Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Орел девятого легиона (№4) - Меч на закате

ModernLib.Net / Историческая проза / Сатклифф Розмэри / Меч на закате - Чтение (стр. 11)
Автор: Сатклифф Розмэри
Жанр: Историческая проза
Серия: Орел девятого легиона

 

 


Я положил руку ему на плечо.

— Да, но не в том смысле, что ты имеешь в виду. Разве ты не попрощался с ней перед уходом?

— Попрощался.

— И неужели, как ты думаешь, вам обоим не было достаточно больно в тот раз? Пошли ей весточку, что ты цел и невредим; но если ты сейчас вернешься, вы только будете страдать заново.

— Наверно, ты прав. Может быть, так будет лучше для нее…

Когда я пошел дальше, он снова вернулся к костру, вытащил из-под пряжки на плече увядший пучок цветов боярышника и уронил его в огонь. Выглядело это так, словно он давал обет и приносил жертву.


Кей и его отряд вернулись ночью, потеряв Морских Волков в темноте; и с первыми лучами солнца, похоронив мертвых и благополучно доставив раненых в Дэву, мы направились по Эбуракумской дороге на восток, по следу удирающих саксов; охотник из Маленького Темного Народца который первым сообщил нам об их приближении, пошел с нами проводником. В сражении предыдущего дня мы потеряли не только людей, но и лошадей, однако благодаря молодым жеребцам-полукровкам у нас все еще было достаточно скакунов, чтобы вновь посадить в седло тех, кто остался без коня, и даже еще сохранить небольшой резерв.

Думаю, тем, кто никогда не пытался этого сделать, может показаться, что коннице довольно легко догнать убегающую неприятельскую пехоту. Но в начале мая в горах, когда травы еще недостаточно, все не так просто, как кажется. К тому же лошадям нужно иногда отдыхать, если мы не хотим, чтобы разорвались их преданные сердца; в то время как люди, если их положение достаточно отчаянно, могут держаться на некой духовной силе еще долго после того, как измученное тело оказывается не в состоянии проползти хотя бы еще один шаг. Ну и к тому же мы не просто гнались за беглецами, но, в свою очередь, наступали на цитадель неприятеля. С нами был обоз и копейщики, что замедляло наше продвижение; а саксы свернули с дороги, чего они не делали во время своего похода на запад, и рассыпались по холмам, куда лошади зачастую не могли за ними последовать (мы так и не узнали, нашли ли они какого-нибудь предателя-бритта, который согласился служить у них проводником, или же, будучи в отчаянии, просто положились на своих богов в надежде, что те не дадут им попасть в болото). А на бескрайних просторах этих крутолобых, плавно катящихся вдаль гор с их покрытыми папоротником и куманикой скалистыми выступами, — просторах, где как будто ничто не движется, кроме ветра в скудной горной траве и парящей в небе пустельги, но где все ущелья густо заросли молодым березняком — не так-то легко найти одного человека или горстку людей; а нестись вперед очертя голову и оставлять неприятеля у себя в тылу — попросту неразумно.

Нескольких саксов мы нашли; по большей части они лежали ничком, и у каждого в спине торчала стрела с темным оперением, едва ли более длинная, чем те стрелы, которыми бьют птиц. Древние, Маленький Народец Холмов, похоже, любили Морских Волков не больше, чем мы сами.

Довольно скоро нам стала тошнотворно понятной причина этой ненависти, а заодно и то, каким образом преследуемые по пятам саксы добывали пищу, чтобы поддержать свои силы во время этого бегства. Дважды за первые два дня мы видели среди холмов дым — дым, который был слишком темным и покрывал слишком обширное пространство, чтобы исходить от охотничьего костра; и на третий день, когда мы уже свернули с большака и следовали за нашим проводником по коровьей тропе, рядом с которой трава была лучше, чем в заросшей кустарником долине, где проходила дорога, Овэйн втянул в себя воздух, как охотничий пес, и сказал:

— Что-то горит.

