Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Орел девятого легиона (№4) - Меч на закате

ModernLib.Net / Историческая проза / Сатклифф Розмэри / Меч на закате - Чтение (стр. 37)
Автор: Сатклифф Розмэри
Жанр: Историческая проза
Серия: Орел девятого легиона

 

 


«Они оба друг другу под стать», — подумал я, глядя на Мэлгуна, отошедшего к окну и стоящего там с огромной птицей на руке; оба были хищниками, оба не признавали никаких законов, кроме своих собственных, оба были по-своему великолепны; и я снова спросил себя, есть ли правда в этих слухах о том, что смерть его первой жены не была естественной.

Вне всякого сомнения, то, что он убил мальчишку из-за красивых волос и маленьких мягких грудей Гуэн Аларх, было правдой. Ну что ж, он будет держать Арфон после меня крепкой рукой; может быть, сам он будет управлять герцогством с помощью волчьего мундштука, но уж точно никто другой не посмеет посягнуть на его границы. Хотелось бы мне быть так же уверенным в силах Константина.

Внезапно глаза Мэлгуна расширились, усиливая его сходство с беркутом, и сфокусировались на чем-то очень далеком, а его палец прекратил легким монотонным движением поглаживать глянцевитые перья на шее птицы.

Он ничего не сказал, но я встал с сундука, на котором сидел, и подошел к окну.

Вдали, на тропе, которая некогда была военной дорогой, идущей от Моридунума и с юга, небольшое облачко пыли попало в последние лучи заходящего солнца и превратилось в золотистое размытое пятно с зернышком темноты с самой сердцевине. Оно было лишь чуть побольше пушинки чертополоха и, однако, я знал — или, может быть, мне только потом показалось, что я знал, — что это приближалась судьба, которую я ждал почти сорок лет, что всадник, мчащийся по старой дороге сквозь горы и поднимающий за собой клубы пыли, был Темным Всадником, который был послан за мной.

— Кто-то хочет сообщить нам очень срочную весть, раз он везет ее с такой скоростью, — заметил Мэлгун. я кивнул, но, по-моему, ничего не сказал; я наблюдал за тем, как этот крошечный зловещий завиток пыли с головокружительной скоростью приближается к нам, спускаясь из солнечного света, который все еще льнул к подножию холмов, в тень, уже наползающую с побережья. И несколько мгновений спустя услышал поверх тихого голоса моря слабый-слабый, как биение крови в моих собственных ушах, перестук конских копыт. Вскоре я уже мог разглядеть всадника, низко согнувшегося над гривой своей лошади, и топот копыт стал тяжелым и настойчивым; под стенами крепости уже почти сгустились сумерки, и у ворот собирались люди и факелы. Я оттолкнулся ладонями от высокого холодного подоконника; пора идти вниз…

— Это, должно быть, меня, — я повернулся и, стуча каблуками, сбежал вниз по винтовой лестнице; моя собственная тень темным пятном кружилась впереди меня на освещенной факелом стене. Мэлгун, все еще с беркутом на руке, последовал за мной, а у подножия лестницы к нам присоединился Флавиан, подбежавший от конюшен.

Когда мы достигли открытого пространства перед воротами, они были распахнуты настежь, и в центре небольшой встревоженной толпы какой-то человек соскакивал со взмыленной лошади. Бедное животное было черным от пота, его бока, покрытые коркой летней пыли, мучительно вздымались, а пена, капающая с опущенной морды, была густой и розовой от крови; всадник, едва держащийся на ногах, был вряд ли в лучшем состоянии; с ног до головы его покрывала белая пыль, которая обвела его слезящиеся глаза воспаленными красными кругами; эта белизна нарушалась только там, где струйки пота проделали в ней бороздки, спускающиеся по его обтянутому лбу и запавшим щекам. И неудивительно, что в первое мгновение, когда мы его увидели, ни Флавиан, ни я не узнали его сына.

