегчить душу. Неужели она проникла в мою тайну? Или просто хочет познакомиться, узнать мое имя? Волнение душит меня, я не знаю, что сказать.
      Она продолжает:
      – Меня никогда не интересовало, с кем именно я играю. Противники менялись, только фигуры го отличались одна от другой. Вчера я впервые по-настоящему разглядела вас на том холме. В ваших глазах я увидела отражение страны, где вы родились: на земле, укрытой вечными снегами, горят деревья, и пламя расцветает на ветру. Жар снега и огня превратил вас в бродячего колдуна. Вы исцеляете людей, сжимая их руки в своих ладонях. Вы заставляете их забывать о холоде, голоде, болезнях и войне.
      Я закрываю глаза. Я сливаюсь с моей китаянкой, но я очень далеко от нее.
      Острая тоска раздирает мне душу. Я не заслуживаю такой любви. Я шпион, я убийца!
      Она умолкает. В полной тишине на небо выплывает луна. Я слышу крик деревьев и собственный ледяной голос:
      – Вы ошибаетесь, мадемуазель, я всего лишь случайный прохожий, очарованный вашим умом. Я похож на каждого из тех мужчин, что садятся напротив вас за доску, а потом исчезают. Простите, если позволил себе лишнее вчера вечером. Обещаю – это случилось в первый и последний раз. Я отношусь к вам с почтением, мадемуазель. Забудьте все, что вы мне сказали. Вы слишком молоды, чтобы судить о незнакомцах.
      Ее насмешливый смех застает меня врасплох.
      – В начале нашей партии ваша манера игры показалась мне странной. Она так сильно меня удивила, что я решила проникнуть в ваши мысли. Когда рикша вез меня домой, я читала и перечитывала листок, на котором записывала партию. Я смошенничала, но не затем, чтобы победить вас, я просто хотела раскрыть вас. Я побывала в вашей душе, ощупала все ее закоулки, о которых вам самому ничего не известно, я стала вами и поняла: вы – совсем не вы.
      Я вздыхаю. Несколько дней назад я угадал то, в чем она только что призналась. С тех пор победа стала неважна. Игра превратилась в предлог для новой встречи с противником, самообманом, оправдывающим слабость.
      Она права. Я не способен быть самим собой. Я актер, меняющий маски.
      – Теперь вы знаете, как я порочна, и можете прервать игру. Можете презирать меня, можете уйти, не оборачиваясь, – навсегда. Или предложить новую партию. Вам решать.
      – Мне?
      – Я подчинюсь вашей воле.
      Я изумленно таращусь на нее. Играющая в го смотрит в упор, не отрываясь, я вижу в ее глазах отчаянную тревогу и вспоминаю – именно так смотрела на меня Огненная Искорка, умоляя лишить ее невинности.
      Мне ужасно жарко. Тяжело дышать.
      – Я скоро уеду во Внутренний Китай, не рассчитывайте на меня.
      Ее голос дрожит.
      – Я тоже должна покинуть город. Я хочу отправиться в Пекин. Помогите мне!
      Я должен принять решение. Она просит меня бросить вызов невозможному. Достаточно сделать самое простое движение: протянуть руки, схватить ее ладони в свои, привлечь к себе. И уйти вместе с ней.
      Не знаю, сколько прошло времени, я продолжаю сидеть напротив нее, не двигаясь, меня словно парализовало. Чернильно-черная ночь почти ослепила меня. Сумрак растворяет стыд, подталкивает к горячечному бреду, но мне недостает мужества изменить наши судьбы.
      Я открываю рот и слышу свой голос – он звучит жестко и хрипло, слова разрывают грудь:
      – Простите. Я не могу.
      Она встает и уходит, и я еще долго слышу, как шелестит ее платье.

87

      Странное занятие – осматривать свою комнату, решая, что тебе дороже всего в жизни. В шестнадцать лет я владею кисточками, бумагой и палочками для чернил редкостного качества – это подарок бабушки. Каждый год родители заказывали для меня четыре платья. У меня есть пальто, накидки, муфты, вышитые туфли, лакированные ботиночки, браслеты, серьги, брошки и ожерелья. В моем шкафу висит школьная форма и спортивная одежда, на полках лежат коробки с карандашами, ручки и ластики. У меня много игрушек, кукол, есть театр теней и фарфоровые фигурки животных – я горько плакала, если одна из них разбивалась или терялась. Почти все мои книги я хотела бы унести с собой в могилу.
      В моей комнате стоит инкрустированная перламутром мебель, и ширма из вышитого шелка, и старинная кровать с балдахином, и бонсай – подарок кузена Лу. Я оглядываю зеркала, коробки с шитьем и вязаньем, туалетные принадлежности, античные вазы, каллиграфические свитки предков. На глаза попадаются иголки, цветные нитки, чайные коробки, простыни, пропитавшиеся моим запахом, подушки, слышавшие мои мысли. А еще есть оконные рамы – я прислонялась к ним лбом, и растения в саду, которые я ласкала взглядом.
      Лунная Жемчужина зовет меня ужинать. Сестра похудела. Лицо утратило выразительность. Я прошу ее немного посидеть со мной. Она молча опускается на табурет у туалетного столика, по ее щекам беззвучно текут слезы.
      Мой последний ужин в кругу семьи становится предзнаменованием грядущей печали и будущих несчастий. Никто не произносит ни слова. Родители едят, не глядя друг на друга. Они чувствуют вину за состояние Лунной Жемчужины. Растерянная кухарка роняет палочки, и сестра снова начинает плакать. Она горько всхлипывает. Мне легко вообразить, что случится после моего отъезда: стол будут по-прежнему накрывать на четверых – говорят, если поставить прибор для отсутствующего члена семьи, это поможет вернуть его домой. Они будут сидеть, не произнося ни слова, не притрагиваясь к кушаньям, а сестра продолжит убивать себя слезами.
      Я прячу в сумку кое-какие драгоценности – их можно будет продать, два платья и вату – кровотечение все еще не прекратилось.
      Ставлю на стол два бочонка с камнями – хочу взять с собой одну белую и одну черную фигуру, но потом решаю, что не поддамся, не позволю воспоминаниям размягчить мою душу.

88

      Я больше не прихожу на площадь Тысячи Ветров.
      Перестал есть. Терзаю свое тело изнурительными тренировками, но организм выдерживает все нагрузки. Дождя не было уже много дней, и от металлического сияния солнца мутится рассудок. Моя любовь превратилась в животное желание. Долгими бессонными ночами я уподобляюсь умирающему от жажды, который пытается напиться воображаемой водой. Иногда я так напряженно представляю себе китаянку, что мне почти удается прикоснуться к ее коже. Я без устали воображаю ее лицо, шею, плечи и руки, домысливаю ее грудь, бедра, ягодицы, лоно. Придумываю тысячи способов соитий, один разнузданней другого. Ласкаю себя, но плоть смеется над желанием, и боль не уходит.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10