И вскоре, обогнув покрытый папоротником отрог горы, мы снова увидели дым; он поднимался из-за искривленных ветром зарослей терновника, горного можжевельника и рябины, бледный, словно от костра, который уже почти потух. Мы придержали лошадей — я помню внезапную тишину высокогорья, наступившую после того, как умолк мягкий перестук копыт по траве; канюка, кружащего в голубых небесных высях, и слабое журчание падающей воды; здесь, как и среди моих родных холмов в Арфоне, почти всегда где-нибудь рядом журчит вода. Я подозвал Бедуира и Гуалькмая, которые обычно держались неподалеку от меня, и мы вместе с нашим маленьким смуглым проводником и еще горсткой людей повернули лошадей к чаще терновника, оставив все войско под командованием Кея ждать нас на тропе.

За полосой кустов мы обнаружили одно из поселений Маленького Темного Народца — не то крупную ферму, не то небольшую деревню; точнее, мы нашли то, что от него оставили проходящие мимо саксы. Жалкая кучка наполовину зарывшихся в землю лачуг, папоротниковые кровли которых, все еще тлеющие, почернели и провалились, так что то, что некогда было человеческим жилищем, превратилось теперь в черные дымящиеся ямы, зияющие на склоне холма; даже кладки торфяных кирпичиков были бессмысленно и бесцельно подожжены; правда, они были уложены так плотно, что огонь не смог разгореться. По утоптанной земле были рассыпаны зерна ячменя (на укрытом от ветра склоне горы ниже деревни виднелось драное лоскутное одеяло маленьких, убогих полей). Среди дымящихся развалин валялся дохлый скот; маленькие коровы горной породы, которые и при жизни-то были тощими, словно умирали от голода. С их боков и плеч были срезаны полоски мяса; думаю, саксы сделали это, чтобы высосать из мяса кровь и теплые соки, а может быть, даже съесть его сырым. И посреди тошнотворного хаоса обуглившихся крыш и зарезанного скота лежали люди, для которых это место было домом, свалившиеся наземь в нелепых позах внезапной смерти: старики; пять или шесть смуглых, узких в кости воинов, похожих на нашего проводника; женщины и дети. У ног одного старика, чьи мозги были разбрызганы по окровавленным волосам, лежала мертвая овчарка; молодая женщина закрывала своим выгнувшимся телом ребенка, которого она прижимала к себе в последнем усилии защитить его. У обоих было перерезано горло.

Я вспомнил, что произошло несколько ночей назад между мной и едущим теперь рядом Бедуиром, и повернулся, чтобы взглянуть на него.

— Нет, Бедуир, я не люблю саксов.

Наш маленький смуглокожий проводник, который в первые мгновения казался более оцепеневшим, чем кто-либо из нас, пошевельнулся первым. Он начал переходить от одного тела к другому, потом остановился возле пожилого человека с янтарными шпильками в волосах и распоротым животом и, нагнувшись, вытащил у себя из-за пояса длинный тонкий нож.

Я быстро сказал:

— Айрак, что ты собираешься делать?

И он, уже держа острие ножа у неподвижной груди, посмотрел на меня с видом человека, который пытается простыми словами объяснить что-то ребенку.

— Я делаю то, что должно быть сделано. Я съем храбрость моего отца, чтобы она не пропала даром.

— Твоего отца? Так значит, это место…

— Это был мой дом и мой народ, — ответил он и глубоко и нежно взрезал грудь над сердцем.

Я отвел взгляд. Во рту у меня было сухо, желудок сводила судорога. Я услышал, как Айрак негромко, ласково сказал:

— Оно теплое… оно все еще немного теплое; это хорошо, мой отец.

И увидел, как темная тень скользнула в вереск, держа что-то в ладонях.

В течение одного долгого мгновения никто не шевелился.

Потом один из Товарищей сказал:

— Мой Бог! Этот маленький дикарь!