Потом у Флавиана вырвалось изумленное восклицание, и у меня словно пелена упала с глаз.

— Малек! Какую весть ты мне привез?

При звуках моего голоса он поднял глаза, а потом подошел и неуклюже упал на колени у моих ног, свесив голову и опустив плечи.

— Злую весть, — пыль была и у него в горле, и его голос был просто хрипом. Злую весть, милорд Артос. Не заставляй меня сообщать ее; все написано здесь, в письме…

Я взял свиток, который он вытащил из-за пазухи своей туники и подал мне, и, взломав знакомую печать Кея и разорвав пунцовую нить, развернул его. Кто-то держал рядом факел, чтобы посветить мне, и пламя, раздуваемое легким морским ветерком, начавшим подниматься на закате, трепетало на корявых буквах. И, однако, мне не было, как обычно, трудно разбирать то, что было написано рукой Кея; письмо словно читалось само, и каждое слово наносило мне с плохо выделанного пергамента отдельный маленький холодный удар. Я продолжал читать, ни быстро, ни медленно, и когда дошел до последнего слова, поднял глаза; моя голова казалась холодной и ясной и странно отделенной от моего тела. Я увидел лица своих Товарищей и людей из отряда Мэлгуна, обращенные ко мне в свете факелов, застывшие в ожидании с безмолвным вопросом.

— Это от Кея, — сказал я. — Он сообщает мне, что силы Сердика из Уэстсэкса выросли за счет большого военного флота из Эстуария Лигиса — как вы помните, в прошлом году у нас было неурожайное лето и суровая зима — и что мой сын Медрот поднял знамя восстания против меня. Он оставил войско, забрав с собой порядочное количество своих приверженцев из числа наших молодых воинов, и присоединился к Сердику у Виндокладии. Они объявили Крэн Тара, призывая к себе скоттов и Раскрашенный Народ из Галлии.

Над моими словами сомкнулась тишина, которая все продолжалась и продолжалась, и в ней глухим эхом отдавался шум моря и крики чаек, похожие на крики потерянных душ.

Все молчали; они ждали, чтобы я заговорил снова; и только кто-то хрипло сглотнул, и я увидел, что кулак Флавиана сжался на поясе с мечом так, что костяшки пальцев засветились восковой белизной, точно баранья кость. В конце концов не я, а огромный беркут Мэлгуна нарушил тишину, когда она уже начала казаться ненарушимой и словно должна была длиться вечно. Встревоженный тем, что он чувствовал вокруг себя, и быстро, как и все его сородичи, улавливающий настроение людей, он начал неудержимо рваться с руки хозяина, дергая свои путы, и его резкие крики разорвали тишину вдоль и поперек, а гигантские хлопающие крылья словно закрыли собой все небо. Мэлгун, негромко ругаясь, пытался успокоить и усмирить птицу, бьющую над его головой своими могучими крыльями, и теперь, когда тишина была нарушена, вокруг забушевали людские голоса и недоверчивая и бессильная ярость.

После того, как Мэлгун наконец справился с огромным беркутом и люди, повинуясь моему выброшенному вверх кулаку, замолчали снова, я услышал поверх шума прибоя свой собственный голос:

— Примерно через три часа взойдет луна. Через три часа мы выступаем на юг, братья мои.

И эти слова казались эхом чего-то, что было сказано раньше.


(«Приезжай ради Бога! — писал Кей. — По пути собери всех, кого сможешь. Нам нужен каждый человек, но, самое главное, ради Бога как можно быстрее приезжай сам, потому что если когда-либо мы нуждались в том, чтобы ты нас вел, так это именно сейчас!») Не прошло и получаса, как Товарищи и местное войско уже наспех перекусывали в полуразрушенном обеденном зале. Я устроился у верхнего очага, немного в стороне от остальных, собрав туда Мэлгуна, пару князей, которые не успели разъехаться по своим владениям после летней кампании, Овэйна, Флавиана и все еще покрытого пылью Малька, и мы провели за едой торопливый военный совет. Со двора до нас доносились звуки пробудившегося лагеря: людские голоса, топот и ржание приводимых лошадей и лязг оружия, которое приносили из арсенала и складывали на земле в кучи.