А другой быстро сделал пальцами знак Рогов, чтобы отвести зло, потому что неразумно говорить так о Темном Народце в том месте, где он живет. Я обернулся к своему оруженосцу и приказал ему съездить за подмогой. Он был белым с прозеленью; торопливо выполняя мой приказ, он внезапно скорчился, и его вырвало; потом он поскакал дальше.

К тому времени, как он вернулся вместе с остальными, мы уже начали сваливать бедные изувеченные тела в затянутые дымом ямы, которые были их домами. Я своими руками положил овчарку у ног ее старого хозяина, в память о Кабале, — я хотел бы, чтобы в подобном случае его положили у моих ног. Мы забросали их сверху всем, что валялось на земле или легко отрывалось: остатками обугленных балок, полусгоревшим папоротником с крыш, даже торфяными кирпичами из кладки — всем, что могло послужить для защиты от волков и поедающих падаль горных зайцев. Отца Айрака мы оставили напоследок, и он все еще не был похоронен, когда маленький охотник вернулся и спокойно, без лишней суеты принялся за работу вместе с нами. Некоторые из Товарищей отшатывались от него с каким-то суеверным ужасом, и то тут, то там люди повторяли знак Рогов. Но он только сделал то, что требовал обычай его народа, и это было сделано с любовью. Когда последнее тело было засыпано, он слюной и пеплом нарисовал себе на лбу и на щеках траурные полосы и до крови расцарапал кинжалом грудь и руки, а потом повернулся к нам с великой и мягкой гордостью, словно хозяин на пороге своего дома.

— Сердце подсказывает мне, что саксонские Волки мало что оставили после себя, но все, что еще сохранилось здесь, — ваше, и вы здесь — дорогие гости.

Но вообще-то те из Товарищей, у кого желудок был покрепче, уже начали рыскать среди развалин в поисках того, что не заметили саксы. В обычных условиях, думаю, не многие из нас отважились бы шарить по деревне Маленького Темного Народца; но саксы словно выставили все, что в ней было, напоказ небу и ветру, не оставив позади себя ничего, кроме жалких обломков человеческой жизни; и, может быть, те, кто рылся в тот день в руинах Айраковой деревни, на всю оставшуюся жизнь избавились от наиболее острых уколов того страха, что люди света всегда чувствуют перед людьми тьмы.

Немногочисленные пивные кувшины были пусты, а в зерновых ямах не сохранилось и того малого количества ячменя, которое еще должно было оставаться в них в это время года, — во всех, кроме одной, которую они, верно, проглядели в своей отчаянной спешке. Зерно в ней было жалким — высохшим и сморщенным, но все же лучше, чем ничего. Мы насыпали его в кожаные мешки и погрузили их на вьючных пони; мужчины и женщины, вырастившие и собравшие это зерно, не стали бы голодать из-за его отсутствия, а нам оно должно было помочь отомстить за них. Мы срезали себе еще немного мяса с коровьих туш, на которые, по мере того, как редел дым, уже начинали слетаться мухи. После этого нам больше нечего было здесь делать. Сам я сорвал три — по обычаю — ветки боярышника, положил их на то место, где раньше были ворота, и стряхнул на них соль и несколько капель вина, которое мы возили с собой для промывания ран.

Потом мы поехали прочь — кто в глубоком молчании, кто с руганью и проклятиями, кто с грубым смехом — оставив деревню в мареве все еще слабо поднимающегося дыма. Наш проводник, на руках и груди которого до сих пор кровоточили траурные надрезы, ехал рядом со мной на своем косматом пони; и на ходу пел тихую, темную, заунывную песню без слов, которая звучала так, словно она блуждала, подобно бездомному ветру, еще до того, как холмы впервые поднялись к звездам, и от которой у меня на затылке шевелились волосы.

На следующий день мы впервые увидели в просвете между двумя рыжевато-коричневыми грудями холмов широкие голубые равнины, тянущиеся к Эбуракуму. И вот так мы наконец выбрались из горного района, этой крыши Британии, и снова оказались в низинах. К этому времени наше продвижение начало замедляться.

Мы знали это и не щадили ни себя, ни своих лошадей. Если бы мы смогли вклиниться между Эбуракумом и остатком саксонского войска — да даже хотя бы напасть на них до того, как они успеют завершить подготовку к обороне, это означало бы одну жестокую, кровавую схватку и потом конец; но стоило им благополучно укрыться за стенами, и за этим обязательно последовала бы вся растянутая, выматывающая душу рутина осады; а сейчас, когда на севере уже тлел огонь, готовый полыхнуть в любой момент, мы не могли, видит Бог, не могли тратить время на осаду.

Но когда мы покинули высокогорья и спустились в лесистые долины, зеленеющие под сенью серовато-рыжих горных кряжей, началось нечто, что подействовало на нас, как глоток ржаной браги на выбившегося из сил человека. Словно бы ниоткуда, из потаенных деревень и темных лесов долины к Алому Дракону начали собираться люди. Бриганты всегда были необузданным и гордым народом; они так и не переняли полностью римские обычаи, но, похоже, саксонское ярмо было еще более невыносимым; и они стекались к нам с такой же быстротой, с какой слух о нашем продвижении разносился сквозь вереск: один или два зажиточных землевладельца, чьи фермы до сих пор избежали нашествия Морских Волков, каждый с римским оружием в хорошем состоянии и с небольшим отрядом домочадцев и работников с фермы; беглые рабы со шрамами от цепей; все еще свободные воины с раскрашенными щитами, с которыми их племя шло в давние дни против легионов.

Они присоединялись к нам на марше и двигались в нашем строю — трусцой среди наших пехотинцев или верхом на своих маленьких горячих пони; на коротких ночных стоянках они подходили к нашему костру, гордые, как туры, с глазами, уже горящими огнем битвы, и говорили просто и прямо, как говорят люди в глухих местах:

— Милорд Артос, я Гуэрн, или Талор, или Гунофариний, сын Ратмайла. Я буду с тобой в этом деле.

К вечеру предпоследнего дня марша мы наткнулись на маленькую сожженную ферму, где под обуглившейся крышей и серым пеплом все еще теплился тусклый огонь и повсюду были видны следы побывавшей здесь большой компании. Айрак обежал все кругом, по-собачьи внюхиваясь в каждую вещь, а потом вернулся ко мне, вытирая руки о свой кильт из волчьей шкуры.

— Они прошли мимо этой фермы меньше чем полдня назад.

Здесь они снова собрались в единое войско. Пусть милорд Медведь поторопится.

Я подозвал к себе Бедуира и Кея и сказал им:

— Мы будем идти со всей возможной скоростью, пока не сядет солнце; с наступлением темноты сделаем часовой привал, чтобы поесть, напоить лошадей и дать им покататься по траве. А потом будем идти всю ночь, а пехота пусть догоняет нас, как сможет. Последний этап гонки начинает оживляться, мои герои!

И вот так, не считая этого одного привала, мы без остановки неслись сквозь тьму, бросая усталых лошадей вперед через волнистую равнину и снова выезжая на мощеную щебнем дорогу; и к полудню следующего дня, уже почти в виду Эбуракума, нагнали арьергард саксонского войска.

Глава одиннадцатая. Сын ведьмы

То была беспорядочная схватка при отступлении; схватка, в которой ряды сражающихся раскалывались, сливались снова, рассыпались десятками мелких отдельных стычек по зеленым равнинам, среди зарослей ив и орешника, и снова собирались вместе, все время оттягиваясь назад, к серым стенам Эбуракума, которые теперь приблизились настолько, что я уже мог их разглядеть. Медленно, очень медленно воротные башни вырастали и нависали над нами все более грузной массой, а тени сражающихся людей и белых курчавых кустов боярышника становились все длиннее. я почти до самого последнего мгновения надеялся втиснуться между саксами и их цитаделью и отбросить их назад; но я понятия не имел, сколько Морских Волков оставалось в гарнизоне старой крепости легионеров, а мои люди и лошади были настолько измучены, что я не осмелился теперь подвергать их такой опасности. Вместо этого я пошел на другой риск: мы рванулись вперед, прижимаясь к саксам так близко, чтобы они не успели закрыть перед нами ворота. Мы гнали их, как собаки гонят овечье стадо, — не то чтобы эти люди были очень похожи на овец; они были доблестными бойцами и отступали перед нашим натиском размеренно и без всяких признаков беспорядочного бегства. Правду сказать, сейчас они держались более твердо, чем когда бы то ни было с тех пор, как их строй дрогнул на дороге, ведущей в Дэву, — щит у плеча и разящий меч, и ни единого взгляда на своих убитых, остающихся лежать на всем пути отступления.