— Если Медрот объявил Крэн Тара только сейчас, то должно будет пройти какое-то время, прежде чем скотты или пикты присоединятся к нему в большом количестве, — сказал я. — Если Судьба не обернется против нас, то мы вполне можем успеть захватить его и Сердика, прежде чем их друзья придут к ним на помощь.

Малек, до того не отрывавший воспаленных глаз от пламени очага, посмотрел на меня и покачал головой, которая от пыли, собравшейся во время его неистовой скачки, стала более седой, чем у его отца.

— Если Нони Журавлиное Перо и его сыновья говорят правду, то Крэн Тара должен был быть объявлен весной, чтобы войско собралось ко времени жатвы. С северо-западным ветром, который будет подгонять карраки, скотты и Раскрашенный Народ не опоздают на праздник.

И мне показалось, что мое сердце опустилось, холодное и тяжелое, как кремень, куда-то мне в желудок; потому что ветер, который поднялся на закате и свистел в покрывающей песчаные дюны траве и на бастионах старого форта, дул с северо-запада…

Флавиан ударил ладонью по колену.

— Время жатвы! И три четверти войска сидят по домам в своих деревнях, убирая с поля ячмень.

— Значит, клич должен был быть брошен по меньшей мере за два месяца до того, как он покинул Венту, — сказал я, но говорил я больше для себя, чем для остальных собравшихся у очага. — Пока он все еще сидел с нами за одним столом. Это правда, что по его глазам ничего нельзя прочесть…

— Он предусмотрителен и умеет ориентироваться в ситуации и ловить свой шанс — качества, подобающие Верховному королю; уж что-что, а этого у него не отнимешь, — вполголоса и не без восхищения сказал Мэлгун.

Верховному королю. Да, престол Верховного короля и был той дичью, за которой охотился Медрот. Пурпур был бы для него пустым звуком, поскольку принадлежал другому миру, нежели его собственный. Другого императора Западной империи не будет, все это должно будет уйти вместе со мной. Если Медроту удастся победить, в Британии будет Верховный король, а за его спиной, так сказать, на полкорпуса сзади, — сакс, обладающий самой большой властью в стране; так же, как было некогда с Вортигерном и Морским Волком Хенгестом. А потом, когда придет время, — а оно должно будет прийти — для взаимного выяснения сил, останется только сакс, и Британия будет разорвана надвое между деревом и жеребцом; и концом, несмотря ни на что, станет тьма.

Должно быть, я застонал вслух, потому что среди сидящих вокруг очага людей прокатилось легкое быстрое движение, и внезапно оказалось, что все они смотрят на меня, словно я привлек к себе их внимание каким-либо звуком. Я рассмеялся, чтобы замаскировать этот звук, каким бы он ни был, бросил остатки своей ячменной лепешки ближайшему псу и обвел всех взглядом, внимательно всматриваясь в каждого.

— Мне думается, что раз Сердик и Медрот будут наступать из Виндкладии, то очевидным местом для высадки скоттов, а вместе с ними, вероятно, и Раскрашенного Народа, будет побережье ближе к верховьям Сабринского моря — где-нибудь в краю болот и камышей к северо-западу от Линдиниса; может быть, за Яблочным островом — низкие берега и узкие извилистые протоки, по которым можно провести боевые ладьи вглубь суши и вытащить их там на берег; а после высадки они пойдут напрямик, чтобы как можно быстрее соединиться с саксами.

— Старая игра — разрезать королевство надвое, — сказал Овэйн.

— Отчасти; а отчасти, конечно, стремление объединиться и набрать полную силу, прежде чем мы сумеем войти с ними в соприкосновение. Похоже, что успех им более чем обеспечен, и, однако, даже сейчас, если мы помчимся, как проклятые, у нас все еще будет шанс встретить одну половину их войска и успеть с ней разделаться до того, как к ней присоединится другая.