Когда они достигли ворот, их оставалось всего две или три сотни, и мы наседали на них так плотно, что торжествующие передние ряды Товарищей уже смешивались с дружинниками Окты, а Алый Дракон Британии и белые бунчуки саксов почти сливались на ветру в единое целое. Я уже слышал сквозь вопли своих парней, как под копытами Ариана глухо гудят бревна моста; видел за воротами людей, женщин, стариков, мальчиков, и рядом с ними воинов гарнизона, готовых втащить своих соплеменников внутрь и не дать нам прорваться в ворота — и закрыть их перед нашим носом, когда последний сакс окажется в крепости. И если бы им удалось осуществить свой план, это означало бы гибель нашего авангарда, который тоже оказался бы внутри, отрезанный от всякой помощи с нашей стороны.

Я сам принял решение вступить в эту ужасную игру, но теперь, увидев черные челюсти ворот и кишащих вокруг них саксонских воинов, я на мгновение почувствовал тоскливую беспомощность охотника, который видит, как его собаки срываются вниз с обрыва. Слишком поздно отступать теперь, слишком поздно сделать что бы то ни было, кроме как сжать зубы и нестись вперед, сметая саксов со своего пути и удерживая ворота открытыми силой своего натиска…

Я испустил боевой клич: «Ир Виддфа! Ир Виддфа!» и пониже пригнулся в седле, снова и снова ударяя каблуком в потный конский бок, бросая Ариана вперед между неприятельских копий.

— Держитесь ближе! Бога ради, держитесь ближе! Не дайте им закрыть ворота!

Рядом со мной Проспер трубил атаку, и Товарищи за моей спиной устремлялись вперед. Но защитники крепости уже подскочили на помощь своим шатающимся соплеменникам; другие с воплем повисли на тяжелых, обшитых листами бронзы бревенчатых створках ворот…

На нас упала тень подворотной арки. Брошенное кем-то копье вонзилось в грудь Айракова пони, и бедное животное, не переставая отчаянно визжать, кубарем покатилось на землю; сам Айрак успел с него соскочить. Мчащаяся сзади лошадь, испуганно всхрапывая, шарахнулась в сторону, и на какое-то мгновение весь наш передний край был остановлен и охвачен смятением. Остановка длилась всего один кратчайший вздох, один бешеный удар сердца, но этого было бы достаточно… А потом в этот последний черный миг нашей атаки, когда все казалось уже потерянным, произошло чудо — так быстро, что в момент своего начала оно уже разливалось могучим свирепым потоком. Среди защитников крепости воцарился внезапный ревущий хаос; сзади, с боков выскакивали странные, фантастические фигуры, спрыгивая словно бы ниоткуда в самую гущу тех, кто пытался закрыть ворота; мужчины и женщины, тоже изможденные и одичавшие, в развевающихся лохмотьях, с невольничьими ошейниками на шее, с жердями, ножами, мясницкими топорами в руках; они бросались на створки ворот, удерживая их открытыми. Сама преисподняя разверзлась и клубилась теперь вокруг меня в темной пещере подворотной арки. Крики и визг усилились, сливаясь в один непроницаемый водоворот звука; тут же затянутый и поглощенный могучим, хриплым, ликующим воплем, который мог бы быть радостным воем проклятых душ. И снова я услышал свой собственный голос, который выкрикивал боевой клич:

«Ир Виддфа! Ир Виддфа!», подхваченный за моей спиной раскатистым ревом, и, словно на гребне мощной волны этого торжествующего крика, мы врезались в доблестный арьергард саксов, топча их копытами, сметая их с дороги, как внезапно разлившаяся река сметает все на своем пути; а за нашими спинами все еще напрягались и подрагивали крепкие створки ворот. Айрак, словно пес, бежал у моего стремени. Мы пробились сквозь темный тоннель подворотной арки, где нас оглушил гулкий грохот копыт наших лошадей под крестовыми сводами; сквозь качающуюся, воющую, обезумевшую толпу, люди в которой сражались теперь уже не с нами, а друг с другом; и за спинами сопротивляющегося саксонского арьергарда нашему взору открылась безжизненная, прямая главная улица Эбуракума.

И в этот момент я даже сквозь одуряющий рев битвы услышал высокий, волчий, леденящий кровь в жилах вой — боевой клич Темного Народца; и айрак метнулся вперед, устремляясь со своим кинжалом в клокочущую массу воинов. Он не мог и думать о том, чтобы пробиться сквозь них, он снова следовал обычаям своего племени, которое верит, что победу можно купить сознательной и добровольной жертвой. И с этой верой он бросился на неприятельские копья. Поистине, этот маленький человечек съел храбрость своего отца — или, может быть, у него было достаточно своей собственной.

— Давайте, ребята! — закричал я. — Ко мне! Следуйте за Айраком! Следуйте за мной к цели!

И охотничий рог подхватил этот клич. Прямо перед собой я увидел среди немногих оставшихся в живых дружинников исполинскую фигуру Окты Хенгестона; его волосы слиплись от крови, вытекшей из раны на голове, и кровь же, словно ржавчина, покрывала бурыми пятнами кольчугу на его плечах и груди. Щит он потерял или отшвырнул прочь. Я бросил Ариана на него, а он с пронзительным, вызывающим криком прыгнул мне навстречу; и когда он взмахнул мечом, я на какой-то миг увидел его глаза, словно горящие серо-зеленым пламенем. Острие моего копья ударило его в изгиб сильного горла над золотой гривной. Кровь брызнула струей, и я увидел, как его глаза расширились, словно от изумления; а потом он, не издав ни звука, рухнул навзничь среди своих дружинников.

После этого мужество оставило саксов, и они начали отступать быстрее.

Кто-то поджег кровлю на одной из саксонских хибарок, и огонь быстро распространился, подгоняемый свежим вечерним ветром, который переносил клочки пылающей соломы с одной крыши на другую; над широкой улицей, теперь почти наполовину заваленной кучами мусора, начал собираться дым; высокая белая базилика, стоящая, как утес, над похожим на воронье гнездо скоплением варварских лачуг, потемнела, затянутая его ползучими клубами, и его едкий запах перехватывал нам горло. Рядом со мной, прямо под копытами лошадей Товарищей, бежали люди с самым невероятным оружием в руках и с невольничьими ошейниками на шее… А потом Морские Волки дрогнули и покатились назад, и битва закончилась, и началась охота.

Позже, когда пожар был уже наполовину потушен, я сидел в центре форума на бортике ограды богато украшенного фонтана, на руке у меня висел повод Ариановой уздечки, и я ждал, пока старый жеребец утолит жажду, а тем временем конница, пехота и воины в боевой раскраске рыскали по всему Эбуракуму в поисках бежавших саксов, а Кей с небольшим отрядом легкой конницы летел следом за другими беглецами в сторону побережья; и вокруг меня кипел ревущий поток победы. Рядом со мной стоял рослый человек.

Я видел его в первых рядах неистовой толпы, напавшей на ворота; он был светловолос, точно какой-нибудь сакс, но его шею охватывал серый железный невольничий ошейник, а в руках у него был обнаженный меч, который он заботливо чистил пучком травы, вырванным у основания фонтана.

— Кем бы ты ни был, друг, я должен поблагодарить тебя.

Мой собственный голос, тяжело и хрипло прозвучавший в моих ушах, заставил меня очнуться.