— Ну и что? — спросил Флавиан.

— Мы помчимся, как проклятые. Но прежде чем мы выступим, мне нужно объявить свой собственный Крэн Тара. Мэлгун, ты можешь достать мне чернила и пергамент или таблички?

— Нет, — высокомерно сказал Мэлгун. — Я не писец.

— Но, Господи ты Боже мой, дружище, неужели у тебя нет здесь писца, у которого было бы чем написать письмо?

В конце концов он собственноручно принес мне требник богатой монастырской работы — сплошь позолота и сверкающие краски — занимающий, как мне кажется, третье место в его сердце после его соколов и его женщин, хотя скорее из-за своей красоты, чем из-за содержания; и бросил его мне, словно какую-то безделицу. И я вырвал из него страницы, которые были мне нужны, и перекинул его обратно Мэлгуну. Помню, половину одной страницы занимала заглавная буква "С", выполненная в подобии дракона с длинной выгнутой шеей и фантастическим разветвленным хвостом и похожая на королевский браслет-дракона, который я носил в течение двадцати лет. Другая страница была украшена листиками и крошечными цветочками с тремя лепестками, рассыпанными среди молитв, еще одна окаймлена изысканным переплетенным орнаментом, заканчивающимся птичьими головами. Я положил их на колено чистой стороной вверх и начал писать, произнося торопливо ложащиеся на пергамент слова вслух, чтобы остальные знали, какие приказы я посылал и куда.

Я написал Коннори в Дэву собрать северные отряды и как можно быстрее привести их на юг; они должны были подойти лишь через много дней после того, как завяжется сражение, но каким бы ни был его исход, они могли пригодиться потом. Я нацарапал приказ Аурелию Псу, лорду Глевума, немедленно послать всех, кого он сможет собрать, к Сабринскому побережью, чтобы предотвратить высадку, если еще не было слишком поздно. Но было уже слишком поздно; я чувствовал это всеми темными глубинами своей души. Я написал Кадору из Думнонии, чтобы он вывел свои войска, прежде чем вокруг них сомкнутся челюсти капкана, и присоединился к Кею в — я поколебался, обводя страну мысленным взором, — в Сорвиодунуме. Последнее письмо я написал самому Кею, удостоив его страницы с драконом; я приказывал ему отозвать людей с уборки урожая (но он и так уже должен был это делать); приказывал отвести подошедшие отряды на запад до Сорвиодунума и в ожидании моего появления сделать его местом сбора. Таким образом они должны были оказаться примерно на полпути между Вентой и южным Мендипсом. Если бы они продвинулись дальше на запад, им, возможно, пришлось бы схватиться с неприятелем раньше, чем я успел бы подойти к ним на помощь, и я не осмеливался так рисковать.

Я уже разослал клич всем горцам с моих родных холмов, которые могли присоединиться ко мне до восхода луны, и приказал Мэлгуну за следующий день собрать всех, кого он только сможет, и выступить с ними следом за мной.

После того как письма были написаны, кто-то принес мне несколько шариков пчелиного воска, и я запечатал пергаменты заделанной в эфес моего меча большой аметистовой печатью Максима, которая изображала орла с распростертыми крыльями, окруженного гордой надписью ИМПЕРАТОР. Потом я подозвал от нижних очагов трех молодых воинов, каждый из которых был известен мне как быстрый наездник, хорошо знающий горы и горные тропы, и дал первому из них письмо к Кадору, приказав ему следовать самым коротким путем на юг, к побережью Силуреса, и Бога ради держаться подальше от лап Вортипора, а потом переправиться на рыбацкой лодке в Думнонию. Двум другим я вручил письма к Аурелию Псу и к Кею с наказом ехать вместе до Глевума, где один из них должен будет прервать свое путешествие, в то время как второй помчится дальше прямо в Сорвиодунум. И когда они торопливо проглотили остатки своего ужина, набросили плащи и вышли из зала, у меня на руках остались только Коннори и север.

Я помню, что посмотрел поверх очага туда, где, привалившись к колену своего отца и почти засыпая, сидел Малек, и увидел, что рука Флавиана с большим поцарапанным изумрудом на пальце лежит на пыльном плече юноши. Последний человек, который носил это кольцо, погиб у меня на службе двадцать лет назад;

Флавиан, судя по всему, должен будет погибнуть вместе со мной через несколько дней. Три поколения подряд — это было слишком много для рода одного человека.

— Малек, — сказал я, и когда он очнулся и, встрепенувшись, сел прямо, продолжил:

— Сначала поешь, потом выспись. Я могу дать тебе на сон четыре часа, а после этого возьми свежую лошадь — присмотри за этим, Мэлгун, брат мой, поскольку я к этому времени уже буду держать путь на юг — и отвези мой приказ Коннори в Дэву. Если по дороге ты сможешь два раза сменить лошадь, то будешь там меньше чем через три дня.

— Сир… пусть это письмо отвезет кто-нибудь другой, — немного помолчав, сказал он. — Я один из твоих Товарищей, я был твоим оруженосцем. Мое место в твоем отряде.

— Твое место — повиноваться моим приказам, — ответил я, и он, встав, подошел и взял пакет, а потом, поколебавшись еще одно ощутимое мгновение, прикоснулся им ко лбу, прежде чем засунуть его за пазуху своей пропотевшей туники.

Когда он, как до него другие, накинул плащ и вышел в ночь, его отец поднялся на ноги и неторопливо последовал за ним. И я знал, что где-то в царящей снаружи темноте — возможно, Флавиан отведет его в свою спальную каморку — они попрощаются друг с другом, почти наверняка в последний раз.


Это не отняло у них слишком много времени; Мальку нужно было поспать эти несколько часов, а Флавиана как и остальных, ждали дела. Он вернулся в обеденный зал один, когда мы как раз собирались выходить оттуда, — с виду почти такой же, как всегда, если не считать того, что старый шрам у него на виске проступал более четко, чем обычно; странно, что такая вещь может выдать человека. Он поблагодарил меня долгим, твердым взглядом, и я заметил, что видавшая виды печатка исчезла с его руки, и только полоска очень белой кожи указывала на то место, где она была.

Мы подтягивали пояса с ножнами и пинками расшвыривали последние кости собакам, когда он на мгновение остановился возле меня и вполголоса задал вопрос, который пока что не задал мне ни один человек.

— Сир… Кей не сказал — среди тех людей, что пошли за Медротом, было сколько-нибудь Товарищей?

— Шестьдесят семь, — ответил я, нагибаясь за плащом, который сбросил, сидя в теплом зале.

— О Боже! — сказал он и поперхнулся этими словами, и когда он повернулся, чтобы с ненужной заботливостью поднять упавшую пивную кружку, мне показалось, что я услышал рыдание.

— Надо полагать, это в основном молодежь — волчатам надоедает следовать за старым вожаком, — проходя мимо, я на мгновение сжал его плечо. — Не твоему волчонку.

И когда я в сопровождении остального отряда подходил к двери, он догнал меня, уже полностью владея собой. Во дворе взад-вперед сновали люди и тени, и мягкую, полную шума и гомона темноту холмов прочерчивал свет факелов. Призыв Мэлгуна уже возымел действие, потому что среди наших собственных рослых лошадей, уже стоящих оседланными или прохаживаемых взад-вперед на заросшем травой плацу, мерцающее пламя высвечивало косматые бока более двух десятков жилистых горных пони и светлые волосы и покрытые эмалью рукояти кинжалов сидящих на них горцев. И от этого зрелища у меня на мгновение полегчало на сердце.