— Что до того, кто я такой, так я — кузнец Джейсон; и вот потому-то у меня в руках это, а не выдернутая из плетня жердь или мясницкий нож. А тот парень, — он указал клинком на другого человека, который шел мимо, пошатываясь под тяжестью большого кувшина с вином, — был учетчиком зерна в городском хранилище; а это Сильвианий, у которого была своя собственная земля и целая комната книг для чтения… а вот это Хелен, наша золотая Хелен.

Посмотрев в ту сторону, куда он указывал, я распознал женщину, которую тоже видел в самой гуще сражения.

— Морские Волки обращались с ней, как с обыкновенной шлюхой, и ей это не очень-то нравилось, ведь она в течение десяти и более лет была хозяйкой собственного дома с девушками.

Теперь-то, как видишь, почти все мы — невольники, — он коснулся рукой обруча у себя на шее. — Прекрасная свита для графа Британского, не так ли?

— Прекрасная свита, — согласился я. — Что касается невольничьих ошейников, то, без сомнения, ты сможешь с ними разделаться, кузнец Джейсон, и мои оружейники тебе помогут.

Если бы не ты и твое войско, то большая часть наших отрядов, по всей вероятности, выла бы сегодня под воротами Эбуракума, а я и мой авангард лежали бы, изрубленные в кровавые ошметки, в уличных канавах, — я взглянул на него. Он явно был вождем этого отряда оборванцев. — Как тебе это удалось?

Он пожал могучими плечами.

— У нас были планы — два или три — и мы должны были действовать по ним в зависимости от того, какой из них покажется нам лучшим в данный момент; составлять их было одно удовольствие. Нам стало легче сходиться вместе после того, как столько наших хозяев отправилось на военную тропу; и легче было убежать, когда этот данный момент пришел. Сначала мы собирались просто вырваться на свободу, но потом, когда до нас дошли слухи об их поражении и о смерти Хенгеста, мы догадались, что должно произойти, и подумали, что сначала маленько обождем, а уж потом вырвемся на свободу и тогда присоединимся к тебе или протянем тебе дружескую руку изнутри — как придется.

— Думаю, это был твой план.

Смелость такого решения хорошо сочеталась с его твердо сжатым ртом.

— Мой и Хелен, — он указал подбородком на женщину в ярких лохмотьях и стеклянных браслетах, которая повернулась на ходу, чтобы стрельнуть подведенными глазами в сторону ближайшего из Товарищей. — Хелен — это сокровище, а не девушка. Она стоит десятерых таких, как мы, и ей не очень-то нравится, когда ее перебрасывают от одного похотливого кабана к другому без всяких там позволений или извинений, и это после того, как она столько времени была полноправной хозяйкой дома, — он хохотнул; это был теплый веселый рокот под золотистым пушком у него на груди. — Это ей пришло в голову караулить твое появление, посылая то одну, то другую девушку отнести наверх какую-нибудь еду и кувшин с пивом и полюбезничать с часовым на стенах. И когда поднялся крик, и девушка, что была в тот момент наверху, слетела вниз, вереща, что ты уже наступаешь Морским Волкам на пятки, мы поняли, что настал момент приводить наши планы в действие. К этому времени мы по большей части лежали затаившись в кустах в старом монастырском саду, а кое-кто из нас тайком поднялся на вал и расправился со стоящими там дозорными…. — он сделал легкое, жуткое колющее движение большими пальцами. — Это достаточно легко, если тебе удается подобраться к своей жертве так близко, чтобы ударить ее в затылок прежде, чем она тебя услышит. Их было не очень много, но их оружие добавило кое-что к нашим запасам. К этому времени первые из Морских Волков уже добежали до моста, а остальное ты знаешь.

— Остальное я знаю.

— Если вдуматься, достаточно просто.

— Если вдуматься, — отозвался я, и мы обменялись удовлетворенным взглядом.

Все это время по городу — то ближе, то дальше — шла охота, и ветер то и дело доносил до нас вонь потухшего пожара.