Луна как раз отделялась от гор в противоположной от моря стороне, когда мы выехали из Сегонтиума, каждый с притороченным за седлом скатанным одеялом и котомкой с сыром и ячменными лепешками, потому что на дорогах мы должны были передвигаться слишком быстро даже для самых легких из вьючных животных.

Напоследок Мэлгун подошел в сопровождении своих дружинников к моему стремени и снова пообещал, что последует за мной со всем войском прежде, чем за копытами наших лошадей уляжется пыль. Я перегнулся к нему с седла, и мы сплюнули и ударили по рукам, словно заключая сделку. Он обещал это совершенно искренне, но я и тогда знал, что не могу на него рассчитывать, знал так же верно, как то, что старый Сингласс и Вортипор из Дайфеда уже были моими врагами. В Динас Фараоне был маленький сын, и у него была мать, Гуэн Аларх.

Глава тридцать шестая. Последний лагерь

Мы направились вглубь страны по горной дороге, ведущей к верховьям озера Юала — оттуда можно было взглянуть вдоль длинной вереницы переплетающихся ущелий на юго-запад, в сторону Коэд Гуина, до которого было чуть больше часа езды, — а потом свернули на полузатерянную пастушью тропу, уходящую дальше на юг, и началась изнурительная работа — переход с лошадьми через гористую местность, по гребням хребтов и вверх и вниз по скалистым склонам и каменным осыпям, где едва могут пройти даже твердые на ногу горные пони. Большую часть пути мы шли пешком и карабкались по скалам, увлекая и волоча бедных животных за собой. На вторую ночь мы спали, закоченевшие и промокшие, выше линии облаков, спали всего несколько часов, а потом поспешили дальше. Один раз мы чуть было не потеряли трех лошадей в торфяном болоте. Но все-таки мы преодолели этот путь, и быстрее, чем если бы ехали по более длинной круговой дороге через Медиоманум. Солнце было уже довольно высоко, и летний утренний туман начинал рассеиваться, когда мы спустились с вересковых высокогорий и миновали выработанные медные копи в верховьях реки, питавшей первые истоки великой Сабрины. В тени старых рудничных построек цвела пушица и первые колокольчики, и в вереске деловито копошились маленькие янтарные пчелы. И, оглядываясь назад, я все еще мог различить Ир Виддфу, возвышающуюся в небе, точно тень от облака. Я отсалютовал ей на прощанье, как салютуют князю, и мы погнали измученных, обессиленных лошадей вдоль расширяющегося потока к верховьям Сабрины и стоящему в сочных зеленых низинах Вирокониуму.

В Вирокониуме нам удалось сменить наиболее уставших лошадей, и мы помчались дальше, к югу через Глевум и Кориниум, потом по дороге из Кунетио, которая провела нас в нескольких милях от Бадонского холма, и вдоль последнего длинного подъема волнистых известковых холмов в Сорвиодунум.

И на всем протяжении нашей безумной скачки, по мере того, как новости, словно лесной пожар, разносились по округе, к нам присоединялись люди, по одному, по двое, небольшими лихими конными отрядами; так что когда мы оказались в виду небольшого города-крепости, прижавшегося к вершине холма, у меня было более четырех сотен летучей конницы вместо двух, последовавших за мной на север.

Лагерь был разбит на низменности, окружающей обнесенный серой стеной пригорок, который возвышался в центре, выполняя роль цитадели, и дым вечерних кухонных костров затягивал все дымкой, смягчающей очертания стогов сена и сплетенных из веток хижин; и из этой дымки нам навстречу летели знакомые, разнородные, смешанные звуки огромного стана, и громче всех — дребезжащие, как треснувший колокол, удары молота по наковальне оружейника. Во всяком случае, Кей получил мое сообщение. Наше приближение, должно быть, было замечено разведчиками, пока нас все еще отделяло от лагеря некоторое расстояние, потому что люди уже торопливо спускались с более высоких его окраин и толпились около ворот в частоколе, чтобы ликующими криками приветствовать наш приход — приветствовать так, словно мы явились, чтобы повести их к новому Бадону. И не успел я придержать лошадь, как у моего стремени уже стоял Кей — или, скорее, изможденный, серый, с воспаленными глазами призрак-мститель в обличье Кея, и за его плечом уже позвякивал щит.