По заросшей травой улице прозвучали торопливые шаги, и когда я обернулся, со мной рядом остановился Флавиан.

— Оиску удалось уйти, сир, — сказал он. Он был черным от дыма и не очень твердо держался на ногах, но сумел отдать старый гордый салют легионеров с необычайной четкостью. — Мы вывернули наизнанку весь город, но о нем не было ни слуху, ни духу.

Я устало пожал плечами.

— А-а, ладно; мне хотелось бы довести охоту до конца и прикончить весь выводок, но думаю, что два поколения из трех — На следующий день мы выехали к побережью, оставив Кабаля кантиям, то разделываться с ним придется Амброзию — или нам как-нибудь в другой раз… Тут ничего не поделаешь, Малек.

— Да, сир, — отозвался Флавиан, а потом быстро добавил:

— Сир, тут еще кое-что. В одном из домов там, у восточных ворот, мы нашли мальчишку. Мы думаем, что он принадлежит к их знати.

— Тогда почему бы они бросили его здесь? Он ранен?

— Нет, сир, он…

— Так что же? Приведи его сюда.

Какое-то мгновение он упрямо молчал, а потом сказал:

— Я думаю, может быть… Я думаю, тебе следовало бы пойти самому, сир.

Я бросил на него удивленный и вопрошающий взгляд и поднялся на ноги.

— Хорошо, я пойду, — я ненадолго положил руку на плечо рослого кузнеца. — Попозже я хотел бы поговорить со всем твоим отрядом. А пока доставь ваших раненых к моему лекарю Гуалькмаю; любой из моих людей скажет тебе, где его найти.

Я подозвал к себе одного из Товарищей, который как раз проходил мимо, и передал ему Ариана, в последний раз похлопав жеребца по влажной, поникшей шее; потом повернулся к арке форума и вместе с пристроившимся сзади Флавианом вышел на главную улицу.

— Говоришь, у восточных ворот?

— На узкой улочке совсем рядом с ними.

Мы пошли дальше в молчании. Улица, на которой среди облупившихся стен римского города теснились дымящиеся хибарки саксов, казалась странно пустой — потому что охота переместилась в дальний конец города и обнаружила зернохранилище — то есть, на ней не было живых. Тел, распластавшихся темными пятнами в сиянии гневного заката, там было достаточно. Один раз мимо нас прошла группа плачущих женщин и детей, которых мои люди гнали в сторону старой крепости, где их было легче держать под стражей, чем в городе; но их было немного — даже их. Довольно большому числу, думаю, удалось бежать, и они, должно быть, направлялись к побережью; что касается остальных, то этим пламенным золотистым вечером в Эбуракуме было что-то вроде побоища. Что ж, это могло научить прибрежные поселения бояться Бога, а заодно и Артоса Медведя…

Мы подошли к узкой улочке у самых восточных ворот, свернули в нее, и в тот же миг свирепые лучи заката исчезли, словно отрезанные ножом, и на нас нахлынули холодные воды сумерек. Где-то в середине улицы в открытом дверном проеме виднелся проблеск шафранного света, уже расплывающегося поперек дороги неярким желтым пятном. У двери стояло несколько Товарищей; они расступились в молчании неимоверно усталых людей, чтобы дать мне дорогу. Кто-то принес факел, зажженный, я думаю, от тлеющей крыши или чьего-то брошенного очага; и в его свете я увидел, что пол у меня под ногами, хоть и белый от птичьего помета, падающего из прилепившихся под дырявой крышей ласточкиных гнезд, выложен тонкой мозаикой, а на оштукатуренных, вонючих стенах проступают не только пятна сырости, но и следы краски. Сбоку от меня была другая открытая дверь, и рядом с ней стоял один из Воинов Голубого Щита. Я взглянул на Флавиана, потом повернулся и прошел туда; человек с факелом последовал за мной.

Комната была довольно маленькой, но все равно самодельный факел оставлял стены в тени, и когда тот, кто держал его, поднял руку, весь свет сосредоточился на двух фигурах в центре.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39