— Какие новости? — спросил я.

— Саксы и скотты соединили свои щиты — чуть больше дневного перехода к западу отсюда.

Значит, мы опоздали. Что ж, я не очень-то надеялся на то, что успею перехватить две половинки вражеского войска прежде, чем они смогут объединиться. Я перекинул ногу через спину своей усталой лошади и тяжело соскочил на землю.

— Какова их численность?

— Если разведчики не ошибаются, в общей сложности около восьми тысяч. Нони Журавлиное Перо сейчас в лагере, если ты хочешь с ним поговорить.

Я кивнул.

— А наших сколько?

— Пока немногим более половины этого числа. Я не осмелился ждать больше четырех дней, прежде чем выступить.

Марий и Тирнон продолжают собирать людей, чтобы привести их следом, но в такое время это не очень-то легко — чтоб он горел в аду за это!

— За то, что выбрал время жатвы? На его месте я сделал бы то же самое, — сказал я. В это первое мгновение ни он, ни я не произнесли имя Медрота.

Кей посмотрел на меня с яростным страданием в горячих голубых глазах.

— Я думал не о жатве, не столько о жатве. Я думал о том, что яд одной жабы может расползтись очень далеко. Это не только те люди, которые выступили вместе с ним, чтобы примкнуть к саксонскому лагерю; он испоганил своей мерзкой слизью даже тех, кто еще остался на своих местах, даже некоторых из тех, кто откликнулся на призыв к сбору. Три дня назад один человек сказал мне прямо в лицо: «Почему бы нам не замириться с Сердиком и его племенем, как мы замирились с людьми с Саксонского берега? Артосу лишь бы сражаться, даже со своими собственными сородичами с холмов, а мы должны оставлять урожай гнить на полях. Медрот знает лучший путь».

Несколько мгновений мы стояли в мрачном молчании; похоже, сказать тут было нечего.

Потом я спросил:

— А люди из Глевума уже подошли? — потому что когда мы проезжали через этот город, в нем не оставалось ни одного воина (одинокий гонец скачет быстрее, чем целый отряд), но, может быть, они все еще прочесывали болота Сабрины в поисках войска, высадку которого не успели остановить.

— Этим утром. Как только они обнаружили, что опоздали предотвратить высадку скоттов, они поспешили к месту сбора — по правде говоря, когда подошел наш авангард, они уже расположились здесь и хозяйничали в городских винных лавках.

Я обводил взглядом лагерь и видел огромное знамя с драконом, поднятое среди кухонных костров, и дальше — черную борзую Глевума, но нигде не мог различить шафрановый проблеск знамени Думнонии.

— А что Кадор и Константин?

— Пока ничего.

— Вообще никаких вестей?

Он потряс головой, словно старая, седая, косматая овчарка, которую осаждают мухи.

— Если они не появятся здесь завтра к утру, это, несомненно, будет означать, что они не смогли выйти вовремя, — сказал я, — и нам придется считать, что они для нас потеряны, и обходиться, как сможем, без них. С этими герцогами-предателями из моего собственного народа, которые уже стаями слетаются на юг, чтобы присоединиться к саксам, мы не в состоянии больше позволить себе ни малейшей задержки, даже для того, чтобы подождать Мария и Тирнона. Созови совет, Кей; мы можем обсудить наши планы за едой, как сделали при Бадоне.

Но обо всем этом торопливо созванном совете я мало что помню; только то, что я приказал всем выступить на запад на рассвете, и еще — и это я помню поистине четко — что с учетом того, насколько мы уступали неприятелю в численности, я предложил боевой порядок, который никогда не использовался ранее, но который, как мне представлялось, сулил некоторую надежду справиться с угрозой более длинных неприятельских флангов; и что каким-то образом мне удалось выбить у совета согласие на этот план. Остальное затерялось в серой клубящейся мгле, похожей на дым от кухонных костров. И еще все это кажется мне очень далеким, дальше, чем наш совет перед Бадонской битвой; и, однако, должно было пройти не так уж много дней — Бог знает, как много или как мало, мне становится трудно вести счет времени…

На исходе ночи до нас добрался долгожданный гонец от Константина.

— От Константина? — спросил я, когда его привели ко мне.

— А что же Кадор, король?

— Милорд король стареет не по годам. Он болен и не может ездить верхом, — ответил гонец, стоя передо мной ветреным утром в холодном неровном свете факелов. — Поэтому он посылает своего сына вести войско.

— Как скоро они смогут присоединиться к нам?

— Здесь? — с сомнением спросил он.

— Нет; через час мы выступаем на запад; в следующий раз мы встанем лагерем в нескольких милях от неприятеля.

— Что ж, тогда, может быть, завтра вскоре после полудня.

Они идут форсированным маршем.

— Завтра к полудню здесь может быть работа скорее для волков и ворон, чем для людей из Думнонии, — сказал я. — Им придется еще больше ускорить движение. Каковы их силы?

— Дружинники и та часть войска, которую мы смогли собрать быстро. Сейчас время жатвы.

Время жатвы, время жатвы!

Я сказал:

— Пойди сейчас чего-нибудь поешь, а потом возвращайся к Константину и объясни ему, как мы нуждаемся в том, чтобы он поспешил.

Не прошло и часа, как мы выступили, устремляясь на запад через гигантские, выбеленные летним солнцем волны Даунов, сначала по дороге легионеров, потом по зеленой от ольховника гребневой тропе в низинные земли, лежащие за Мендипсом. И этой ночью встали лагерем на небольшой возвышенности в тихой стране широко раскинувшихся лесов и покрытых папоротником склонов, и холмы, по которым мы шли днем, поднимались, все в пятнышках от облаков и в меловых шрамах, у нас за спиной, а далеко впереди было сверкание воды и странно просветлевшее небо — приметы болотного края. И там же, далеко впереди, невидимое, неслышимое в спокойном летнем просторе, стояло неприятельское войско; неприятельское войско, которое вели против меня мой сын и человек, которого я с величайшей радостью называл бы своим сыном, если бы Судьба соткала свой узор так, а не иначе. Они стояли лагерем примерно в пяти милях от нас — как доложили маленькие темнокожие разведчики, сообщившие нам об их присутствии, — и я бы сразу двинулся вперед, чтобы навязать им сражение, потому что у нас оставалось еще несколько часов дневного света, а таким образом мы получили бы преимущество внезапности; но половина моего войска валилась с ног от усталости, и я рассудил, что если мы вступим в бой на следующий день, когда люди подкрепят свои силы несколькими часами сна, то это перевесит потерянную внезапность. Так что мы сделали привал и выставили усиленный дозор, прикрытый с внешней стороны цепью пикетов. И в ожидании, пока разобьют основной лагерь, я вместе с Кеем объехал сторожевые посты, от одной к другой группе людей, залегших повсюду, где можно было найти укрытие и откуда открывался вид на лежащую к западу равнину, — в неглубоких, заросших папоротником впадинах на склоне холма или у границы зарослей ольховника, в последней розовой дымке летнего иван-чая, — в то время как их лошади паслись неподалеку.

Подъехав ближе к одному из таких постов, мы услышали, что они поют, тихо, с набитым лепешками ртом; неподходящая для войны песня, но я и раньше замечал, что люди поют о сражениях только в дни мира:

«Шесть отважных воинов в дом с войны идут, Пять прекрасных девушек под окном прядут, Летят четыре лебедя, и встает рассвет… Клевера трилистники — лучше сена нет»…

Они пели очень тихо, на мотив, который был одновременно угрюмым и веселым; устремив глаза на проходящую внизу дорогу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39